Элифе Красничи: "Историография албанских косоваров представляет собой описание долгой истории угнетения, в результате она сосредоточена на политических нарративах"

 

Рубрика: Проблемы национальной памяти.

 

Ландшафты памяти в (пост)Югославии.

 

Редакторы раздела - Милица Попович (Центр международных исследований Института политологии (Париж) и Университет Любляны) и Наталия Майсова (Университет Любляны).

 

Государство Югославия существовало дважды - как монархия и как социалистическая республика. В регионе переплелись различные исторические и религиозные традиции и государственные режимы – это породило множество несходных политических образований и, соответственно, множество политических и национальных/этнических идентичностей. В период социализма в Югославии была осуществлена радикальная модернизация, приведшая к беспрецедентному развитию страны. Распад социалистической республик, начался в ходе кризиса 1980-х и продолжился во время войн 1990-х. В январе 1992 Социалистическая Федеративная Республика Югославия прекратила существовать. Гибель югославского государства не означает, что югославская идея или югославская память окончательно исчезли. В эпоху, отмеченную «политическим злоупотреблением властью и в величайшей степени несправедливыми процессами приватизации» (Dolenec 2013: 7), каждое из семи государственных образований (Босния и Герцеговина, Северная Македония, Сербия, Словения, Хорватия, Черногория и Косово[1], возникших на обломках Югославии, обнаруживает особый ландшафт памяти, изобилующий внутренними сражениями, в ходе которых позиции сторон иногда сближаются, а иногда расходятся, в результате чего формируется сложная сеть внутри-югославской памяти. 

Согласно наблюдению Кэтрин Бэйкер о том, что «национализм был инструментом, а не причиной» (Baker 2015: 129), (пост)югославская память продолжает вести диалог, преодолевая границы (пост)югославских государств. Хотя в этой серии интервью авторы исходят из перспективы отдельных республик, это ни в коем случае не означает нашего согласия с тем, что (пост)югославская память больше не работает в качестве одного из «узлов памяти» (nœuds de mémoire, Rothberg 2009) и не производит новые солидарности, а также новые возможности для мысли и действия.

Перед вами очередное интервью с ведущими исследователями памяти, в каждом из которых обсуждается политика памяти в одной из (пост)югославских республик. По мере подготовки они будут публиковаться на сайте журнала «Историческая экспертиза». В печатной версии журнала они будут собраны вместе в качестве отдельного раздела, что позволит представить всеобъемлющий обзор современного состояния ландшафтов (пост)югославской памяти.

М.П. и Н.М.

 

Элифе Красничи

 

 

  1. Косово

Интервью с доктором Элифе Красничи, Грацский университет (Австрия).

Вопросы и введение доктора Наталии Майсовой.

Любляна-Грац, 22.05.2020.

Abstract: In Kosovo, the youngest (post-)Yugoslav state, the struggle over heritage, memory, and visions of the future is often simplified into the byproduct of centuries of conflict between the Serbian and Albanian communities and the legacy of the Kosovo war of 1998-1999. However, divergent narratives thrive in each of these communities too, reflecting the complexities of local history and historiography, and complicating the reconciliation process. In the following interview, anthropologist Dr Elife Krasniqi discusses the current debates on Albanian collective memory, identity, and history in Kosovo with a special focus on the potentialities of re-assessing the history and memory of Kosovo within the frameworks of anthropology, gender studies, and oral history.

Резюме: Косово является самым юным из (пост)югославских государств. Поэтому борьба за наследие, память и видение будущего часто представляется здесь слишком прямолинейно и низводится до побочного продукта векового конфликта представителей сербской и албанской общин и наследия Косовской войны 1998-1999. Тем не менее, в каждой из общин также присутствуют несовпадающие друг с другом нарративы, в которых отражаются сложные моменты как местной истории и историографии, так и процесса примирения в Косово. В данном интервью доктор Элифе Красничи рассматривает современные дебаты по поводу коллективной памяти и идентичности косовских албанцев (косоваров) и истории Косово. Особое внимание уделяется пересмотру местных истории и памяти с точек зрения антропологии, гендерных исследований и устной истории.

Key words: Kosovo, memory politics, gender studies, divided societies, myth-building.

Ключевые слова: Косово, политика памяти, гендерные исследования, разделенные общества, мифостроительство

 

Два десятилетия спустя после Косовской войны (1998-1999), которая завершилась иностранной интервенцией и учреждением Миссии Организации Объединенных Наций по делам временной администрации в Косово в бывшей югославской автономии. Сегодня Косово является частично признанным государством и эксперты подчеркивают, что долгий процесс примирения между Косово и Сербией, хоть и далек от завершения, но не является безнадежным (Baliqi 2017; Miletić 2019). В самом деле, после провозглашения независимости в 2008 число случаев сербско-албанского этнического насилия резко снизилось, в то время как переходная экономика Косово медленно растет (Tërstena et al. 2019). Вместе с тем Косово остается непростым случаем для исследователей – экспертов в области миротворчества и специалистов других социальных дисциплин, чьи исследования свидетельствуют о тяжелых последствиях языковых конфликтов и затруднениях, возникающих в международных отношениях.

В отличие от других (пост)югославских государств Косово не имело статуса республики в составе Социалистической Федеративной Республики Югославия. До националистического вмешательства под руководством Слободана Милошевича, начавшегося в 1989, Косово, как и Воеводина, имело статус автономного края (1945-1963) и социалистического автономного края (1963-1990). Согласно югославской конституции 1974 права краев были близки к правам республик, но конституционные поправки 1989, инициированные Милошевичем, ограничили эти права.

Ответом косовских албанцев на это изменение статуса стало провозглашение суверенитета в сентябре 1992. Новая республика была признана только Албанией. Избранный только косоварами в мае 1992 президент Ибрагим Ругова был сторонником ненасильственного сопротивления Сербии. Армия освобождения Косова (АОК), ставившая задачей обеспечение безопасности, имела преимущество перед сербской[2] полицией. Ответом сербской полиции и армии стали этнические чистки, включая убийство семьи Яшари (Jashari). Убийство примерно 60 членов семьи одного из создателей АОК Адема Яшари привело к формированию вокруг его имени культа мученика.

Косовская война закончилась в результате трехмесячных бомбардировок Республики Югославия силами НАТО в 1999. Резолюция 1244 Совета безопасности ООН от 10 июня 1999, принятая после вывода сербских войск, гарантировала автономию Косово в рамках Республики Югославия в качестве временного состояния на пути к независимости. При этом Косово было превращено в международный протекторат. Была учреждена Временная администрация ООН и введены руководимые НАТО миротворческие силы (КФОР). Международные гаранты настаивали на том, что будущий статус Косово будет определен в соответствии со «стандартами до статуса». Под этим подразумевалось, что Косово может получить суверенитет после того, как в стране будут установлены межэтнический мир, демократия и рыночная экономика (Ingimundarson 2007, 95).

Многочисленные исследователи отмечают, что подобные ожидания в пост-конфликтном регионе, где противостоящие стороны руководствуются несовместимыми интерпретациями прошлого и будущего, были проявлением идеализма (Ingimundarson 2007; Zupančič and Pejić 2018). Жестокие преступления армии и полиции, а также парамилитарных структур, совершенные в годы войны, привели к этническому противостоянию косовских албанцев и сербов. Это привело к насилию в отношении сербского населения, к эмиграции тысяч сербов, а также к разрушению косоварами сербских мемориалов и памятников культурного наследия (Bieber 2002, 105).

Этнические конфликты послевоенного периода были усугублены неспособностью международного сообщества найти дипломатически нейтральное решение по поводу статуса Косова, способное удовлетворить все стороны. Это привело к одностороннему провозглашению независимости от Сербии в 2008, признанному на сегодня 116 членами ООН[3]. Международные институты, включая ООН, НАТО, ЕС и ОБСЕ, сохранили свои миссии в новом государства с целью обеспечить мир, развитие демократических институтов и гражданского общества, а также в связи с тем, что отношения между албанским большинством и сербским меньшинством, в основном проживающим в северной части Косово, остаются напряженными и обе стороны продолжают бороться за собственное параллельное управление, играя на противоречиях международных игроков.

 «Согласно опросу по поводу восприятия переходной юстиции в Косово, проведенном Программой развития ООН (United Nations Development Programme), большинство респондентов считают свою этническую группу главной жертвой преступлений и нарушений прав человека во время войны. Хотя большинство представителей всех этнических общин считают, что все военные преступники должны быть наказаны, при этом более 70% косоваров и более 40% косовских сербов не склонны думать, что представители их этноса совершали военные преступления» (Baliqi 2017, 12).

Косово остается спорным символом, восходящим к мифам о битве на Косовом поле 1389, которая знаменует историческую преемственность сербского государства и духовного наследия сербского народа[4]. В то время как итоги и последствия этой битвы остаются предметом сомнительных интерпретаций, ее символическое значение продолжает играть важную роль в национальной истории сербов и косоваров и по сей день эксплуатируется политиками с обеих сторон (Di Lellio 2009; Ejdus and Subotić 2014; Kočan 2019).

Недавние, прагматические по большей мере, усилия двух сторон двигаться в сторону примирения, воплощенные, в том числе, в Брюссельском соглашении 2013, привели к тому, что Сербия признала власти и администрацию (но не суверенитет) Косова, с целью обеспечить позицию Сербии в процессе вступления в ЕС. В то же самое время  противоположные мнения о прошлом, настоящем и будущем Косова продолжают высказываться в ходе горячих дискуссий, идущих под прикрытием политического прогресса. Наследие Армии Освобождения Косова продолжает процветать в косоварской политике в рамках Демократической партии Косова (Partia Dekokratike e Kosovës - PDK) и Альянса за будущее Косова (Aleanca për Ardhmërinë e Kosovës - AAK). Оценка двусмысленного социально-политического климата, данная Ингимундарсоном в 2007, не утратила своей актуальности: «С одной стороны, этнонационалистический дискурс, разделяемый и декларируемый политической элитой косоваров, в значительной мере зиждится на понятиях национального строительства, возникших в девятнадцатом веке. Среди них: претворение мифов славного прошлого и продолжающаяся борьба за независимость, подчеркивание героизма, самопожертвования, мученичества и травмы. С другой стороны, албанский национализм включен в постмодерное видение гражданской нации, основанное на идее о том, что независимость Косова может быть надежно обеспечена только наднациональными “Евроатлантическими структурами”, т.е. Европейским союзом и НАТО» (Ingimundarson 2007, 95).

Подобно всему (пост)югославскому пространству этнонационалистические нарративы, которые подчеркивают многовековую национальную идентичность косоваров и сопровождаются тропами самопожертвования, мученичества и страдания, процветают в учебниках, государственной практике коммемораций и политическом дискурсе (Baliqi 2017). Лишенные в стратегических целях ссылок на культурное и религиозное исламское наследие (Ingimunardson 2007, 101) они подпитывают неолиберальную экономическую модель, отвечающей прагматическим интересам политических элит, которые негласно отказываются от усилий по построению более прозрачной и прочной социальной модели. Подчеркивание этнических конфликтов и национальной борьбы скрывает глубокие и и давние исторически проблемы, связанные с классовым и гендерным неравенством (Baliqi 2017; Zdravković-Zonta 2009).

Косово является самой молодой (средний возраст согласно переписи 2011 – 27 лет) страной Европы с высочайшим уровнем безработицы среди молодежи: «По причинам длительной межэтнической вражды, опыта военной травмы, отсутствия переходной юстиции и неумения работать с прошлым, современной молодежи присущи этнонационалистические тенденции и высокая политизация» (Baliqi 2017, 11).

Поэтому борьба за наследие, память и видение будущего не является исключительно конфликтом между сербской и албанской общинами; несовместимые нарративы, которые расцветают внутри данных общин, образуют клубок противоречий, отзывающихся в настоящем. Совместные инициативы исследователей, такие как «Книга памяти Косова»[5], играют в этом смысле чрезвычайно важную роль. Используя методы устной и визуальной истории, исследовательские организации стремятся документировать и сохранить знание о местной истории во всей ее сложности. Использование критических теоретических подходов, от идеологической критики до гендерных исследований, позволяет обнаружить и сделать общим достоянием альтернативные нарративы, которые могут внести вклад во все вышеназванные аспекты кропотливого процесса примирения.

В данном интервью доктор Элифе Красничи сосредоточена на этих потенциальных нарративах. Она включает их в исторический и институциональный контекст, тем самым расширяя понятия национальной идентичности и идентификации. Красничи является антропологом, активистом женского движения и писателем. С 2018 она преподает и проводит исследования в Институте истории и антропологии Юго-восточной Европы Грацского университета. Она является сооснователем и бывшим главой «Альтер Хабитус» - Института феминистских исследований общества и культуры в Приштине (2009-2010; 2016-2018). В центре ее научных интересов социальная и визуальная антропология и социальная история. Ее докторская диссертация посвящена изучению семьи и патриархальных отношений в Косово с середины двадцатого до начала двадцать первого века. Ее нынешний исследовательский проект посвящен вопросам расы, власти и семьи на Балканах, в рамках которого она прослеживает жизнь чернокожих в различных местностях Балкан в конце девятнадцатого – начале двадцатого века, уделяя особое внимание жизни домашней прислуге и нянек.

 

  1. Как писатель, активист и исследователь вы выдвигаете на первый план важные и глубоко укоренившиеся формы неравенства, в том числе гендер, и их не бросающееся в глаза, но ощутимое воздействие. Говоря о Косове как молодом государстве, вы отмечаете, что его историография и политика памяти основаны на обосновании длительного проживания албанцев на данной территории и их права на государственность. Какие неравенства скрыты в этом нарративе?

Ведущие направления косоварской историографии в целом игнорируют гендер и стараются не замечать вопросы классового неравенства. Подобные умолчания и их причины могут сообщить нам много важного. Прежде всего, это говорит нам о контексте, в котором работают албанские исследователи. Например, Институт албанистики был открыт в 1953, закрыт в 1955 и вновь открыт год спустя после отставки Александра Ранковича в 1966[6]. Тогда же в 1967 был открыт местный Институт истории. В 1969 был открыт Университет Приштины, который до 1999 был единственным университетом на территории Косова, а также единственным в Югославии, где преподавание велось на албанском языке. Необходимо помнить, что до отставки Ранковича Косово жило в состоянии жесткого политического угнетения и нищеты. После Второй мировой войны югославские власти, в разные периоды разными способами, осуществляли давление на ксоваров. Экономические меры, например, включали принудительные поставки продовольствия. Правда, такая экономическая политика до 1952 проводилась на всей территории Югославии (Horvat 1970). В рамках этой политики крестьяне вне зависимости от уровня их достатка должны были сдавать весь урожай местным властям для последующего равного распределения. В коллективной памяти Косова этот период отмечен как время голода и насилия (Krasniqi et al. 2016). Среди репрессивных мер, которые до сих пор вызывают болезненные воспоминания, выделяется акция по сдаче властям оружия. Хорватский экономист ссылается на доклад Комиссии по реорганизации Службы государственной безопасности, где описываются методы, которыми отбиралось оружие: людям угрожали, избивали, загоняли зимой в воду, держали в холодных помещениях, калечили и даже убивали. Часто албанцы были вынуждены покупать оружие и сдавать властям в надежде, что это избавит их от насилия. Доклад также сообщает, что эти акции были направлены преимущественно против албанцев, многие из которых были вынуждены бежать в Турцию, но они также не обошли стороной сербов и черногорцев (Horvat 1989, 92).

Давление на албанцев, вынуждавшее их бежать в Турцию (или Албанию), наиболее прямолинейно и жестоко осуществлялось в ходе аграрных реформ и колонизации Косова еще в межвоенный период (Obradović 1981, 184-192)[7]. Миграция/перемещение югославских мусульман в Турцию регулировалась соглашением между Тито и турецким министром иностранных дел Мехметом Фуатом Кёпрюлю (Mehmet Fuat Köprüllü) и действовало, по меньшей мере, до отставки Ранковича.

В период, когда должность руководителя Государственной секретной службы (Uprava državne bezbednosti – UDB) занимал Ранкович, эта служба занималась надзором за повседневной жизнью албанцев. Например, если косовар покупал албанскую ежедневную газету «Рилиндья» (Rilindja), этот факт заносился в его досье, которое вели сотрудники секретной полиции (Reuter 1982, 44-5. Цит по: Malcolm 1998, 327).

В то время как современные исследователи обращают внимание преимущественно на историю политических преследований косоваров в период социалистической Югославии, необходимо отметить также и экономическое давление, прежде всего с точек зрения гендерного и классового неравенства. Несмотря на то, что со второй половины 1960-х в Косово направлялись значительные инвестиции, уровень жизни в Косово во весь период после Второй мировой войны был ниже, чем в других частях Югославии. Так после окончания войны лишь 2.6% косовских семей снабжались электричеством. Но и в середине 1960-х более 70% территории Косова оставалось без электричества (Maxharri 1985, 3-4). Уровень здравоохранения также был чрезвычайно низок. По данным журнала социального обеспечения «Трибуна» в 1974 один врач общей практики приходился на 10 589 жителей и один фельдшер на 15 702 жителей. На все Косово были два эпидемиолога. В 1975 лишь 225 населенных пунктов, где проживало 46.3% населения, располагали центрами здравоохранения, остальные жители должны были обращаться за медицинской помощью за пределами их поселений (Трибуна. 15 декабря 1977). В так называемый «золотой период» 1970-х происходило значительное развитие провинции, но процесс этот был неравномерным и поэтому положительно влиял на жизненные траектории далеко не всех косоваров и углублял классовое расслоение. Большинство обитателей сельских районов Косова были лишены, тех возможностей, которые были доступны людям, находившимся на более высоких уровнях классовой иерархии, например жителям Приштины. Дети образованных родителей, служивших в государственных учреждениях Приштины, имели большие жизненные возможности в сравнении с остальными. С середины 1960-х денежные переводы также становились важным источником доходов тех, кто имел родственников-мигрантов.

В западной части Косова - Пежа (Peja), Гжакова (Gjakova), Призрен (Prizren) на юге и Митровица (Mitrovica) на севере - партизанское движение в годы Второй мировой войны было особенно активным (Ströhle 2016). После войны люди из этого региона имели больше возможностей занять должности в аппарате управления. Более того в названные города и Приштину вкладывали больше средств, чем в другие населенные пункты, такие как Дреница (Drenica, в центральном Косове, где в 1998 началась Косовская война). В этом смысле социализм не вел к равному распределению благосостояния и возможностей[8].

Все это влияет на восприятие прошлого разными людьми. Меньшинство албанцев, которые были облагодетельствованы социалистическим режимом, вспоминают об Югославии с ностальгией, так как это было время, когда они радовались тому потребительскому стилю жизни, который сложился в стране в 1970-х. Сельское население имеет другой опыт, их память не связана с государством и его благодеяниями. В этот период не только не возник средний класс, но даже более-менее обеспеченный нижний класс, который бы состоял из обитателей сельской местности (Ströhle 2016).

 

  1. Вы упомянули об исходе тысяч косоваров в Турцию. В научной литературе этот процесс именуется и «изгнанием» и «миграцией». Эти понятия не являются синонимами. О чем все-таки, по вашему мнению, идет речь в данном случае?

Большинство албанских историков и исследователей косовской коллективной памяти определяют этот тип миграции и как «перемещение» (shpërngulje) и как «изгнание» (dëbim)[9]. Контекст, в котором индивиды или семьи уезжали в Турцию, подобен опыту мусульман из Македонии, тщательно изученному Бурку Акан Эллис (Ellis 2003). Она не рассматривает волну миграции, начавшуюся в 1953, как принудительную миграцию. Тем не менее, перечислив различные виды давления, вынуждавшие людей покинуть страну, она утверждает: «Все эти “сигналы”, посылаемые мусульманам, давали понять об уязвимости их положения в Югославии и усиливали их убеждение о необходимости эмигрировать в Турцию» (Ellis 2003, 54-55). Рассматривая положение косовских албанцев, Эдвин Пезо использует те же аргументы, доказывая, что эмиграция в этот период не может рассматриваться как организованная государством принудительная миграция. В то же время он признает, что существовали различные виды политического и экономического давления (Pezo 2018). Эти, используя термин Эллис, «сигналы» по воспоминаниям моих собеседников, с которыми я общалась в ходе написания диссертации, имели экономический, политический и психологический характер. Экономическое давление включало, в частности, закрытие магазинов, принадлежавших албанцам, а также лишение их других источников существования. Политическое давление включало похищения среди ночи, допросы, тюремное заключение, пытки и т.д. Психологическое запугивание со стороны властей приводило к созданию общей атмосферы страха и незащищенности.

Получить документы для миграции в Турцию не составляло труда. Надо было только подтвердить свою турецкую идентичность. Это было несложно для шехирли (şehirli – по-турецки городские жители), тех, кто жил в городах долгое время и использовали османский турецкий язык в повседневной жизни[10]. В ряде случаев эти документы могли без особых проблем получить и сельские албанцы, которые не говорили по-турецки. Тут действовал принцип домино. Достаточно было одной влиятельной семье из какой-нибудь махалле (mahalle - сообщество соседей по-турецки) уехать, многие следовали этому примеру. Этот тренд соответствовал общей политике государства в отношении османского наследия. Коммунистические идеи модернизации, проводившейся под лозунгом: «Разрушай старое, чтобы расчистить место для нового», - содействовали разрушению многих зданий османский периода в старых частях городов, где жили шехирли (Çarkagjiu 2011, 53-54). Шехирли, рассматриваемые государством в качестве нежелательных носителей османского наследия, наблюдали за разрушением привычной среды обитания и отъездом соседей, и также начинали собираться в дорогу, а за ними следовали многие сельские жители. В это время образованные люди, учителя и особенно политические активисты, которые требовали образования на албанском языке и права вывешивать албанский флаг, считались националистами. Они и члены различных подпольных движений подвергались преследованиям, тюремному заключению и насилию. В этих условиях, по моему мнению, соглашение Тито-Кёпрюлю оставляло для косоваров единственный выход из ситуации государственного угнетения и насилия. Я, наряду с Пезо, использую подход социолога Энтони Ричмонда, который утверждал, что решение покинуть свой дом может быть либо проактивным, принятым по экономическим или культурным мотивам, либо реактивным – последствием политического или социального угнетения, принятым в состоянии паники (Richmond 1988, 17). Я считаю, что решения отправиться из Косово в Турцию в большинстве случаев носили реактивный характер, хотя принимались и, не столь многочисленные, проактивные решения. Эти практики нельзя приравнять к изгнанию, т.е. принудительным перемещениям албанцев из Косова, которые имели место в 1999, тем не менее, нельзя называть их свободными миграциями. Я склонна именовать этот процесс (за отсутствием лучшего понятия) обусловленной миграцией (conditioned migration).

Важным элементом обсуждаемого вопроса является межпоколенческая память. Историк Мемли Красничи, спросил Эмина Битичи (Emin Bytyçi, 1930 г.р.), почему он уехал в Турцию в 1964, когда силовые государственные акции, например, по отъему оружия уже не проводились? Битичи ответил, что люди продолжали бояться, что нечто подобное может повториться, поскольку «они помнили недавний опыт» Под этим подразумевался страх повторения пыток, которым члены его семьи, наряду с другими албанцами, подвергались после Второй мировой войны (Krasniqi at al., 2016: 299, 304-307). Поэтому вопросы травмы и межпоколенческой памяти должны стать необходимой частью данной дискуссии. В марте 1999, когда почти миллион албанцев были депортированы сербскими силами в Македонию и Албанию, на почти обезлюдевших землях и в лагерях беженцев особую актуальность приобрела память о перемещениях и изгнании старших поколений албанских семей.

 

  1. Ваше исследование памяти оспаривает ряд устойчивых исторических тропов, относящихся к социальной организации и социальной динамике Косово. Каким образом антропология может внести вклад в корректировку исторических нарративов?

Югославская историография и, в какой-то мере, другие дисциплины, изучающие албанцев, обращаясь к таким проблемам, как права и свободы, включение и исключение, центр и периферия и т.д., используют дискурсы колониализма и культурного расизма.  В ходе исследования косовской семьи, я внимательно читала работы известного хорватского антрополога Веры Эрлих, изучавшей причины, по которым албанская семья осталась последней задругой[11] на территории Югославии (Erlich 1976). Опираясь на работы социолога Рудольфа Биканича (Rudolf Bićanić) и историка Траяна Стояновича (Traian Stoianovich)[12], Эрлих доказывает, что на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков политические и экономические перемены привели к фактическому исчезновению задруги в Югославии (Erlich 1966, 48-49; 153-154). Эрлих приводит следующие причины сохранения задруги среди албанцев: ислам, верность традициям, кровная месть и приверженность османскому наследию (Erlich, 1976). Первым в данном случае возникает вопрос, почему экономические и политические факторы не сыграли в Косово той роли в разрушении задруги, которую они сыграли в других частях Югославии? Эрлих считает, что в Косово сказалась неграмотность населения, вызванная «частично нехваткой школ, а также враждебностью [албанцев] к светскому школьному обучению. <…> Наряду с экономической отсталостью это грустное наследие Османской империи» (Erlich, 1976: 248). Данное объяснение использует не только язык культурного расизма, но и не принимает в рассчет ряд очевидных фактов. Албанские исследователи, в отличие от Эрлих, считают, что совместное ведение хозяйства албанцами было законсервировано, благодаря, прежде всего экономическим и политическим факторам. При этом они согласны с ней, что традиции и обычаи также сыграли свою роль (Krasniqi 1979; Rrapi 1995). Мои этнографические наблюдения в области Опожа (Opoja), расположенной в южном Косове, свидетельствуют, что указанный Эрлих фактор кровной мести не свойственен местному населению. Ни один из стариков, которых я интервьюировала, не слышал, не говоря уже о личном участии, об этом обычае. Следовательно стереотипное представление о том, что всем албанцам присуща традиция кровной мести не получает эмпирического подтверждения. Относительно утверждения Эрлих: «Албанцы продемонстрировали, что ислам и задруга совместимы» (Erlich 1976: 246), - необходимо привести мнение албанского социолога Гьергья Ррапи, высказанное в 1970-х (опубликовано в 1995), что задруга преобладает также среди албанцев-христиан и число членов общины в данном случае было обычно больше, чем у мусульман (Rrapi, 1995: 88). По поводу образования необходимо сказать, что в 1970 албанские семьи, даже в таких удаленных районах как Опожа уделяли огромное внимание образованию своих детей (Krasniqi, 2018). После открытия Университета Приштины туда записалось огромное число косоваров, включая женщин. Деян Йович показывает, что в конце 1970-х каждый третий косовар был охвачен университетскими программами (Jović 2009), что противоречит утверждению Эрлих о враждебности албанцев к обучению. Бурный рост образовательного уровня внес вклад в рост эмансипации, вовлечение молодежи и женщин в социальные, политические и культурные формы деятельности. Кроме того Эрлих совершенно не уделяет внимания образованию албанцев в эпоху Королевства Югославии. Тогда албанские школы, учрежденные в период австрийской оккупации (1915-1918), были закрыты (Schmitt 2012, 143) или переведены исключительно на сербский язык обучения (Malcolm 1998, 267). Лишь несколько начальных мусульманских школ (Ramet 2006, 47-48) и частных «турецких школ» получили разрешение на преподавание при условии, что оно будет вестись на турецком языке (Malcolm, 1998: 267). Запрет албанских школ шел рука об руку с отрицанием этнической и национальной идентичности албанцев (Malcolm, 1998: 268-269).

 

  1. Какие изменения произошли в научных исследованиях косовской проблематики после Косовской войны? Каковы сегодня отношения между наукой и политическим активизмом?

После войны 1998-1999 историописание, а также различные манифестации коллективной памяти, такие как мемориалы и памятники, посвященные этой войне, приобрели популярность. После 1999 стало возможным свободно писать о притеснениях и жестокостях, совершенных югославскими и сербскими властями против албанцев. В то же время в Косово происходил бурный процесс воплощения разных видов коллективной памяти. Исторические исследования и историография в Косово продолжают рассматривать гендерные отношения с традиционной точки зрения. В этом смысле исторические нарративы позволяют увидеть с помощью каких концепций и каким языком осмысливается гендер. Становится очевидным, что за пределами феминистских исследований женщины и мужчины описываются по-разному. Женский активизм, вклад женщин в политику, историю и общественную жизнь практически не освещается, несмотря недавний прилив общественного интереса к этой части истории.

В тех случаях, когда в исторических исследованиях и учебниках воздается должное роли отдельных женщин в национальном и государственном строительстве, нарратив остается в патриархальных рамках, где важную роль играет материнство. Письменные и телевизионные нарративы истории стремятся описывать женщин как «мать этого героя», «сестра этого видного политического заключенного» и т.д., не придавая значения тому, что многие матери и сестры сами были политическими активистами. Язык описания активизма женщин вращается либо вокруг их семейного статуса (мать, сестра), либо подчеркивается их «мужественный» характер, с помощью таких выражений как «она сражалась как мужчина» и т.д.

В середине 2000-х я исследовала роль женщин в подпольном движении сопротивления 1960-х – 1980-х, которое получило общее наименование «Илегалья» (Ilegalja – нелегальность). Эти подпольные группы действовали, по меньшей мере, с 1950-х. Эти десятилетия отмечены несколькими волнами противостояния угнетению со стороны югославского и сербского режимов. Подпольный характер движения ставит серьезные эпистемологические, теоретические и методологические проблемы перед его исследователями. Женщины выполняли в составе Илегальи разные функции: от курьеров до членов руководства. Для того, чтобы оценить и изучить их вклад в национальное освобождение и в государственное строительство, необходимо осмыслить, какие последствия влекло участие в подпольном движении, каков был его характер и каким был опыт его участников. Исследования подобного рода должны сочетать различные методы и междисциплинарные подходы. В большинстве случаев до нас дошла скудная информация о роли женщин в подпольном движении. За пределами феминистских исследований, в большинстве работ по истории Косова обнаруживается недостаток нюансированного (критического) подхода к прошлому, к многообразию его измерений, включая гендер и класс.

Революционные для определенных исторических периодов поступки женщин, такие как отказ от замужества и решение учиться в школе, часто остаются за пределами внимания исследователей и сохраняются в памяти в виде анекдотов, пересказываемых родственниками и знакомыми. Малое внимание косовской историографии к социальной истории и преобладание истории политической обусловлены долгой историей угнетения, которая приводит к сосредоточению на политических нарративах. Такой подход к прошлому отражается на понимании гендера, согласно которому в трудах большинства историков женщины рассматриваются в рамках семьи и родственных отношений, а мужчинам приписываются героические качества. Сам язык описания красноречиво демонстрирует позицию исследователя. Включение феминистской точки зрения могло бы предоставить иные подходы к производству знания о власти и позиционировании относительно власти. Проблема такого включения не является особенностью Косова и Балкан. Это гораздо более широкая проблема, как нам уже более ста лет постоянно напоминают международные феминистские (особенно постколониальные) исследования.

Феминистские группы и неправительственные организации Косова, такие как Центр косоварских гендерных исследований и Косовская женская сеть, уже поднимали вопросы, связанные с гендерным перекосом в текстах, предназначенных для школьного обучения, а также с дискриминацией женщин в общественной и семейной жизни. Летняя школа Университета Приштины, проводимая в рамках программы Центра гендерных исследований (основанного и руководимого исследователями феминизма Нитой Лучи (Nita Luci), Линдой Гусия (Linda Gusia), Вжоллкой Красничи (Vjollca Krasniqi)) включает методологические курсы по этой проблеме. Как и везде огромные усилия приводят лишь к медленному прогрессу и исследователи феминизма пока редко занимают ключевые позиции в научных институтах. Деятельность Центра гендерных исследований как инновационного пространства для междисциплинарных и гендерных исследований сопряжена с постоянной борьбой и переговорами. Необходимо отметить, что возможность преподавать и исследовать гендерные и феминистские проблемы, обеспечивается тем, что исследователи-феминизма являются сотрудниками таких кафедр как социология и антропология.

 

  1. В чем, по вашему мнению, состоит специфика современной политики памяти в Косово в сравнении с остальным (пост)югославским пространством?

По мнению Флориана Бибера, ключевой вопрос состоит в том, что «герои, одного народа являются врагами» или военными преступниками, в глазах представителей другого народа (Bieber 2014). Несколько инцидентов в Сербии и в Косово в 2013 обнаружили незатухающие постконфликтные противоречия, порожденные войной 1998-1999. В январе 2013 сербская полиция демонтировала памятник албанским мученикам – членам парамилитарного формирования Освободительная армия Прешева, Медведжи и Буянока (алб.)/Буяноваца(серб.) (Ushtria Çlirimtare për Preshevë, Medvegjë dhe Bujanoc – UÇPMB), установленного в ноябре 2012 в сербском городе Прешева. Уже на следующий день Косовская ассоциация ветеранов войны снесла в ответ памятник социалистического периода в городе Витине (Viti) в восточном Косово. Данный случай нельзя назвать  типичным для Косова, тем не менее, многие памятники периода социализма разрушены, порой исключительно потому, что они были заброшены и пришли в негодность. Этот пример указывает на то, что в представлениях албанцев сербский национализм и югославский федеративный социализм сливаются в процессе построения образа «врага». Месяцем позже албанцы Буянока/Буяноваца, расположенного в Южной Сербии, протестовали против установки памятника сербскому полицейскому, который погиб в Косово в 1999. Эти случаи показывают, что напряженные отношения между двумя странами распространяются и на памятники[13]. Коллективная память поляризуется не только во вне, но и внутри Косова, выражением чего являются выступления членов гражданского общества и художников, которые выступают против разрушения и политизации памятников социалистического периода, представляющих художественную ценность. Так в 2017 муниципалитет Гилана (Gjilan), расположенного в Восточном Косове, при поддержке Лиги историков Косово «Али Хадри» (Ali Hadri), решил переместить памятник социалистического периода[14], чтобы на его прежнем месте воздвигнуть памятник национальному герою Идризу Сефери (Idriz Seferi, 1847-1927). Организации гражданского общества и художники Гилана организовали протест и подписали петицию против этого решения. Они аргументировали это тем, что памятник социалистического периода является частью городской коллективной памяти и обладает художественной ценность. Протестующие также призвали муниципалитет привлекать общественность к широким дискуссиям по подобным вопросам[15].

Цифровая эпоха приводит к появлению различных конкурирующих нарративов и голосов. Несмотря на это, коллективная память Косова формируется, прежде всего, правительством и другими представителями власти, а также силами международного сообщества. Международное сообщество без особого успеха стремится денационализировать коллективную память Косова (Ingimundarson 2007). День албанского флага, например, не является государственным праздником Косово. Тем не менее, люди его широко отмечают, усматривая в нем символ широкой албанской этнической и национальной идентичности. На официальных церемониях используется сине-желтый косовский флаг с шестью звездами, символизирующими различные этнические группы, проживающие в Косове. Он был специально разработан, с целью исключить любые этнические интерпретации. В этом смысле он напоминает флаг Боснии и Герцеговины.

Государственное угнетение со стороны югославского и сербского государств и война не оставляют заметного места для ненационалистической памяти. Албанская политическая элита Косова сформировала откровенно националистическую память, в которой мученики и герои поминаются в гораздо большей мере, чем, скажем, жертвы войны (Weller 2009). Вопреки высокой степени вовлеченности государства в процессы мемориализации и формирования коллективной памяти существуют и независимые инициативы. Примером этому служит Музей Фердонии Черкези (Ferdonije Qerkezi) в Джяковице (Gjakovë), расположенном на Юго-Западе Косова. 27 марта 1999 полиция похитила мужа и четырех сыновей Фердонии, двое из которых считаются пропавшими без вести. Черкези не хотела ничего менять в доме и, в конечном счете, превратила его в музей, открытый для посетителей. 14 июня 2016 муниципалитет Джяковицы, который в тот момент возглавляла женщина-мэр Мимоза Кусари (Mimoza Kusari), объявил дом Фердонии домом-музеем (shtëpi muze) и установила на нем мемориальную доску с надписью: «Традиционный дом семьи Черкези, исторический музей событий 1999»[16]. С прошлого года негосударственные аспекты мемориализации, включая семейную память, оказались в центре моих научных интересов. Меня интересует глубинный уровень «морального обмена» между государством и семьями (например, мучеников), и как это взаимодействие проявляется в публичном пространстве.

В 2009 Институт исследований общества и культуры «Альтер Хабитус» (Alter Habitus)[17] провел исследование фокус-групп в семи различных муниципалитетах Косова, опрашивая граждан как они понимают коллективную память и переходную юстицию. Другой нашей целью было создание базы памятников и мемориалов Косова, содержащей сведения о местонахождении, заказчиках, скульпторах и архитекторах, о мучениках и жертвах, которыми памятники посвящены, их происхождении и т.д. Наши наблюдения показали, что эстетика памятников и мемориалов основана, прежде всего, на национальных символах, таких как флаг, белая албанская шапка, двуглавый орел и т.д. В городской местности заказчиками этих памятников выступали в первую очередь ветеранские организации и друзья мучеников, которые получили разрешение местных властей на строительство мемориалов[18]. После 2009, благодаря поддержке муниципалитетов, появилось больше памятников женщинам – участникам войны 1998-1999, среди которых памятники Хирё Эмини (Hyrë Emini) в городе Феризай (Ferizaj)) и Джевё Лладровчи (Xhevë Lladrovci) в городе Дренас (Drenas). Мемориал «Героиня» (Heroinat), который был создан в 2015 по инициативе бывшего члена парламента Альмы Лама (Alma Lama), представляет женское лицо, собранное из более чем 20 000 медальонов, что символизирует примерное число женщин, изнасилованных в ходе войны 1998-1999 сербскими военными и участниками парамилитарных формирований[19]. Этот памятник или точнее, то как он описывается, прежде всего, политиками, не изменяет романтический дискурс вовлечения женщин в войну в терминах материнства и самопожертвования ради нации. Важно подчеркнуть, что даже в период мира и свободы эти жертвы никогда не осмысливаются в терминах, выходящих за пределы биологии.

Кроме мемориалов, разработаны ритуалы коммеморации и возникли песни, посвященные мученикам, которые становятся частью албанского фольклора. Названия улиц переименованы в третий раз в течение двадцатого века. Последнее переименование стало ответом на де-албанизацию 1990-х. После отмены автономии Косова при режиме Милошевича в 1989 только в Приштине были переименованы более 7000 улиц, школ, организаций. Даже названия памятников были изменены с отсылками к культурным и религиозным сербским «иконам» памяти (Nushi 2000, 114). После войны 1999 сербские названия были частично заменены старыми, а частично переименованы в честь косоварских героев и мучеников, прежде всего войны 1998-1999, и в меньшей степени в честь политиков, ученых и т.д. более ранних исторических периодов. В 2014, «Альтер Хабитус» совместно с Программой гендерных исследований Университета Приштины и Форумом служения гражданскому миру[20] провел мемориальную мастерскую для студентов, в рамках которой проводилось изучение базовых понятий коллективной памяти, гендерных исследований и феминистской эпистемологии.

Новые памятники, построенные в Косово, прежде всего, подчеркивают этнический элемент войны, развернутой против косоваров. Большинство этих памятников выполнены в стиле социалистического реализма, заимствованного главным образом из Албании, поскольку заказчики поручали избранным ими скульпторам создавать памятники в близкой им эстетике, возможно, даже несмотря на то, что они ощущали, что молодым поколениям она чужда. Эта эстетика действительно не близка многим участникам фокус-групп, с которыми работали сотрудники «Альтер Хабитус», в ходе исследования 2009. Часть наших собеседников ставила под сомнение милитаристский характер памятников, часто представляющих вооруженных людей. По их мнению, несмотря на то, что речь идет о памятниках, посвященных боевым действиям, они должны способствовать миру, а не пропагандировать войну.

В политическом дискурсе Косова политика памяти формируется таким образом, чтобы капитализировать итоги войны за независимость 1998-1999. Под этим понимаются шаги по обеспечению проектов будущего политических партий, построенных вокруг интерпретаций прошлого, которые осуществляются нынешними политическими элитами. Эти образы будущего должны дать политические преимущества победителям в войне. В случае Косова речь идет о создании преимуществ для тех, кто обеспечил независимость страны. Руководимая Руговой Демократическая лига Косово (Lidhja Demokratike e Kosovës – LDK), которая выступала за мирное сопротивление, ставила себе в заслугу способность сделать косовский вопрос проблемой международного сообщества. Однако с середины 1990-х Косово в международном масштабе находилось в тени Дейтонских соглашений по Боснии и Герцеговине. После войны 1998-1999 политический ландшафт Косово определялся соревнованием Демократической партии Косово (Partia Demokratike e Kosovës - PDK) и Демократической лиги Косова, в чем отражалась определенная региональная динамика. Эти политические силы используют коллективную память как инструмент для утверждения в общественном сознании своей роли в достижении независимости с целью убедить граждан голосовать за них и позволить им оставаться у власти.

 

  1. Как эти изменения политического дискурса коллективной памяти и их разнообразные «преломления» сосуществуют в местах памяти?

На мой взгляд, мемориал в Веланье (Velanija) примечателен тем, что показывает, каким образом мемориализация может содействовать, по меньшей мере, в физическом пространстве, примирению различных идеологий и тех времен, когда эти идеологии доминировали. Мемориал, названный по расположению в пригороде Приштины Веланье, изначально был мемориальным кладбищем солдат, погибших во Второй мировой войне. Необходимо сказать, что большинство этих солдат были сербами, так как лишь немногие албанцы сражались против нацистского режима. Эта часть истории стала частью общественных дискуссий лишь недавно, благодаря таким историкам, как Мрика Лимани Миртай, которые обратились к этому вопросу. По их мнению роль косоваров во Второй мировой войне была не столь однозначной, как ее описывали ряд представителей югославской историографии, а именно как, главным образом, союзников нацистской Германии. Оливер Йенс Шмитт пишет по этому поводу: «На самом деле Косовары не хотели создать фашистское государство, но и коммунистическая идеология не была близка их традиционным представлениям. Албанцы приняли помощь от тех сил, которые предлагали им покровительство и оружие, для того, чтобы они могли сражаться против возвращения сербской администрации и этими силами были державы Оси. Понятно, что ни только во время войны, но и после ее окончания такое поведение косоваров не нашло понимания в западных столицах» (Schmitt 2012, 171). В свою очередь косовары-коммунисты присоединились к антифашистской борьбе по той же причине, они надеялись, что после освобождения получат право на самоопределение. Об этом было сказано в резолюции Совещания коммунистов Косова и Албании (среди участников были 43 албанца, 3 серба и 3 черногорца), которое состоялось в селе Буян (Bujan) в Албании 31 декабря 1943 – 2 января 1944: «Косово – это территория, населенная преимущественно албанцами (Shqiptar), которые всегда стремились объединиться с Албанией (Shqipni). Поэтому мы видим свой долг в том, чтобы содействовать реализации этих стремлений албанского народа» (Ramet, 2006: 155-156).

Часть членов Коммунистической партии Югославии (КПЮ) согласились с этой резолюцией, имея в виду, что после войны Албания станет частью Югославии (Ramet 2006: 156). Рамет считает, что КПЮ «дважды высказалась за передачу Косова Албании: в 1928, когда Тито еще не был руководителем партии и в 1940 на съезде партии в Загребе, когда Тито был генеральным секретарем» (Ramet, 2006: 155). В 1942 КПЮ искала поддержки этнических меньшинств и напоминала им об угнетении, которому они подвергались в составе Королевства Югославии. В декабре 1942 в партийной газете «Пролетер» (Proleter) Тито писал: « Мы никогда не откажемся от принципа права наций на самоопределение вплоть до отделения, провозглашенного нашими великими учителями и руководителями Лениным и Сталиным. Вопрос Македонии, Косова и Метохии, Черногории, Хорватии, Словении, Боснии и Герцеговины будет легко разрешен к общему удовлетворению, когда его возьмется решать сам народ, вступивший в борьбу с оружием в руках» (Magaš 1993, 28). Коммунисты-косовары были убеждены, что им будет предоставлено право на самоопределение. В тот период КПЮ действительно критиковала идеи унификации, но решение по этому вопросу было отложено до окончания войны (Magaš, 1993: 33-34). Хорват считает, что эти события должны рассматриваться в контексте того периода и его динамики. Он утверждает, ссылаясь на обмен письмами между КПЮ и косовским комитетом Коммунистической партии: «Из этого становится очевидным, что КПЮ не отвергло идеи, сформулированные в резолюции совещания в Буяне, потому что она открывала путь для совместной борьбы. Принцип самоопределения был подтвержден, но решение принято не было. Подчеркивалось, что законность любого политического запроса зависит от участия в общей борьбе. Важно отметить, что этот обмен письмами состоялся еще до совещания в Буяне» (Horvat, 1989: 85). Впоследствии эта «открытая возможность» была «закрыта» в том смысле, что любой, кто был заподозрен в нелояльности идее унификации, сурово наказывался югославскими властями.

Возвращаясь к мемориалу в Веланье[21], где рядом с мучениками Второй мировой войны лежат мученики Армии освобождения Косова, погибшие в ходе войны 1998-1999. В 2006 здесь был установлен мавзолей для погребения первого президента Косова Ибрагима Руговы. В 2016 вечный покой на этом кладбище нашел Адем Демачи (Adem Demaçi), который провел 28 лет в югославских тюрьмах. В этом смысле холм Веланья примирил под общим «зонтиком» освободительной борьбы, независимости и государственности сторонников различных политических идей: сторонника мирного сопротивления Ругову, участников вооруженной борьбы из Армии освобождения Косова и представителя подпольного движения Демачи.

 

  1. Какие аспекты истории Югославии вызывают повышенный интерес косовских историков и исследователей памяти?

В центре внимания большинства косовских историков по прежнему находится политическая история Косово. Особо подчеркивается угнетение албанцев в Королевстве Югославия, в Социалистической Федеративной Республике Югославия и в Сербии. Рассматриваются многочисленные заявления и планы сербского руководства, направленные против косоваров. Среди других исторических событий, которым в официальной историографии уделяется особое внимание, относятся те, что усиливают албанскую национальную идентичность косоваров и те, что рассматриваются как шаги по обретению государственности независимости: подпольное движение, студенческие демонстрации 1968, демонстрации 1981, студенческие демонстрации конца 1990-х, война 1998-1999, Армия освобождения Косово и т.д.

Эти сюжеты находятся в центре внимания таких финансируемых государством исследовательских организаций, как Институт истории Университета Приштины. В то же время ряд исследователей из Университета Приштины, а также независимые историки и интеллектуалы обратились в последнее время к периоду 1990-х. Этот период характеризовался мирным сопротивлением сербским властям, которое велось под руководством первого президента Косова Ибрагима Руговы (1944-2006) и созданной им Демократической лиги Косова. Эта первая независимая партия, созданная после 1989, стала основой так называемой «параллельной системы» самоуправления, возникшей после ликвидации косовской автономии в рамках Сербии в 1989 (Hockenos 2003, 185-187). Албанцы, изгнанные тогда с государственной службы, создали параллельные структуры образования и медицинской помощи, которые располагались в частных домах, гаражах и подвальных помещениях. До этого в ходе выступлений 1988 албанцы пытались сохранить автономию Косова в соответствии с принципами Конституции 1973 (Pula 2004, 803). Тем не менее, в 1989 Милошевич отменил косовскую автономию, после чего наступило десятилетие государственного насилия и убийств албанцев. Этот период демонстрирует, каким образом в процессе мирного сопротивления албанцев частное и публичное переплеталось между собой, когда различные сферы общественной жизни работали в обход сербских институтов. Этот период также отмечен рождением нового чувства национальной идентичности и национальной гордости албанцев. В это время в рамках национальной борьбы также оформилось женское движение (Mertus 1999). Тогда объединили свои усилия женщины, участвовавшие в подпольном движении 1960-х – 1980-х, сотрудницы местной администрации периода социализма и те, кто состоял на государственной службе в начале 1990-х. При этом не все участницы мирного сопротивления были членами Демократической лиги Косова. Часть феминисток того времени не была согласна с тем, чтобы их рассматривали как часть ДЛК. Это привело к возникновению первых женских общественных организаций Косова, которые при этом продолжали сотрудничать с женщинами, входившими в структуры ДЛК (Farnsworth, 2008; Gusia 2016, Krasniqi 2018). При этом в центре глорификации по прежнему находятся те группы, которые состояли в рядах Армии освобождения Косова. Контрнарративы или точнее индивидуальные голоса представителей гражданского общества и независимых интеллектуалов, бросающие вызов господствующим представлениям, встречают жесткую критику политических элит и дискредитируются медиа, которые работают на политические элиты.

 

  1. Как и с каким успехом группы активистов, такие как «Альтер Хабитус» полемизируют с этими нарративами?

Я считаю, что провозглашение независимости Косова в 2008 стало поворотным моментом для расширения пространства, в котором как новые исторические нарративы, так и новые интерпретации старых нарративов получили возможность бросать вызов господствующим представлениям. Работы исследователей феминизма и представителей феминистского искусства наметили новое измерение истории женщин, которое открывает путь для нового взгляда на историю Косова, включающего проблемы класса и гендера. Я отношу этот поворот к 2008, потому что в 1990-х задачи национального освобождения и государственного строительства отодвинули в тень инициативы феминисток и женских организаций. Тогда подразумевалось, что гендерное равенство по умолчанию является частью борьбы за независимость. После 2008, когда приоритеты национального освобождения стали историей, феминистки смогли создать собственное пространство для радикального протеста и теоретической контекстуализации. Это особенно заметно изнутри феминистского движения, где были созданы новые лояльности, основанные скорее на политических и идеологических убеждениях, чем на таких понятиях как нация, государство, семья и т.д. В этом смысле я признательна тому вкладу, который «Альтер Хабитус» внес в привлечение внимания академического сообщества к множеству критических подходов при обсуждении проблем политики коллективной памяти (2009-2010, 2014-2017) [22]. Кроме того в 2017 «Альтер Хабитус» стал организатором конференции, где обсуждались вопросы классовой и феминистской эпистемологии социальных движений. Это мероприятие собрало исследователей из Косова и их зарубежных коллег, чтобы впервые за многие годы обсудить различные стороны общественных движений Косова в периоды социализма и 1990-х[23].

Общественные движения традиционно рассматривались с точки зрения национальной идентичности и политических прав албанцев. Этот подход не является местной спецификой и присущ многим исследователям за пределами Косова. С помощью конференций, дебатов и других видов активизма памяти, документированных на сайте организации, «Альтер Хабитус» создала пространство, в котором ученые могут представлять и проверять на практике новые темы и направления исследования, а также развивать эпистемологию критического подхода. Общественная организация «Устная история Косова» уделяет огромное внимание персональным нарративам и их общественному воздействию и рассматривает различные вопросы истории политики, общества, искусства и т.д. Эта организация создала цифровую платформу, на которой устные воспоминания доступны в форме видео-интервью, которые транскрибированы на албанском. Кроме того «Устная история Косова» много работает с визуальной историей. В частности они курируют онлайн и традиционные выставки, где многочисленные устные интервью проливают свет на различные исторические события, например, кампанию примирения сторон, вовлеченных в традицию кровной мести[24].

 

  1. Каковы функции гендерной политики в рамках коллективной памяти Косова? Какие изменения произошли в гендерной политике за последние два десятилетия и с какой целью они осуществлялись?

Активисты и исследователи феминизма изменили способы обсуждения коллективной памяти, что повлияло на формирование активизма памяти. Одним из примеров этого является акция, осуществленная активистами феминизма 8 марта 2016 под лозунгом: «Мы маршируем, мы не празднуем». В этот день активисты, одетые в белые маски, самовольно переименовали названия ряда улиц, назвав их именами женщин – учителей, деятелей искусства, национальных героинь и т.д. В частности бульвар, названный в честь албанского национального героя Скандербега, был ими переименован в «Площадь женского сопротивления». Годом позже Программа гендерных исследований Университета Приштины и Форум служения гражданскому миру организовали обсуждение марша, который состоялся в марте 1999, когда примерно двенадцать тысяч женщин с хлебом в руках отправились в путь, чтобы оказать помощь женщинам и детям Дреницы, после убийства семьи Яшари, состоявшегося 5-7 марта 1999. В 2018 те же организации организовали памятные мероприятия по поводу годовщины женских демонстраций 1998, в том числе мульти-медийную выставку «Данные: Марш, забытый женский активизм – Косово, март 1998»[25]. Для социолога Линды Гусии, которая проводила обширное диссертационное исследование о Косово 1990-х, и была инициатором этой выставки, это была кроме всего еще и практика в сфере организации широкого обсуждения актуальных тем памяти. Подобные мероприятия важны не только в плане активизма памяти. Они также помогают исследователям наблюдать как изменяется производство знания о прошлом. Эти мероприятия не только представляют материал для исторических исследований, в том смысле, что они заполняют пробелы знания, добавляя новый материал для современного этапа историописания в Косово, начавшегося после 1999. Они также проблематизируют и нюансируют дискуссии по истории и коллективной памяти албанской нации, а также по истории женщин, не только как представительниц албанского народа, но и в феминистском ключе. Это приводит к тому, что политическая власть, которая легитимизирует как историю, так и коллективную память, вынуждена отвечать на вызовы, которые освобождают историю и память от подчинения политикам.

 

  1. Косово должно вызывать особый интерес со стороны исследователей, занимающихся т.н. югоностальгией. Могли бы вы рассказать о специфике югоностальгии в современном Косове?

Этот феномен не присутствует в Косово в том смысле в каком он проявляется в других бывших республиках Югославии. Как пишут многие авторы югоностальгия вызвана преимущественно экономическими и политическими проблемами, с которыми столкнулись бывшие югославские республики. В Косово лишь 5% участников опроса, проводившегося, проводившейся международной компанией маркетинговых исследований ИПСОС (IPSOS) в рамках проекта «Стратегии символического нациестроительства в западнобалканских государствах: намерения и результаты», выразили сожаление по поводу распада Югославии. Среди причин свою роль играют такие факторы как поколение и класс. Бедные слои населения, в большинстве своем проживающие в сельской местности, не испытывают ностальгии по поводу Югославии. Для большинства Югославия является напоминанием о том как им было плохо тогда и как могло быть плохо сейчас. У молодежи образы Югославии формируются на основе рассказов их родителей и большинство этих историй повествуют не о больших жизненных успехах, а о больших трудностях, таких как преследования стремившихся обучаться на родном языке, безработица и т.д.

Тем не менее, югоностальгия иногда возникает в ходе публичных дискуссий. Таков, например, был диспут деятелей искусств по поводу бывшего торгового центра Гёрмия (Gërmia), построенного в начале 1970-х[26]. После 1999 в этом здании располагаются различные министерства и ведомства. Музыкантам была обещана поддержка Европейской комиссии в осуществлении проекта по переоборудованию здания в концертный зал классической музыки. Художники возражают против разрушения или модернизации здания и предлагают превратить его в музей современного искусства. В ходе этих дебатов оппоненты именовали защитников Гёрмии сторонниками югоностальгии и это именование носило совсем не положительные коннотации.

Другим конфликтом, в ходе которого использовался термин «югоностальгирующий» (jugonostalgjik), были дебаты о необходимости переноса социалистического мемориала «Единство и братство» (Bashkim Vllazërim). Ассоциация ветеранов войны требует переместить мемориал и на его месте воздвигнуть памятник национальному герою войны 1998-1999 Адему Яшари. Часть жителей Приштины в основном гражданские активисты возражают против этой инициативы и обосновывают свое несогласие тем, что им дороги их детские воспоминания, когда они играли по соседству с мемориалом. Этим людям также было присвоено негативно понимаемое звание югоностальгирующих. Дискуссии по этому вопросу в социальных сетях показали, что югоностальгирующими именуют выходцев из слоя албанских функционеров периода социализма, которые озабочены лишь своими личными и семейными интересами и далеки от политических задач, стоящих перед албанцами. Считается, что это те люди, которые были облагодетельствованы, прежде всего, в период потребительского бума 1970-х.

 

  1. Что означает политика памяти для вас как писателя и как литература, наука и активизм соотносятся в вашей деятельности?

В моей литературной работе женские жизни, город и семья соединены общей нитью, именуемой памятью. Я изучаю литературные нарративы, особенно принадлежащие женщинам, которые писали в период социализма и в 1990-х, таким как Фехиме Селими (Fehime Selimi), Шукрие Гаши (Shukrije Gashi), Факете Рекша (Fakete Rexha) и т.д. Для меня они имеют значение не только с точки зрения истории литературы Косова, но также в антропологическом и феминистском смыслах. Для меня литература является местом, где работа памяти происходит через переработку личного опыта. В истории Косова опыт в значительной мере формировался под влиянием политического угнетения, войны и принуждений, ощущаемых индивидами (особенно женщинами) в тесной связи со своей национальной идентичностью. В недавнем прошлом особенно после войны 1998-1999 в Косово возникло большое число работ, основанных на воспоминаниях. Об этом, например, свидетельствует интерес людей к своему семейному прошлому, обращающихся с этой целью к изобразительным материалам. Один из методов, который я использовала при работе над докторской диссертацией, основывался на работе с фотографиями. Я просила интервьюируемых показывать свои семейные фотоальбомы. Параллельно я работала с коллекциями фотографий из Косовского управления государственных архивов. Фото из семейных альбомов и из архива рассказывают истории разного типа. В письменных материалах, как и в литературных произведениях, истории тоже рассказываются по-разному. Так при чтении сочинений, созданных активистами подпольного движения сопротивления Косово, особенно поколения 1980-х -1990-х, понимаешь, что эти произведения дают много сведений для научного исследования, особенно о включении женщин в политическую деятельность и их идеологических представлениях. Тем не менее, очень трудно балансировать между наукой, литературой и активизмом. В то время как антропология предлагает писателю множество источников для творчества, для ученого возможность писать, не отрываясь, – это роскошь, которая ему не часто доступна. Разумеется – это очень субъективно. Иногда я мучаюсь тем, что три моих роли взаимно саботируют друг друга, а иногда я чувствую себя богаче благодаря их взаимодействию. Я считаю, что наука неотделима от общественного активизма, особенно тогда, когда первая служит последнему.

 

  1. Послежний вопрос обусловлен тем, что это интервью будет опубликовано в русском журнале. Каков сегодня публичный дискурс по отношению к Российской Федерации?

Россия чаще всего упоминается в политическом контексте, особенно в связи с поддержкой, которую она оказывает Сербии. Тем не менее, в дискуссиях об искусстве, прежде всего о литературе, русская литература остается незаменимой особенно для моего поколения и людей более старшего возраста. К сожалению даже люди моего поколения гораздо лучше знают русскую литературу девятнадцатого и начала двадцатого веков, чем произведения современных авторов. Тарковский по прежнему сохраняет первостепенное значение для местных кинематографистов Феминистки Косово следили за развитием дела Пусси Райот. Для немногочисленной группы местных анархистов важной точкой отсчета являются русские анархисты девятнадцатого и начала двадцатого веков. К сожалению, в период после 1999 мне неизвестны какие-либо инициативы по культурному обмену между нашими странами, так как участие косоваров в международных мероприятиях, в частности в спортивных соревнованиях, является проблематичным, в том числе, как сообщает пресса, по причине визовой политики России в отношении косоваров.  

 

Литература

Введение

Baliqi, Bekim. 2017. The Aftermath of War Experiences on Kosovo’s Generation on the Move— Collective Memory and Ethnic Relations among Young Adults in Kosovo. In: Zeitgeschichte – Januar/Februar 2017 – 44. Jg. February 2017, p .6-19.

 

Bieber, Florian. 2002. Nationalist Mobilization and Stories of Serb Suffering: The Kosovo Myth From 600th Anniversary to the present, Rethinking History, (6) 1: 95–110.

 

Di Lellio, Anna. 2009. The Missing Democratic Revolution and Serbia’s Anti-European Choice: 1989–2008, International Journal of Politics, Culture, and Society, (22) 3: 373–384.

 

Ejdus, Filip and Subotić, Jelena. 2014. Kosovo as Serbia’s Sacred Place: Governmentality, Pastoral Power and Sacralization of Territories, in: G. Ognjenović and J. Jozelić (eds.): Politicization of Religion, The Power of Symbolism: The Case of Former Yugoslavia and its Successor States. Palgrave Macmillan. Basingstoke: 159–184.

 

Ingimundarson, Valur. 2007. The Politics of Memory and the Reconstruction of Albanian National Identity in Postwar Kosovo. History and Memory, Vol. 19, No. 1 (Spring/Summer 2007), pp. 95-123.

 

Kočan, Faris. 2019. Collective Memory and an Interpretative Approach: The Struggle over Kosovo’s Independence as an Ideational Background for Contemporary Serbia’s Foreign Policy Choices. Politička misao: časopis za politologiju, Vol. 56 No. 3-4, pp. 200-2017.

Miletić, Natalija. 2019. Kosovo: A hostage crisis. Perspectives: Southeastern 5 (2019): 3.

Tërstena, A., Mehmeti, I., & Krasniqi, S. 2019. Fiscal policy and foreign trade as a determinant of economic development – focus Kosovo. International Journal of Finance & Banking Studies (2147-4486), 8(3), 77–87.

 

Zdravković-Zonta, Helena. 2009. Narratives of Victims and Villains in Kosovo. Nationalities Papers 37 (5): 665-692, DOI: 10.1080/00905990903122891.

 

Zupančič, Rok, and Nina Pejić. 2018. Limits to the European Union’s Normative Power in a Post-conflict Society: EULEX and Peacebuilding in Kosovo. Springer.

 

Интервью

Archer, Rory. 2016. “Kosovo” on the Rakovica shop-floor (and on getting beyond the shop-floor and into the field). Between Class and Nation. Available at: https://yulabour.wordpress.com/author/roryarcher/ (27.11.2020).

Bieber, Florian. 2014. Monumental Exchange. My hero, your terrorist. Florian Bieber’s notes from Syldavia. Available at https://florianbieber.org/tag/world-war-one/ (27. 11. 2020).

Çarkagjiu, Petrit. 2011. Dealing with the past and Identity. In: Karmit Zysman and Ballsor Hoxha (eds), Considering the Future: Perspectives on Dealing with the Past in Kosovo. Prishtina: Forum ZFD.

Deutsche Welle. 2018. Serbian PM Ana Brnabic: Srebrenica ‘a terrible crime’, not genocide, Deutche Welle, 15. 11. 2018. Available at: https://www.dw.com/en/serbian-pm-ana-brnabic-srebrenica-a-terrible-crime-not-genocide/a-46307925 (27. 11. 2020)

Dorentina Kastrati & Taulant Osmani. 2017. ‘Gjilanit i zhvendoset “Panorama” gjysmë shekullore’, 10.11. 2017, Kallxo. Available at: https://kallxo.com/gjate/analize/gjilanit-zhvendoset-panorama-gjysme-shekullore/ (12.12.2020).

Ellis, Burcu Akan. 2003. "Shadow genealogies." Memory and identity among urban Muslims in Macedonia. Boulder, CO, New York: East European Monographs.

Erlich, Vera. 1966. Family in transition: a study of 300 Yugoslav villages. Princeton: Princeton University Press.

Erlich, Vera. 1976. "The last big zadrugas: Albanian extended families in the Kosovo Region." Communal Families in the Balkans. Essays by Philip E. Mosely and in his Honor (1976): 244-51.

Farnsworth, Nicole. 2008. History is herstory too. The History of Women in Civil Society in Kosovo 1980-2004. Prishtinë: Kosovar Gender Study Centre.

Gusia, Linda. 2016. Gjinia, Reprezentimi dhe Sfera Publike. Prishtina: PhD Dissertation, University of Prishtina „Hasan Prishtina”.

Hockenos, Paul. 2003. Homeland calling: Exile patriotism & the Balkan wars. Cornell University Press.

Horvat, Branko. 1970. Privredni sistem i ekonomska politika Jugoslavije: problemi, teorije, ostvarenja, propusti. Belgrade: Institut ekonomskih nauka.

Horvat, Branko. 1989. Kosovsko Pitanje. Zagreb: Globus.

Ingimundarson, Valur. 2007. The Politics of Memory and the Reconstruction of Albanian National Identity in Postwar Kosovo. History and Memory, Vol. 19, No. 1 (Spring/Summer 2007), pp. 95-123.

Jović, Dejan. 2009. Yugoslavia: a state that withered away. Purdue University Press.

Kaser, Karl. 1994. "The Balkan joint family household: seeking its origins." Continuity and Change 9, no. 1: 45-68.

Kaufman, Michael T. 1999. Two distinct Peoples With Two Divergent Memories Battle Over One Land. New York Times, April 4, 1999. Available at:
https://www.nytimes.com/1999/04/04/world/crisis-balkans-history-two-distinct-peoples-with-two-divergent-memories-battle.html?fbclid=IwAR2fbHisqPJysi1FeX7Z6q5us9cT49XZK4HUyrD2Tp1WlfztRwGz-zjJcRE (27. 11. 2020).

Krasniqi et al, 2016. Kujtesa Kolektive: Dëshmi dhe Ngjarje 1944-1966 [Collective Memory: Testimonies and Events]. Prishtinë: Instituti Albanologjik.

Krasniqi, Mark. 1979. Gjurmë e Gjurmime: studime etnografike [Traces and Tracing: ethnographic studies]. Prishtina: Instituti Albanologjik.

Magaš, Branka. 1993. The destruction of Yugoslavia: Tracking the break-up 1980-92. London: Verso.

Malcolm, Noel, 1998. Kosovo: A short history. London: Papermac and University Press New York.

Maliqi, Shkëlzen. 2014. “Monumenti: Fytyra ndryshuese e kujtesës [The Changing Face of Rememberance]. Prishtinë: Forum ZFD. Available at: http://kosovomemory.org/wp-content/uploads/2017/03/MOnuMENTI_shqip_eng-1.pdf (12.12.2020).

Marí, Cristina. 2018. Exhibition Brings Back 1998 Women’s Activism at National Museum. Kosovo 2.0, 31. 08. 2018. Available at: https://kosovotwopointzero.com/en/exhibition-brings-back-1998-womens-activism-at-national-museum/ (27.11.2020).

Maxharri, Binak. 1985. Ekonomia e Kosovës në periudhën e ndërtimit socialist [Kosovo’s economy in the period of socialist development]. Kosova Kosovo, 13/14, 3-6. Prishtinë: Instituti i Historisë së Kosovës.

Mertus, Julie. 1999. Kosovo: How myths and truths started a war. Berkley: University of California Press.

Novosella, Selatin. 2008. Demonstrata e gjashtëdhjetetetës [Demonstratons of sixtyeight], Vol. 2 Dokumente. Prishtinë: Shoqata e të burgosurve politikë të Kosovës.

Pezo, Edvin. 2018. “Emigration and Policy in Yugoslavia: Dynamics and Constraints within the Process of Muslim Emigration to Turkey during the 1950s”. European History Quarterly 48, no 2: 283-313.

Pula, Besnik. 2004. "The emergence of the Kosovo “parallel state,” 1988–1992." Nationalities Papers 32, no. 4: 797-826.

Ramet, Sabrina P. 2006. The three Yugoslavias: state-building and legitimation, 1918-2005. Indianapolis: Indiana University Press.

Richmond, Anthony H. 1988. “Sociological Theories of International Migration: The Case of Refugees”, Current Sociology 36, no 2, 7-25. Immigration and ethnic conflict. New York, London: Springer.

Rrapi, Gjergj. 1995. Savremene albanske zadružne porodice na Kosovu. Beograd: Inst. za Sociološka Istraživanja Filozofskog Fak. u Beogradu.

Schmitt, Oliver Jens. [2008] 2012. Kosova: Histori e shkurtë e një treve qëndrore ballkanike. Prishtinë: Koha. Die Albaner: Eine Geschichte zwischen Orient und Okzident. Vol. 6031. Munich: CH Beck.

Stavileci, Esat, and Pajazit Nushi. 2000. "Të Vërtetat Për Kosovën [Truths About Kosova]." Prishtina: Albanian World Federation.

Ströhle, Isabel. 2006. “Prishtina’s Martyrs’ Cemetery. Conflicting Commemorations”. Südosteuropa 54, 404-425.

Ströhle, Isabel. 2016. "The creation of a rural underclass in Yugoslav Kosovo1." Social inequalities and discontent in Yugoslav socialism (2016): 112.

Skulptura – Hronologija izlaganja. 2020. Nošenje Ranjenika - Ante Gržetića monument. 1963. Available at: https://skulptura-hronologijaizlaganja.rs/spomenik-nosenje-ranjenika-gnjilane/ (12.12.2020).

Weller, Nora. 2009. The uneven commemorative landscapes of Kosovo. Prishtina Insights. 02.12. 2019. Available it: https://prishtinainsight.com/the-uneven-commemorative-landscape-of-kosovo/?fbclid=IwAR0QiI4gJruyhi20Y4O_mffLRx5SDkW7PAS0lCL9y5w3agVMPqXOBEEDU0E      

 

 

[1] Все ссылки на Косово в тексте резюме и во введении этого интервью, будь то территория, институты или население, должны пониматься в полном согласии с резолюцией Совета безопасности Организации объединенных наций № 1244, без предвзятых мнений относительно статуса Косово. Необходимо напомнить, что в составе Социалистической Федеративной Республики Югославия Косово имело статус автономного края, в то время когда шесть других государств имели статус республик.

[2] В 1992-2003 Федеральная Республика Югославия состояла из Сербии и Черногории. В 2003 Федеральная республика была переименована в Сербию и Черногорию. В 2006 Черногория провозгласила независимость.

[3] 16 государств отозвали свое признание независимости Косова:  Сан-Томе и Принсипи, Суринам, Бурунди, Папуа — Новая Гвинея, Лесото, Коморы, Доминика, Гренада, Соломоновы Острова, Мадагаскар, Палау, ЦАР, Того, Гана, Науру, Сьерра-Леоне

[4] Битва на Косовом поле является одним из основных мифов сербского нациестроительства. Битва между коалицией сербских князей и Османской империей состоялась в день святого Вита 15 (по принятому сейчас григорианскому календарю 28) июня 1389. В надежных исторических источниках содержатся скудные сведения об этой битве, означавшей конец средневекового Сербского царства.

[5] «Книга памяти Косова» - совместная работа косовского и белградского Центров гуманитарного права, перечисляет представителей всех этнических групп, убитых, пропавших без вести и исчезнувших в период 1998-2000. Шеститомный труд был издан на албанском, сербском и английском языках (Baliqi 2017, 15).

[6] В 1945-1966 член Политбюро Югославской коммунистической партии Александр Ранкович (1909-1983) обеспечивал контроль сербского меньшинства над албанским населением Косово с помощью репрессивных мер тайной полиции. Подобные кампании также проводились, хотя и с меньшей жестокостью, против венгров Воеводины и мусульман Санджака. Ранкович был противником признания боснийской нации. (Примечание редактора).

[7] Обрадович выделяет три волны сербской колонизации: 1920, 1921-23 и 1931-1941. По его мнению, целью колонизации было изменение этнической структуры Косова посредством принуждения албанцев к эмиграции в Турцию и Албанию (Obradović 1981, 6, 90). Эти мероприятия проводились государством при поддержке большинства представителей интеллектуальной элиты, включая ученых. Наиболее примечателен «Меморандум для изгнания албанцев», подготовленный историком из Белградского университета Васей Чубриловичем (Vasa Čubrilović) и представленный им в 1937 правительству Югославии (Malcolm 1998, 284). Чубрилович доказывал, что албанский вопрос в Косово должен быть решен раз и навсегда и предлагал различные насильственные меры для массового изгнания албанцев. См. полный текст меморандума на английском: http://albanianhistory.net/1937_Cubrilovic/index.html.

[8] Первой после Второй мировой войны массовой реакцией на эти притеснения были демонстрации 1968. Большинство историков анализируют эти события сквозь линзы национализма, обращая внимание, прежде всего, на требования придать Косово статус республики. Вместе с тем речи организаторов демонстраций свидетельствуют, что речь также шла и о классовом неравенстве (Novosella 2008). В определенном смысле демонстрации 1968 в Косово отличались от демонстраций, состоявшихся в том же году, в других регионах Югославии, поскольку албанцы в то время не обладали равными правами во многих сферах, в частности в праве на высшее образование на родном языке. Вместе с тем данные демонстрации имели много общего с выступлениями в других местах, так как были также направлены против привилегий правящей элиты.

[9] См. об этом: Pezo 2018.

[10] Подробнее см.: Ellis 2003, 1-39, Pezo 2018.

[11] Сельская община, считающаяся типичной для южных славян, обычно формировалась из членов большой семьи или группы родственных семей. Во владении задруги находились недвижимость, скот и деньги, которыми обычно распоряжался старейший мужчина. Со временем он мог передать свои права одному из своих сыновей. Мария Тодорова считает, что название «задруга» привело к созданию мифа о том, что это наследие первобытнообщинного строя. По ее мнению, задруга возникла на территории Османской империи в восемнадцатом - начале девятнадцатого века в составе товарного типа сельского хозяйства, имевшего название чифлик (çiflik), который пришел на смену натуральной спахийской военно-ленной системе (Цит. по: Kaser 1994, 39-40).)

[12] Рудольф Биканич (1905-1958), хорватский социолог и экономист; Траян Стоянович (1921-2005), американский историк. (Примечание редактора).

[13] См. также: Shkëlzen Maliqi “The War of Symbols: Remembrance in Kosovo” http://kosovomemory.org/wp-content/uploads/2017/03/MOnuMENTI_shqip_eng-1.pdf.

[14] См. о памятнике в Гилане: Nošenje Ranjenika - Ante Gržetića: https://skulptura-hronologijaizlaganja.rs/spomenik-nosenje-ranjenika-gnjilane/.

[15] См. также: Dorentina Kastrati & Taulant Osmani, ‘Gjilanit i zhvendoset “Panorama” gjysmë shekullore’, 10.11. 2017, Kallxo, https://kallxo.com/gjate/analize/gjilanit-zhvendoset-panorama-gjysme-shekullore/

[16] Në ditën e Çlirimit përurohet shtëpia-muze e familjes Qerkezi, Lajmi.net, 14 June 2016

https://lajmi.net/ne-diten-e-clirimit-perurohet-shtepia-muze-e-familjes-qerkezi/

[17] «Альтер Хабитус» - Институт изучения общества и культуры, неправительственная организация в Косове, основанная в августе 2005 группой социологов, антропологов, лингвистов и активистов феминистского движения. (Примечание редактора).

[18] См. обзор мнений об этом с точки зрения экономики и гендера, которые были получены в ходе работы с фокус-группами в 2009 и 2010: http://www.alterhabitus.org/wp-content/uploads/2017/10/Report-of-findings-from-focus-groups_CM-TJ.pdf.

[19] Надпись на мемориале: «Мемориал создан из 20 145 медальонов, символизирующих многообразный вклад и жертвы всех албанских женщин в ходе войны 1998-1999 в Косово. Вместе с тем мемориал создан в память порядка 20 000 албанских женщин, изнасилованных представителями сербских вооруженных формирований во время этой войны. Совместными усилиями всех женщин создан собирательный портрет косоварской героини. В нем воплощены ценности достоинства, преданности, воспитания, заботы, смелости и выносливости».

[20] Форум является неправительственной организацией, занимающейся, прежде всего, исследованием прошлого на Западных Балканах, в том числе и поощрением критики господствующих нарративов. (Примечание редактора).

[21] См. дисскусию об этом мемориале: Isabel Ströhle, “Prishtina’s Martyr’s Cemetery: Conflicting Commemorations” (2006).

[22] О деятельности «Альтер Хабитус» см. на сайте: www.alterhabitus.org.

[23] См.: alterhabitus.org; и статью: Archer 2016.

[24] Кампания примирения сторон, вовлеченных в традицию кровной мести (1990-1991), была направлена на объединение косоваров в начальный период репрессий, которые были развернуты режимом Милошевича (https://oralhistorykosovo.org/research/blood-feuds-reconciliations/). (Примечание редактора).

[25] https://kosovotwopointzero.com/en/exhibition-brings-back-1998-womens-activism-at-national-museum/.

300

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь