Новикова М.В. Тема «потерянной родины» и проблема национальной травмы в коллективной памяти немцев ГДР (на материалах дневников и автобиографичных текстов Кристы Вольф)

         Берлин, 1945           

                

Аннотация: В статье анализируется память о национальной травме в художественной культуре и публичном пространстве ГДР,  индивидуальной и семейной памяти восточногерманских немцев. Проблема страданий мирного населения на последнем этапе Второй мировой войны латентно всегда присутствовала в коллективной памяти немцев. В ФРГ тема изгнания и память о «потерянной родине» выходила за пределы семейной памяти, присутствовала в культурной повестке, а также использовалась в политических целях. В ГДР эта тематика оставалась частью приватной истории, в художественной литературе её впервые актуализировала Криста Вольф. В объединенной Германии происходит слияние двух проектов памяти, сформированных за многие годы по разные стороны Берлинской Стены. Источниковую основу статьи составляют автобиографические произведения, интервью, выступления, дневники и письма восточногерманской писательницы Кристы Вольф, анализируются публикации в СМИ.

 Ключевые слова: Криста Вольф, национальная травма, историческая память в ГДР, Красная Армия в Восточной Пруссии, «потерянная родина» немцев

Summary. The article analyzes the memory of national trauma in the artistic culture and public space of the GDR, individual and family memory of Eastern Germans. The problem of the suffering of civilians at the last stage of World War II was always latently present in the collective memory of the Germans. In Western Germany, the theme of exile and the memory of the "lost homeland" went beyond family memory, was present in the cultural agenda and was also used for political purposes. In the GDR, this topic remained part of private history, in fiction it was first updated by Christa Wolf. In the united Germany, there is a merger of two memory projects formed over the years on opposite sides of the Berlin Wall. The source of the article is composed of autobiographical works, interviews, speeches, diaries and letters of the East German writer Christa Wolf; publications in the media are analyzed.

Keywords: Christa Wolf, national trauma, historical memory in the GDR, the Red Army in East Prussia, the “lost homeland” of the Germans

 

Влияние русских солдат на творчество Кристы Вольф

 Проблема «преодоления прошлого» в Германии, изучение исторической памяти немцев не обойдены вниманием исследователей. Эта тема находится в фокусе исследований  А. Ассман[1], Х. Кёнига[2], её анализировали А.Борозняк[3] и другие авторы. В основном эти работы рассматривают состояние общественного сознания западногерманского общества и выстраиваются вокруг категории вины: ее признания или отрицания. В социалистической ГДР сложились иные практики обращения с прошлым, которые представляют самостоятельный исследовательский интерес. Тем более что в объединённой Германии встала проблема уравновешивания двух проектов памяти - «бывшей ФРГ» и «бывшей ГДР». В качестве источниковой базы для данной статьи послужили дневники, письма и автобиографические книги известной восточногерманской писательницы, или как называл её Гюнтер Грасс, «первой леди ГДР», Кристы Вольф.

 Дневники Кристы Вольф стали знакомы русскоязычным читателям не так давно. «Московские дневники: кто мы и откуда…», в которые вошли путевые заметки, сделанные писательницей во время её приездов в Советский Союз, а также тексты, письма, документы 1957 -1989 гг вышли на русском языке в 2017 году. И только в прошлом,  2019 году, был переведён ещё один сборник дневниковых записей «Один день года (1960-2000)». Эта книга имеет такую предысторию: в 1960 году газета «Известия» решает возобновить акцию, инициированную в 1935 году Максимом Горьким, «День мира», и обращается с призывом к писателям всего мира описать подробно один  свой день, 27 сентября. Криста Вольф откликнулась на эту акцию, а затем не захотела отказываться от этой идеи вплоть до окончания века, ежегодно описывала 27 сентября до 2000 года. Эти записи хороши тем, что показывают не только личные переживания писательницы и её творческие поиски. По каким-то обмолвкам, обрывкам бесед с окружающими, цитатам из газетных публикаций или радиопрограмм, услышанной где-то фразы, зафиксированной на бумаге, как из пазлов складывается история ГДР, а затем и объединённой Германии.  Записи дневниковые, а значит и более объективные. Как сама она в одной из записей 1965 года обмолвилась, «возможно, что в ближайшее время – мы с Гердом спорим в ближайшем ли году, или в ближайшие несколько лет, или когда-либо вообще – дневник станет единственной художественной формой, где ещё можно будет оставаться честным, где можно будет избегать компромиссов, которые во всех других случаях становятся необходимыми или неизбежными»[4]. Оба дневника подготовлены супругом Герхардом Вольфом и его примечания представляют особый интерес.

В качестве ещё одного источника выбрана художественная литература и это неслучайно.  Во-первых, в случае с Кристой Вольф её произведения, а в данном случае мы рассматриваем книгу «Образы детства»,  автобиографичны, или как говорила сама писательница, аутентичны, она выбрала «своим эстетическим кредо “субъективную аутентичность”»[5]. А во-вторых, художественная литература наравне с кинематографом оказывает наибольшее влияние на формирование исторической памяти. Литература может задавать социальные рамки воспоминаниям, актуализировать различные аспекты воспоминаний,  не позволять предавать забвению. Самый близкий для нас пример – эпоха Перестройки, когда именно литература задала векторы переосмысления советского прошлого раньше, чем такую задачу поставил генеральный секретарь ЦК КПСС М.С. Горбачев в своем знаменитом докладе к 70-летию Октября и гораздо раньше профессиональных историков.  В Германии подобная ситуация произошла с новеллой Гюнтера Грасса «Траектория краба», выход которой открыл шлюзы для многочисленных дискуссий о травматичном прошлом немцев и ознаменовал поворот в «эмоциональной и мемориальной культуре»; «память о трагедиях, пережитых немцами… вновь заявила о себе с неожиданной и неведомой ранее силой»[6], - констатировала Алейда Ассман.

Жертвенный дискурс в Германии имеет три компонента: память о бомбовой войне союзников, насилие по отношению к немецким женщинам со стороны армий победителей, в первую очередь Красной Армии, бегство и принудительная депортация с бывших земель Третьего рейха, отошедших к странам Восточного блока. Все три компонента предавались забвению или актуализировались в ГДР и ФРГ в зависимости от собственной политической конъюнктуры. Так, например, самым страшным опытом для большинства немцев были авиационные обстрелы немецких городов. Однако по политическим причинам в ФРГ этой темы касались очень сдержанно, она изредка появлялась на страницах художественной литературы, но не становилась предметом жарких дискуссий, на что в своих лекциях «Воздушная война и литература»  в 1997 году обратил внимание поэт и историк литературы В.Г. Зебальд. «Беспримерное национальное унижение, выпавшее в последние годы войны на долю миллионов, никогда по-настоящему не находило словесного выражения и люди, непосредственно его изведавшие, не делились пережитым ни друг с другом, ни с теми, кто родился позже»[7], - заявил он после исследования творчества наиболее значительных писателей послевоенного времени в ФРГ.

В ГДР тема бомбовой войны, в первую очередь ковровых бомбардировок Дрездена, присутствовала и в литературе, и в мемориальной культуре. Так, например, Криста Вольф в рассказе  «Изменение взгляда», написанном в мае 1970 года, описывает, как их семья попадает под авианалет союзников и впервые она так близко видит смерть, когда штурмовик  попадает в живот спасающемуся рядом мужчине.  А у входа в возрождённый дворец Цвингер была установлена мемориальная доска, на которой события Второй мировой войны были отражены следующим образом: «Разрушение центра Дрездена» англо-американскими ВВС в феврале 1945 года, «Освобождение Дрездена» от фашистов советскими войсками в мае 1945 года. В историографии эта проблематика также не была табуирована.  Историк из ГДР Олаф Грёлер работал над крупным исследованием, посвященным этой теме; когда его книга «Бомбовая война против Германии» наконец вышла в 1990 году, его государства уже не было, поэтому солидное исследование осталось почти незамеченным.[8] Тема изнасилования немецких женщин по различным причинам (в ГДР по политическим, в ФРГ, в том числе из-за неоднозначного к ней отношения) не была популярна ни там, ни там и оказалась в центре внимания только уже в объединенной Германии. В самый разгар травматичных воспоминаний, в 2003 году развернулись дебаты вокруг книги «Безымянная. Одна женщина в Берлине», более 8 недель возглавлявшей список бестселлеров новостного издания «Шпигель»[9].

Гюнтер Грасс заговорил о жертвах среди гражданского немецкого населения во время бегства от наступающей Красной Армии на лайнере «Вильгельм Густлофф». «Беженцы...Белая смерть...О таких страданиях нельзя было молчать все эти годы только потому,  что важнее казались признание собственной огромной вины и горячее покаяние, нельзя было отдавать то, что замалчивалось, на откуп правым и реваншистам. Это упущение безмерно…»,  говорит устами своего героя Гюнтер Грасс и признает, что именно его поколение должно было поведать гораздо раньше о страданиях гражданского немецкого населения [10]. Для Гюнтера Грасса тема бегства хоть и имела автобиографичный характер, ведь в числе беженцев из Данцига были его родители и сестра, но, тем не менее, сам он в это время носил форму солдата СС, и не был живым свидетелем событий, а восстанавливал их по воспоминаниям и рассказам близких.  Криста Вольф, уроженка Ландсберга-на-Варте, после войны ставшего Гожув-Велькопольски (Польша), в 16 лет лично пережила этот опыт. И за четверть века до бума воспоминаний в объединенной Германии она сумела в стране, где эта тема была табуирована, рассказать о пережитом в автобиографической книге «Образы детства». Замысел написать книгу о 1945 годе родился у Кристы Вольф еще в 1964 году. В дневнике, в своих планах до 1970 года она записала «Моя книга о 1945-м годе» (1966)[11]. Правда, писательница отдавала себе отчёт, что у неё не получится во всей полноте рассказать о том, что происходило в 45-м в Германии. «Что ещё могу я написать, оставаясь честной? Книгу о 45-м? вряд ли»[12]. Воплотить эту идею в жизнь оказалось невозможно, поэтому в книге появляется большой пласт о детстве в нацистской Германии. Криста Вольф воссоздаёт атмосферу, царившую в Третьем рейхе. Вплетая в ткань повествования строчки песен, которые тогда «знали поголовно все», писательница помогает читателям представить, в какой обстановке формировалось сознание немцев: «Головы жидовские, головы жидовские, // головы жидовские лежат на мостовой// кровь, кровь, кро-о-о-овь // пусть вовсю течет рекой, // долой вашу свободу и советский строй»[13]. А вот, что поют под постоянную муштру в гитлерюгенде: «Вперед, вперед, опасность юным не страшна. Германия, ты будешь жить в сиянье славы, пусть даже нам погибнуть суждено»[14]. Слова песни для многих оказались пророческими, многие из тех, кто их распевал, действительно сложили свои головы, и большинство на Востоке, к походу на который и призывали в песнях подрастающую Германию: «Скачут кони на восток», «Ты видишь, заря занялась на востоке», «Восточному ветру подставьте знамена».  Сразу отметим, что повествование о детстве в нацистском рейхе мы оставим за скобками данной статьи, сосредоточившись на том моменте, когда «восток» уже был на пороге Германии.

Война практически проиграна. Стремительное наступление Красной Армии. Немцы, живущие на территории Восточной Пруссии, вынуждены сорваться с насиженных мест и бежать от русских. «В четыре часа на окраине (со стороны городской больницы) грянули первые выстрелы – к этому времени портрет фюрера из хозяйского кабинета был благополучного сожжен в печи котельной центрального отопления»[15], - начинает описание бегства Криста Вольф, вспоминая как её, «неповоротливую и неуклюжую в платьях и пальто, надетых одно поверх другого, в два-три слоя, подсаживают на грузовик, чтобы увезти прочь от родных пенатов, так глубоко связанных с немецкой литературой и немецким духом»[16]. От летевших «уже даже среди белого дня» на Берлин бомбардировщиков приходилось прятаться в убежищах, и только страшное слово АЗИЯ поднимало на ноги ее бабушку и заставляло бежать дальше. «Кто-то толкнул дверь убежища и в солнечном треугольнике у входа, в трех шагах от болтающихся башмачков моей бабушки, встали два высоких черных сапога вместе с офицером войск СС …: нет-нет, отсюда вам меня не выманить, пусть меня лучше прикончат, такую старуху ничуть не жаль.

- Что? – рявкнул эсэсовец. – Жить надоело? В лапы азиатских дикарей захотелось? Да ведь русские отрезают груди всем женщинам![17]

Бабушка кряхтя поднялась. А дальше во время всей дороги повторяла, что главное это не попасть в лапы русских». Вспоминая себя юную, Криста Вольф размышляет: «О чем она думала, говоря “русские”? Что себе представляла? Кровожадное чудовище с переплета “Преданного социализма”. Кинокадры с толпами советских военнопленных – наголо стриженные головы, изможденные, равнодушные лица, одежда в лохмотьях, драные портянки, шаркающая походка, - они вроде и сделаны – то были из иного теста, чем бравые немцы-конвоиры? Или она вообще ничего себе не представляла? Может, ее готовности к страху было достаточно того смутного ужаса, каким веяло от мрачно-загадочного слова “насиловать”? […]  Девушка, которая не в состоянии сохранить свою невинность. Темный клубок тел и наверняка – боль и позор, а затем неизбежная смерть. Немецкая женщина такого не переживет»[18].

Про себя говорит, что ей повезло. «Она не отсиживается ни в подвале, ни в гостиной среди стильной мебели, ей некуда забиться, не спрятать голову в песок. Хочешь - не хочешь, а она идет, смотрит своими глазами, слушает своими ушами. Хочешь - не хочешь, видит солдата, который раздевшись до пояса, моется у колонки возле одного из деревенских домов в Мекленбурге, хочешь - не хочешь, слышит, как он беспечно окликает бегущих мимо беженцев: “Эй, вы уже знаете? Гитлер помер”»[19].

До Кристы Вольф в ГДР трагические страницы бегства и проблема  «потерянной родины» никак не были отрефлексированы в литературе. Сама она на этот вопрос отвечала так: «На мой взгляд “бегство”, “драп” пока не отражены в литературе потому,  как молодые мужчины были тогда на фронте, а пишущих женщин, наверно, не столь уж много».[20]  

Но почему она вообще решила об этом вспоминать? И как ни странно,  рассказать о том, что происходило в Германии в 1945-м, её побудили друзья-фронтовики из СССР. «Советские люди были первыми из не-немцев, кому я вообще рассказывала о том времени, и о своей тогдашней жизни, и о первых послевоенных месяцах, и о встрече с советскими войсками. Они самые первые захотели услышать об этом, первые сказали: ты должна все записать!»[21].   

СССР занимал особое место в биографии писательницы. Начиная с 1957 года, когда Криста Вольф как научный сотрудник Союза писателей ГДР, посетила с писательской делегацией Москву, где был подписан договор о дружбе между Союзами писателей СССР и ГДР[22], она побывала в Советском Союзе 10 раз (1957, 1959, 1963, 1966, 1968, 1970, 1973, 1981, 1987, 1989). Познакомилась со многими писателями и журналистами, чиновниками от литературы, прошедшими фронт. Тема войны была неизменным спутником встреч и бесед, на которых постепенно таял лёд в отношениях недавних противников. Эрвин Штриттматер, поднимая в 1959 году тост в Союзе писателей, говорил о том, что немцы испытывают противоречивые чувства, путешествуя по Советскому Союзу[23]. Сама Криста Вольф тоже испытывала большое напряжение вначале, а затем уже в дневниках  стали появляться записи: «Судорожная напряженность в отношениях между немцами и русскими начинает ослабевать. Говорят куда более открыто»[24]. «Думаю, тесное общение с этими людьми мало-помалу   избавило меня от чувства стыда за то, что я немка», - призналась она во время одной из читательских встреч в Швейцарии в семидесятые годы, после того, как один из слушателей заговорил о том, что до сих пор стыдится своей принадлежности к немецкой нации: «Не могу вырвать это из себя, особенно за границей. Иной раз за рубежом, где-нибудь в трамвае, заговорит с тобой кто-нибудь по-немецки и скажет, мол, во время войны был переводчиком. А на деле-то говорит: “Я на вас зла не держу”. Ужасно сознавать, что в него стрелял мой отец»[25].  В ответ  Криста Вольф  призналась, что проблема «быть немцем» ей очень знакома, но сейчас она начисто утратила это ощущение. «Нет его больше, нет чувства стыда, что я немка. Я поняла это вот сию минуту, когда начала говорить, и сию же минуту догадалась, почему оно исчезло: благодаря моим советским друзьям, которые все были на войне – офицерам или фронтовыми журналистами» [26].    

Во время первой же поездки Криста Вольф познакомилась с Владимиром Стеженским, германистом и переводчиком книг Франца Фюмана, Макса фон дер Грюна, Вольфганга Кёппена и других. Как она призналась, Стеженский становился ей всё более симпатичен после того, как она узнала, что после 1945-го года он был в Берлине «культур-офицером» [27]. В дальнейшем они будут переписываться и встречаться каждый приезд. Советская историография и литература придерживались стратегии вытеснения «неудобных воспоминаний», поэтому проблема неоднозначных поступков советских солдат в Германии на последнем этапе войны  не поднималась в официальном дискурсе, но в личных разговорах бывшие фронтовики оказались гораздо откровеннее. Так, например, Стеженский сам первый заговорил с Кристой Вольф о поведении бойцов Красной Армии в Восточной Пруссии. «Ст.[еженский] часами рассказывает о своих женщинах, в том числе немках. Спрашивает: “Как тебе тогда удалось спрятаться от наших?”»[28]  Кстати, именно Владимир Стеженский в своих дневниках, которые он вёл на протяжении войны, и которые увидели свет уже в современной России, написал об «иванах, продолжающих свирепствовать и насиловать женщин, несмотря на самые грозные приказы и предупреждения»[29].  

Тема взаимоотношений советских солдат и немецких женщин, гражданского населения будет неоднократно всплывать в беседах. Так, ещё один бывший «культур-офицер», Александр Дымшиц откровенничал с Кристой Вольф о своих чувствах, с которыми он ехал из Латвии (где закончил войну) в Германию – где должен был работать. В дневнике она напишет про него: «Потерял в Ленинграде 14 родственников. Воевал с огромной ненавистью. Но когда увидел первых гражданских немцев, изголодавшихся, измученных женщин и детей в битком набитых вагонах, его чувства резко изменились: в нём ожило сострадание, и в Берлине он смог без труда работать с немцами»[30].

Как писал Герхард Вольф, супруг писательницы, поездки в СССР значительно усилили её интерес к русской литературе и её современным авторам. Она встречалась с Юрием Казаковым, Юрием Трифоновым, Львом Копелевым. Очень заинтересовали её романы Юрия Бондарева о войне и послевоенном времени – такие, как «Тишина», «Последние залпы», представлявшие события тех лет в новом критическом свете. Супруги Вольф пригласили Бондарева к себе в ГДР, где он и навестил их в 1968 году в Кляйнмахнове[31]. А с 1970-го по 1974 год Юрий Бондарев работает над романом «Берег», увидевшим свет в 1975 году. По сюжету в последние дни войны взвод молоденького лейтенанта Никитина размещается в добротном и удобном немецком доме в Кёнигсдорфе, в дачном городке под Берлином, где осталась дочка хозяев 18-летняя Эмма. Лейтенант вырывает её от пытавшегося изнасиловать сержанта, а на следующий день  спасённая немка соблазняет своего спасителя. Русские солдаты находятся в доме всего несколько дней, около недели. А Эмма помнит потом о своём офицере всю жизнь, и когда спустя 26 лет она встречается с ним в Гамбурге, с уже ставшим известным писателем, она признается ему: «Знаете, о чём я молилась? Мне страшно вспомнить, о чём я думала после войны. Господи, молилась я, пусть снова будет война, пусть снова стреляют, пусть меня насилуют, но только чтобы вернулся русский лейтенант…»[32]. Для советского читателя рассуждения о насилии со стороны Красной Армии были внове, тем смелее казались некоторые страницы романа Бондарева. «Тогда ответьте мне, господа русские, почему ваши солдаты насиловали немок, когда вошли в Германию?

- Насиловали? Вы убеждены? – удивился Никитин.

- Я знаю, господин Никитин. И не один случай.

-Но может быть в некоторых случаях немки хотели сами испытать этого восточного Тамерлана? Возможно считать и так? – ответил Никитин, сохраняя меру светской вежливости»[33].

Даже в таком коротком диалоге можно проследить мысль автора, что в том военном бедламе рядом могли соседствовать и насилие, и искренние чувства. Это замечала и немецкая писательница во время общения с бывшими фронтовиками в СССР. Так, в 1968 году Криста Вольф в составе большой писательской делегации приезжала в город Горький на мероприятия, приуроченные к 100-летию Максима Горького. И там малознакомый местный журналист за бокалом шампанского пытался узнать у неё об одной жительнице Мекленбурга, у которой, как он уверен, «от него с 45-го года есть ребенок»[34].  Писательница настолько прониклась рассказом и тем, что память о пережитом не отпускает бывшего фронтовика даже спустя 23 года после войны, что вызвалась помочь ему с поисками.  Когда вернулась домой, не забыла, и действительно делала запросы, чтобы найти эту женщину, но, увы. В «Образах детства» она также подчеркивала, что со стороны русских было всякое: и насилие, и грабежи, но были и «советские солдаты, раздающие суп, спасающие детей, отвозящие рожениц в больницу»[35].

 И всё же, несмотря на эти выводы, книга, вышедшая в ГДР в 1976 году, в Советском Союзе в то время не была опубликована. «С русской стороны ей был предложен список сокращений, касавшихся всех фрагментов, где речь шла о Советском Союзе, Сталине и одичании Красной Армии. Автор не хотела согласиться на цензурирование текста, потому публикация и оказалась невозможна»[36]. В СССР «Образы детства» как могли, пытались предать забвению. «В “Вопросах литературы”, где я работаю, мы неоднократно писали о литературе ГДР, и, конечно же, каждый раз упоминалось имя Кристы Вольф. Но странным  образом мы почти не писали об “Образах детства”, не потому, что так хотелось авторам, а потому что мы хитрили. Ведь иначе возник бы вопрос: раз вы так хорошо пишите об этой книге, почему же она не опубликована? Так что лучше о ней вообще помалкивать» в беседе с другими переводчиками, рассказывала в 1988 году переводчик, бывший культур-офицер в Германии, Евгения Кацева.  

  «Образы детства» вышли в свет в СССР только в 1989 году, уже на излёте Перестройки.  В открывавшем издание напутственном слове критика ГДР, в роли которого выступил Клаус Хёпке, он поделился своим опытом, пережитым в 1945-м. Как прятался в собачьей конуре, чтобы его не забрали на обязательные сборы юнгфолька (детской нацистской организации). Как после 1945 года самостоятельно выучил русский язык и смог вести несложные беседы с советскими солдатами. «Некоторые из их воспоминаний, услышанные мной, были подлинно “воспоминаниями с обратным знаком”. Поэтому к имевшим место фактам злоупотреблений со стороны отдельных советских солдат, о чем рассказывается и в романе Кристы Вольф, у меня выработалось уже тогда особое отношение. Когда я его формулировал, некоторым казалось, что я считал, что такие случаи можно и дОлжно оправдать. На самом деле я так не думал. Но ведь ужас этих фактов – а с сегодняшней точки зрения они кажутся еще более ужасными – необходимо, как мне кажется, воспринять, сопоставив со священной ненавистью советских воинов к преступным агрессорам, с их неизмеримыми страданиями, пронесенными сквозь тысячи километров, с бессмертным историческим подвигом, совершенными ими вместе с другими участниками антигитлеровской коалиции – освобождением народов Европы, среди них нашего немецкого народа, от фашистского варварства. Пониманием этого и проникнута книга Кристы Вольф»[37].  

Дважды «потерянная родина».

Как мы уже отметили выше, «Образы детства» - многослойный роман. Кроме страниц о детстве в нацистской Германии, опыта «бегства», значительное место в ней занимают страницы современной истории, в которых среди прочего Криста Вольф поднимает проблему «потерянной родины». Писательница рассказывает о своей поездке с семьёй в начале 1970-х годов на свою прежнюю родину, которая теперь находится в другой стране. Эти страницы проникнуты тоской по родине, нотками ностальгии. «Бессонной ночью в чужом городе с его иноязычными шумами и шорохами ты осознаёшь, что чувства, которые человек сам себе запрещает, берут реванш, и до тонкости уясняешь их стратегию: как бы отступая, ретируясь на задний план, они прихватывают с собой и смежные ощущения. И вот под запретом уже не только печаль, не только скорбь – недопустимо сожаление, а главное, запретным становится воспоминание. Воспоминание о тоске по родине, о печали, о скорби, о сожалении. Топором под корень»[38].  

В Западной Германии тоска по родине находила выход. Миллионы «беженцев» и «изгнанных» объединялись в землячества, имели представительство во всех партиях, самое крупное из которых – в ХДС. В 1950-м году приняли «Хартию изгнанных».  У «изгнанных» даже сложилась собственная песенная культура, которая включала приличный перечень произведений о страданиях, пережитых депортированными немцами.  Их исполняли хоры «Союза лишенных родины и прав», пели на Днях родины: «Мы должны покинуть нашу родину/ И мы хорошо знаем,  почему; / Все народы вокруг только ненавидят нас, / Виновата в этом только наша кровь». [39]. Как отмечает Хольгер Бёнинг,  обязательное место в этих песнях занимает образ врага, вину за все беды несут партизаны, коммунисты и большевистская Россия: «Красная Армия победила, - говорится в песне дунайских швабов. - И поэтому мы должны страдать» [40]. Нередко «союзы изгнанных» до сегодняшнего дня используются в политических целях различными партиями, что приводит к проблемам во внешней политике[41].

В ГДР даже терминология была другая, здесь речь велась только о «переселенцах» и никаких организованных землячеств и союзов.  Но, тем не менее, тема «потерянной родины» присутствовала в риторике восточных немцев. Вот, например, Криста Вольф пишет в своём дневнике, как обычная бытовая деталь вызывает целый поток воспоминаний о пережитой травме. Её муж Герд приготовил на обед кенигсбергские клопсы, одно из немногих блюд бранденбургской кухни, которым он у неё научился, и дальше Криста пишет: «Каждый раз, когда заходит речь о кенигсбергских клопсах, силезских маковках, кровяной колбасе с кислой капустой или о кудрявой капусте, я вижу воочию, свою бабушку в кухонном фартуке, стоящую у плиты»[42].  И дальше, после воспоминаний о бабушке выстраивается привычная цепочка мыслей:  фашизм, война, бегство, чужбина. «О другой бабушке, которая умерла от голода во время скитаний, разговор не заходит». Год спустя, в записи от 27 сентября 1962 года, по обмолвкам в дневнике Кристы Вольф совсем по другому случаю можно опять проследить мысль о потерянной родине. «Пока я в очередной раз готовлю кенигсбергские клопсы, фрау Г. орудует на кухне. “Скоро их уже нельзя будет называть кенигсбергскими, - замечает она. – Потому что Кёнигсберг уже не Кёнигсберг. Даже не верится. Скоро эти клопсы будут называть русскими”»[43].     

После объединения Германии в 1990 году, когда часть восточных немцев опять испытала это чувство «потерянной родины», «местами памяти» снова оказывались самые привычные повседневные бытовые вещи. В фильме «Гуд бай, Ленин» это, например, шпревальдские огурчики, банки из-под которых главный герой ищет по мусорным контейнерам, чтобы переложить в них еду для своей больной матери, которая не должна была догадаться, что за окном уже не время Хонеккера.

Что касается Кристы Вольф, то в первые годы объединенной Германии ей снова предстоит пережить на себе травматичный опыт, оказаться в роли изгнанника. В это время в общественно-политических дискуссиях о прошлом концепт «преодоления прошлого» расширяется, теперь он вбирает в себя не только нацистский период, но и историю ГДР, а порой даже уступает последнему место. «В начале 1990-х гг. прошлое ГДР, казалось, действительно затмило все остальное – особенно деятельность Штази долгое время находилась в центре общественного и политического внимания»[44], - констатирует Хельмут Кёниг. Интеллектуалов из ГДР обвинили в пособничестве режиму Э. Хонеккера и развернули против них информационную кампанию, в том числе и против популярной писательницы. Швейцарский писатель Макс Фриш ей в то время говорил: «Кумиров либо боготворят, либо низвергают. Тебя сейчас низвергают. Берегитесь, чтобы вас не заставили отречься от своего прошлого»[45]. Кристу заставляли делать именно это. Сначала  её обвинили из-за автобиографичной повести «Что остаётся», в которой она поднимает проблему отношений писательницы и органов госбезопасности. Суть претензий заключалась в том, что написав в 1979 году это злободневное произведение, она не опубликовала его тогда якобы из-за трусости и соглашательства с режимом ГДР. И сделала это только после падения Стены.  В это же время открывались архивы, и была обнаружена информация о том, что писательница сотрудничала со Штази в 1959-1961 гг. И хотя Вольф подготовила отзывы о своих коллегах, носившие исключительно благожелательный характер, она, несмотря на то, что до объединения Германии на Западе в ней видели оппозиционерку, теперь подверглась неоправданно жесткой критике. «Это было в тот жуткий день, когда все средства массовой информации – не только газеты – начали, словно по команде, обсуждать моё “дело” под заголовками, от которых, если так можно выразиться, “кровь ударяла в голову” и я спрашивала себя: неужели я и вправду такое чудовище? Я боялась, что не доживу до следующего утра»[46].

Информационная кампания против К.Вольф очень возмутила её московского друга с 1965 года, а в то время уже и жителя ФРГ Льва Копелева, назвавшего происходящее в СМИ «грянувшим сосредоточенным ураганным огнём доносов»[47]. В своей статье Копелев пытался обратить внимание на всю жизнь писательницы, а не только на те несколько месяцев, когда она оказалась «одной из многих обманутых партией, доверчивых, заблудших людей», которая, «вырвавшись из паутины», потом стала одним из немногих смельчаков. Он удивлялся тому, что никто не хочет видеть то, что это «дело» ещё в 1962 году было закрыто. «Многочисленные отчёты, донесения и прочие материалы госбезопасности в последующих 41 папке, напротив, свидетельствуют, что Криста и Герхард Вольф с шестидесятых годов находились под наблюдением Штази, под слежкой, были объектом доносов как противники государства и партии»[48].

 Криста Вольф устала. Она пишет в дневнике, что от неё «в открытую требуют признания своей вины в качестве входного билета в западный медиаландшафт», говорят о том, что «всё, что есть в ней “левого” подлежит изничтожению, ГДР непременно подлежит делегитимизации»[49].   У неё начинается депрессия. Не выдержав давления, уезжает в эмиграцию, в Калифорнию. Уже не в Москву, с ней она попрощалась в 1989 году, когда в последний раз приезжала по приглашению Чингиза Айтматова, руководившего в то время журналом «Иностранная литература» и захотевшего увидеть её в новой редакционной коллегии.

По возвращении домой в 1993 году Кристу  Вольф снова пытают вопросами о её прошлом, но приходит и осознание важности её литературного наследия для всей немецкой литературы. На вручении ей Немецкой литературной премии в Лейпциге уже в объединенной Германии Гюнтер Грасс сказал: «Восточные цензоры и западные хулители десятки лет неотступно следили в Германии за каждым Твоим шагом. Одержимые расколом, они развивали лихорадочную деятельность…<> Мы оба принадлежим к поколению, на плечи которого еще в начале пути взвалили тяжкий груз. Спасибо Тебе, что Ты без устали несла эту ношу, не сбрасывала ее, напротив, Тебе снова и снова удавалось переправить германскую обузу через границу, в том числе языковую, с уверенностью, что нам, Твоим читателям, тягота-память на пользу и в помощь»[50].

Заключение

Для исследования культурной памяти восточногерманских немцев обращение в качестве примера к жизни и творчеству Кристы Вольф – вариант вполне оправданный.  С одной стороны, её случай -  уникальный, всё-таки она была первой писательницей ГДР, но с другой стороны  – достаточно типичный для многих восточногерманских немцев, рожденных в 1920-е годы. Она стала летописцем поколения, объединенного общей памятью: бегство от войны в подростковом и юношеском возрасте, построение первого социалистического государства на немецкой земле в тесной связке с советскими товарищами, жизнь под «расколотым небом», а затем ощущение сначала эйфории, а потом повторной тоски по вновь «потерянной родине» после её слияния с ФРГ.  В «Образах детства» Криста Вольф не преследует политических целей. Литературным способом она решает скорее терапевтические задачи, после долгого периода латентности она дает шанс опыту травматического прошлого немцев на осознание, рефлексию и  проработку.

Несомненно, что прозу К. Вольф, в том числе и дневниковые записи, можно сегодня отнести к культурному наследию единой Германии, и важно, что она представляет интерес не только для филологов, но и для историков, и специалистов, занимающихся проблемами памяти. На страницах её произведений прослеживается не только этап за этапом вся история ГДР, а позже и объединенной Германии. Манера письма Кристы Вольф с её стремлением к аутентичности, рефлексии, размышлениям, некоторой документальности, позволяет проследить состояние общественного мнения и исторической памяти в различных исторических контекстах. 

«Люди моего поколения по сей день пугаются любой сирены. Снова - не так явственно, разумеется, как в первые годы после войны – возникает в полусне картина: спуск в подвал, снова теснит грудь затхлый холод бомбоубежища, бывшего пивного погребка», - рассказывает она своей дочери-подростку в семидесятые годы и мы понимаем, как сильны воспоминания о пережитом в сознании немцев ГДР.  А вот через несколько страниц следующий диалог, уже с водителем такси. Поездка занимает всего пятнадцать минут, но даже в такой короткий отрезок речь заходит о пережитом тридцать лет назад, как приходилось таксисту спасать жену от победителей. «Доказывать в такси, что ответственность за войну несут немцы…Господин Икс ведь никак не отрицал общенемецкой ответственности за войну, не ставил под вопрос  ни одного погибшего из миллионов убитых русских, о которых повела речь ты. Он даже не сказал: Такова война. Согласен: начали мы. И большинство тут действительно вконец отупели, полными болванами стали со своим Адольфом. Однако же то, что русские потом сделали с нами – особая статья, отдельная страница»[51]. Совсем короткий диалог, который скрывает в себе массу смыслов. Он показывает, что Вторая мировая война по-прежнему остаётся отправной точкой воспоминаний восточногерманских немцев. Но в нём же проскальзывает и тема взаимозачётов, которая, конечно, популярнее была в ФРГ, согласно которой шесть миллионов погибших евреев противопоставлялись нескольким миллионам изгнанных. Но на индивидуальном и семейном уровне присутствует и в сознании немцев с востока, только в данном случае, на одной чаше весов памяти – миллионы погибших русских за освобождение немцев от нацизма, на другой - насилие со стороны Красной Армии.  В памяти восточногерманских немцев Вторая мировая война прежде всего ассоциировалась с русскими. Как с положительной коннотацией, ведь 9 Мая в ГДР был праздничным Днём освобождения, так и с отрицательной, но, конечно, в приватной памяти, а не официальном дискурсе. В то же время, в ФРГ в фокусе коллективной памяти находилась вина за Холокост.

 В объединенной Германии два проекта памяти – «бывшей ГДР» и бывшей «ФРГ» – должны найти возможность сосуществовать в общегерманской культуре. В мемориальной культуре объединенной Германии память о Холокосте увековечена в центре Берлина. «Места памяти» советским воинам тоже есть - в Тиргартене и знаменитый Трептов-парк. Но они возведены после войны и воспринимаются наследием  ГДР. Сейчас в Германии заговорили о коммеморации советских жертв уже в объединенной Германии. В настоящее время, после того, как построены мемориалы  гомосексуалам - жертвам нацизма, в 2012-м - мемориал жертвам национал-социализма народов синти и рома, а еще через два года - мемориал жертвам эвтаназии в нацистской Германии, был поднят вопрос о том, что  в Берлине до сих пор нет ни одного немецкого памятника, посвященного жертвам нацистской войны на уничтожение в странах Восточной Европы и Советском Союзе. В 2018 году, при формировании четвертого правительства канцлера Ангелы Меркель, ее консерваторы и социал-демократы записали в своем коалиционном соглашении намерение отдать долг памяти «группам жертв национал-социализма, которым до сих пор уделялось мало внимания» и укрепить в столице Германии «память о жертвах немецкой войны на уничтожение на востоке в диалоге с нашими восточноевропейскими соседями»[52]. «Федеративной республике необходимо иметь место памяти, воспоминаний, информации и диалога о немецкой войне на уничтожение, немецкой оккупации и группах жертв, которым прежде придавалось мало внимания», - говорится в резолюции. За резолюцию проголосовали не только представившие ее проект правящие консерваторы и социал-демократы, но и оппозиционные либералы, «зеленые» и посткоммунисты из Левой партии. Против выступили только депутаты  «Альтернативы для Германии», которые назвали намерения своих парламентских коллег «манией воспоминаний» и предложили воздвигнуть мемориал немецким жертвам Второй мировой войны.

«В немецкой памяти должны остаться и советские жертвы немецкой войны на истребление - будь то жертвы блокады Ленинграда, количество которых исчисляется почти миллионом человек, будь то мирные жители примерно 7000 белорусских сел, которых солдаты вермахта и СС убили в ходе так называемой борьбы против партизан, будь то многочисленные жители Украины, депортированные в "третий рейх" на принудительные работы, будь то около трех миллионов пленных красноармейцев, специально доведенных вермахтом до смерти от холода и голода»[53], - убежден историк, профессор Боннского университета Мартин Ауст много лет добивавшийся создания такого мемориального документационного центра.

 

Библиография

Ассман А. Длинная тень прошлого. Мемориальная культура и историческая политика, 2=е изд. М., 2018.

Бондарев Ю.В. Берег: Роман. – М.: Сов.Россия, 1986. – 400 с. (Политический роман)

Борозняк А. И. Жесткая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века. М., 2014.

Вольф К. Московские дневники / Криста Вольф;пер.с нем. Н. Фёдоровой. – Москва: Текст, 2017. – 286 [2] с.

Вольф К. Образы детства: пер. с нем. / Редкол.: А. Небензя, Н. Литвинец, И. Млечина и др.; Предисл. К. Хёпке и Т. Мотылёвой. – М.: Худож. лит., 1989.- 431 с. (Б-ка лит-ры ГДР).

Вольф К.  Один день года (1960-2000) / Криста Вольф; примеч. Герхарда Вольф;  пер. с нем. Олега Мичковского – М.: Екатеринбург : Кабинетный ученый, 2019. – 584 с.

Вольф К. От первого лица / Издательство «Прогресс». 1990. 416 с.

Вольф К. Перелом / Первый миг свободы. Пер. с нем, Предисл, П. Топера, Худ. В.Добер, М.,»Худож.лит.», 1975.

Грасс Г. Траектория краба / Гюнтер Грасс; [перевод с немецкого, послесловие Бориса Хлебникова, послесловие Евгения Ямбурга]. -  М.: Бослен, 2013.

Зебальд В.Г.   Естественная история разрушения / Новое издательство. 2019.

Кёниг Х. Будущее прошлого. Национал-социализм в политическом сознании ФРГ. М., 2012.

Стеженский В.И. Солдатский дневник: воен. страницы / Владимир Стеженский. – М.: Аграф, 2005. – 240 с.:16 л.ил. – (Серия «Символы времени»).

 

Новикова Марина Валентиновна, к.и.н.,  начальник информационно-аналитического сектора управления реализации проектов департамента социальных проектов и коммуникации администрации города Нижнего Новгорода

marina.novikova@mail.ru

[1]  Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика. М., 2018. Ассман А. – Забвение истории – одержимость историей / Алейда Ассман; составление, пер.с нем. Б.Хлебникова. – М: Новое литературное обозрение, 2019. – 552 с.   

[2] Кёниг Х. Будущее прошлого. Национал-социализм в политическом сознании ФРГ. М., 2012.

[3]  Борозняк А. И. Жесткая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века. М., 2014.

 

[4] Вольф Криста. Один день года (1960-2000) / Криста Вольф; примеч. Герхарда Вольфа; пер. с нем.Олега Мичковского – М.: Екатеринбург: Кабинетный ученый. 2019. с.68

[5] Воротникова А.Э. Криста Вольф Приход к самой себе / «Новые российские гуманитарные исследования». http://nrgumis.ru/articles/347/  

[6] Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика. М., 2018, с. 205.

[7] Зебальд В.Г. Естественная история разрушения / Новое издательство. 2019.с.8.

[8] Фолькер Хаге. Чувства, погребенные под обломками. Как немецкие писатели справлялись с темой бомбежек. // Неприкосновенный запас, 2005. №2 URL:https://magazines.gorky.media/nz/2005/2/chuvstva-pogrebennye-pod-oblomkami-kak-nemeczkie-pisateli-spravlyalis-s-temoj-bombezhek.html

[9] Новикова М.В. Проблема исторической памяти в Германии в годы правления Герхарда Шрёдера / Новая и новейшая история. 2020.№4.с.127-137

[10] Грасс Г.. Траектория краба / Гюнтер Грасс; [перевод с немецкого, послесловие Бориса Хлебникова, послесловие Евгения Ямбурга]. -  М.: Бослен, 2013. - с. 106

[11] Вольф Криста. Один день года (1960-2000) / Криста Вольф; примеч. Герхарда Вольфа; пер. с нем.Олега Мичковского – М.: Екатеринбург: Кабинетный ученый. 2019. с.66

[12] Там же, с.74

[13] Вольф К. Образы детства /  Пер. с нем. Редкол.:  А. Небензя, Н. Литвинец, И. Млечина и др.; Предисл. К. Хёпке и Т. Мотылевой. – М.: Худож. Лит., 1989.с.157

[14] Там же. с.212

[15] Вольф К. Образы детства /  Пер. с нем. Редкол.:  А. Небензя, Н. Литвинец, И. Млечина и др.; Предисл. К. Хёпке и Т. Мотылевой. – М.: Худож. Лит., 1989. с.46  

[16] Там же, с.304

[17] Вольф К. Перелом / Первый миг свободы. Пер. с нем, Предисл, П. Топера, Худ. В.Добер, М.,»Худож.лит.», 1975. с.111

[18] Вольф К. Образы детства с.340

[19] Там же. с.340

[20] Там же. с.339.

[21] Вольф К. От первого лица / Издательство «Прогресс». 1990. с.305

[22] Вольф К. Московские дневники. / Криста Вольф; пер.с нем. Н. Фёдоровой. – Москва: Текст, 2017. с.23

[23] Вольф К. Московские дневники С.35

[24] Там же, с.48

[25] Вольф К. От первого лица / Издательство «Прогресс». 1990. с.305

[26] Там же.

[27] Вольф К. Московские дневники с.1

[28] Там же.с. 48

[29] Стеженский В.И. Солдатский дневник:воен.страницы / Владимир Стеженский. – М.: Аграф, 2005. с.211

[30] Вольф К. Московские дневники с.101

[31]  Там же, с.105

[32] Бондарев Ю.В. Берег: Роман. – М.: Сов.Россия, 1986. с.366

[33] Бондарев Ю.В. Берег: Роман. – М.: Сов.Россия, 1986. с.68

[34] Московские дневники , с.45

[35] Вольф К. Образу детства с.377

[36] Валенски Таня: «Ей предложили сократить всё, что касалось Советского Союза»   https://morebook.ru/interv/item/1432103946308#gsc.tab=0

[37] Клаус Хепке. Напутственное слово критика ГДР  /  Вольф К.  Образы детства: пер. с нем. / Редкол.:А. Небензя, Н. Литвинец, И. Млечина и др., Предисл. К. Хёпке и Т. Мотылёвой. – М.: Худолж.лит, 1989. с.8.

[38] Вольф К. Образы детства: пер. с нем. / Редкол.:А. Небензя, Н. Литвинец, И. Млечина и др., Предисл. К. Хёпке и Т. Мотылёвой. – М.: Худолж.лит, 1989. С.294

[39] Бёнинг Хольгер. “А что, если дело лишь кажется проигранным”. К вопросу о восприятии Советского Союза в политической песне ФРГ. //  Россия и Германия в ХХ веке. В 3-х томах. Том 3. Оттепель, похолодание и управляемый диалог. Русские и немцы после 1945 года / под ред. Карла Аймермахера, Геннадия Бордюгова, Астрид Фольперт. - М.: АИРО - XXL, 2010. - с. 662

[40]Там же

[41] Новикова М.В. Проблема исторической памяти в Германии в годы правления Герхарда Шрёдера / Новая и новейшая история. 2020.№4.с.127-137

[42] Вольф, Криста Одинь день года (1960-2000) / Криста Вольф; примеч. Герхарда Вольф;  пер. с нем. Олега Мичковского – М.: Екатеринбург : Кабинетный ученый, 2019. с.34

[43] Там же, с.45

[44] Кёниг Х. Будущее прошлого: Национал-социализм в политическом сознании ФРГ / Х. Кёниг ; [Пер. с нем. Л.Ю. Пантиной]. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2012. С.124

[45] Вольф, Криста/ Одинь день года (1960-2000) / Криста Вольф; примеч. Герхарда Вольф;  пер. с нем. Олега Мичковского – М.: Екатеринбург : Кабинетный ученый, 2019. с.414

[46] Там же, с.417

[47] Вольф К. Московские дневники с.264

[48] Там же. с.265

[49] Вольф, Криста. Один день года (1960-2000) / Криста Вольф; примеч. Герхарда Вольф;  пер. с нем. Олега Мичковского – М.: Екатеринбург : Кабинетный ученый, 2019. с.414

[50] Грасс Г. Метафорам можно доверять / Иностранная литература. 2003. №9.

[51] Вольф К. Образы детства с.378

[52] Жолквер Н. В Берлине будет ещё один памятник – жертвам нацизма на востоке Европы и в СССР / Дойче велле. 13.10.2020 https://p.dw.com/p/3jqvS

[53]   Там же

280

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь