Энн Ригни: «Мы также должны понять, почему часть людей не в силах отказаться от излюбленных ими верований в мифическую нацию»

 

Энн Ригни, заведующая Кафедрой сравнительной литературы Утрехтского университета (Нидерланды). Среди ее книг:

Монографии:

The Afterlives of Walter Scott: Memory on the Move (Oxford UP, 2012);

Imperfect Histories: The Elusive Past and the Legacy of Romantic Historicism (Cornell UP, 2001);

The Rhetoric of Historical Representation: Three Narrative Histories of the French Revolution (Cambridge UP, 1990; 2003).

Сборники статей:

Transnational Memory: Circulation, Articulation, Scales, edited with Chiara de Cesari (de Gruyter, 2014);

Commemorating Writers in Nineteenth-Century Europe: Nation-Building and Centenary Fever, edited with Joep Leerssen (Palgrave Macmillan, 2014);

Reconciliation and Memory: Critical Perspectives, edited with Nicole Immler and Damien Short (Special issue of Memory Studies. Volume 5, Issue 3, July 2012);

Mediation, Remediation, and the Dynamics of Cultural Memory, edited with Astrid Erll (de Gruyter, 2009).

 

  1. Дорогая профессор Ригни, наш журнал специализируется на исследованиях памяти. Поэтому, в ходе интервью мы часто спрашиваем у коллег на сколько поколений простираются их знания о семейных корнях. Большинство способны проследить свою генеалогию до девятнадцатого века и ранее. Значит ли это, что предложенная Яном Ассманном концепция, согласно которой социальная память ограничена промежутком трех поколений (80-100 лет), устарела?

 

Мне, как и большинству ирландцев, не легко проследить далекие истоки моей семьи. Государственный архив (Public Records Office) был уничтожен во время гражданской войны 1923. Восстанавливать содержавшуюся в нем информацию по другим источникам - очень не просто. Моя семья сумела собрать некоторые документы, свидетельствующие, что в середине девятнадцатого века мой прадед с материнской стороны стал одним из первых католиков, которому было позволено стать собственником своей фермы. Так как мои предки по отцу не владели земельной собственностью, то проследить историю этой части моей семьи намного сложнее. В данном случае недостаток официальных документов восполняется большим числом семейных историй, подкрепленных разрозненными реликвиями и письмами. Эти истории уходят к концу 1910-х, времени борьбы за независимость, которое мой отец, родившийся в 1910, застал ребенком. Если принять во внимание все эти истории, то в моем случае окажется, что жизненный опыт, передаваемый через семейную память, превышает промежуток трех поколений. Отец рассказывал мне про своего деда, в том числе про «Ночь большого ветра», страшный ураган, который пронесся по Ирландии 6 января 1839. В действительности эта история скорее является частью фольклора, чем передает специфические события семейной истории.  Это показывает, что личная память изменяется посредством историй, циркулирующих внутри тех или иных сообществ памяти.      

 

  1. Марианн Хирш признает, что ее семейная память стала одним из источников ее концепции пост-памяти[1]. Повлияла ли семейная память на ваше решение заниматься исследованиями памяти или это было вызвано другими причинами?

 

Хотя семья определенным образом подпитывала мой интерес к истории и рассказам о прошлом, все-таки в моем случае решающую роль сыграла школа. В Ирландии начальная школа именуется «национальной школой» и когда я посещала ее в 1960-е воспитание в «национальном» духе было в центре внимания. Обучение было тесно связано с национальной идеей, что подразумевало умение говорить и писать на национальном ирландском языке (Gaelic). Он противопоставлялся английскому, на котором мы говорили и дома, и со сверстниками. В школе мы пели патриотические песни и учили наизусть сложные стихотворения, многие из которых осуждали британцев. Наши занятия были переполнены историей. Нам внушали, что мы обязаны быть носителями национальной культуры и  националистической  версии истории, которая в моем детском воображении (возможно, что не только в моем) сводилась к столетиям борьбы против подлых британцев. Кульминацией этого был последний год обучения в начальной школе, когда мы изучали торжественную Декларацию, провозглашавшую учреждение Ирландской республики в 1916, которую мы должны были выучить наизусть.  Я прекрасно помню радостное чувство, с которым я предвкушала, что из последней главы учебника истории я узнаю, что все эти сражения в итоге привели нас к свободе. Такая жесткая социализация привела меня к глубокому вовлечению в коллективную память и подпитывала мое восхищение коллективными нарративами и их способностью мобилизовать людей. В итоге, когда я осознала, что в основе нашего обучения была пропаганда,  это привело к тому, что с тех пор я испытываю подозрение к любым догмам и чрезмерному национализму, который основан на бинарной оппозиции «наши» против «других». 

 

 

  1. Вы окончили университет в Ирландии, докторскую степень получили в Канаде и преподаете в Нидерландах. Стало ли это одной из причин вашей критики «методологического национализма»? В какой мере, по вашему мнению, личный опыт исследователя влияет на его научные подходы?

 

 «Передозировка» национализма в годы обучения в начальной школе содействовала тому, что я чрезвычайно заинтересовалась другими языками и культурами. Это привело меня к занятиям сравнительной литературой, ради продолжения которых я отправилась в Канаду. В поликультурном и разноязыком Торонто я обнаружила общество, в котором вопросы происхождения и истории менее важны, чем желание жить в мире, сохраняя различия, и стремление строить будущее общими усилиями. Возникало впечатление, что в этом городе собрались люди со всего мира с целью использовать культурное и языковое разнообразие в качестве основы повседневного взаимодействия. Я думаю, что сочетание националистического ирландского воспитания с канадским опытом культурного разнообразия и последовавший переезд в Нидерланды во многом помогли сформировать мои научные интересы. На своем жизненном опыте я убедилась, что границы между нациями являются, с одной стороны, продуктом воображения, а, с другой, все еще глубоко укоренены в сознании. Кроме того я пришла к выводу, что мы можем воображать сообщества не только по национальному признаку. Все это подкрепляет мое несогласие с  выбором методологического национализма в качестве инструмента для изучения культуры и памяти, так как при таком подходе «нация» рассматривается как незыблемая рамка осмысления и исследования.     

 

  1. Вы предложили многообещающую концепцию разномасштабности (multiscalarity). Под этим подразумевается, что мы не должны концентрировать внимание на одной рамке памяти: национальной, европейской или глобальной. В реальности происходит взаимодействие рамок различного масштаба: семейной, местной, национальной, макрорегиональной, глобальной и т.д. Означает ли это, что каждая рамка вносит сопоставимый вклад в формирование коллективной памяти или в разные исторические эпохи на первый план выдвигается одна из этих рамок? Можно ли сказать, что ведущая рамка вынуждает остальные рамки играть по своим правилам?

 

В последние годы исследователи памяти неоднократно делали попытки выйти за рамки методологического национализма и в этом смысле мои работы являются частью широкого направления исследований. В большинстве случаев представители этого направления расширяют рамку памяти, а именно смотрят на память из «глобальной»  («планетарной») перспективы. В большинстве случаев за таким подходом стоит этическая позиция, которая ставит космополитические ценности выше этнических и национальных. Такой подход, с одной стороны, подразумевает, что память, опосредованная рассказыванием историй, пересекает любые границы, а, с другой стороны, постулирует, что люди нашего глобального и запутанного мира в нарастающем объеме делятся разнообразием жизненного опыта. Тем не менее, даже выходя за пределы методологического национализма, мы не можем считать, что в мире исчезли границы и вместе с ними все препятствия для свободного перемещения информации. Сегодня изучение границ и рамок стало чрезвычайно настоятельной задачей. В результате осмысления этих противоречий родилась идея разномасштабности, которую мы с Кьярой де Чезаре (Chiara De Cesari) сформулировали в нашей книге «Транснациональная память» (Transnational Memory, 2014). Концепция разномасштабности основана на признании того, что память производится и циркулирует внутри социальных рамок разного масштаба: индивида, семьи, города, региона, нации, континента, мира и т.д.  Крайне важно, что рамки не выстраиваются в иерархическом порядке. Каждая из них, от индивидов и сообществ, к которым эти индивиды принадлежат, до более масштабных конфигураций, в равной степени важна для производства памяти и наблюдения за ее изменениями.  Согласно такой модели, малое также важно как большое, поскольку именно в умах индивидов формируется стремление идентифицировать себя с нацией или с начинающимся процессом формирования наднациональных общностей, таких как Европа.

 

Тем не менее, разные места производства памяти приобретают в разные времена большую власть в сравнении с остальными. Последние двести лет главным производителем памяти является нация-государство, которая воздействует на умы с помощью школ, музеев и памятников. У него есть и деньги, и власть, чтобы продвигать национальное понимание прошлого. Но это не единственный игрок на поле памяти. Мы видим, например, что города и  городские власти во все большей степени занимаются формированием специфической городской памяти, которая во многом не совпадает с национальными рамками. Кроме того, важным производителем памяти является искусство. Хотя оно не занимает командных высот в публичном пространстве, оно обладает способностью вторгаться в интимное пространство чтения и созерцания индивидов и часто делает это, не обращая внимания на существующие границы или бросая им вызов. Разумеется, мы не должны преувеличивать возможности искусства, тем не менее, я считаю, что оно является важным источником производства воображения альтернативного по отношению к национальной памяти. Поэтому, корректно рассматривая силы, занимающиеся производством и продвижением взглядов на прошлое, мы не можем говорить о какой-либо господствующей силе и приписывать ей исключительную роль в формировании памяти. Вместо этого следует рассматривать производство коллективной памяти как динамическую систему, работающую в ходе взаимодействия различных рамок. В процессе взаимодействия они не только бросают вызов друг другу, но и, порой, взаимно усиливаются. В то время как власти государств и городов имеют монополию в публичном пространстве, медиа, искусство и местные маломасштабные инициативы могут выдвигать альтернативы, позволяющие мобилизовать людей, как в отдельных местностях, так и за пределами наций-государств.         

 

  1. Вы считаете, что необходимо различать миф и память. Я не понимаю, как можно разделить эти феномены. В частности вы упомянули миф о золотом веке. Это нарратив, позволяющий вспоминать о прекрасных временах, которые, к несчастью, ушли безвозвратно. Я не согласен, что миф о золотом веке относится исключительно к отдаленным временам. Каждая европейская нация, или точнее, почти каждая социальная группа внутри этих наций, вспоминает свой золотой век, относящийся к разным десятилетиям двадцатого века. Поэтому, для того чтобы отделить память от мифа необходимо переопределить понятие памяти. Вы можете описать «немифическую» память? Какую роль играет академическая история в рамках оппозиции мифа и памяти? Как мы можем отличить историю от других составляющих «немифической» памяти? Может нам стоит различать мифологическую память и академическую историю как два противоположных подхода к прошлому?

 

Мое обращение к мифу связано с критикой книги Энтони Смита «Мифы и памяти нации» (Anthony Smith. Myths and Memories of the Nation, 1999). Смит предполагает, что все нации опираются на мифы основания, уходящие в далекое прошлое. Его работа исходит из того, что память должна рассматриваться как неизменяемое наследие, которое сформировалось столетия назад. Я критиковала такой подход как «овеществление» событий прошлого, которое не позволяет рассматривать это наследие как ресурс, отвечающий на вызовы настоящего и формирующий образ будущего. Говоря о коллективной памяти, необходимо различать «воспоминание» (то как мы воображаем прошлое) и «историю» (изучение того, что же именно происходило в прошлом). Очевидно, что воспоминание и история взаимосвязаны, так как профессиональный долг историков состоит в том, чтобы приблизить насколько это возможно коллективные представления о прошлом к реальным событиям прошлого, но два этих феномена никогда не совпадают полностью.

 

Разделяемые обществом представления о прошлом подвергаются постоянным изменениям и приспосабливаются к современности и в связи с тем, что новые события проливают на них дополнительный свет, и  потому, что обнаруживаются неизвестные дотоле архивные документы. Тем не менее, некоторые воспоминания изменить чрезвычайно трудно, поскольку те, кто в них верит, сопротивляются мысли, что они не соответствуют исторической истине. Такие устойчивые и неизменные формы памяти справедливо именуются мифами и, действительно, как вы отмечаете в своем вопросе, часть из них относится к не столь давним временам, о которых пишет Смит. Мифы – это те нарративы прошлого, которые сопротивляются пересмотру, как в свете новых обстоятельств, так и под влиянием свежих находок историков. Эрнест Ренан справедливо писал, что исторические исследования всегда враждебны нации, потому что они требуют от людей отказываться от дорогих им верований. Исторические исследования, разумеется, не единственный способ бросить вызов мифам и создать новые нарративы. Искусство является другим весьма влиятельным источником преобразований памяти. Французский философ Поль Рикёр удачно различает «память-повторение»   (repetition memory), грубо совпадающую с тем, что я назвала мифом, и  «критическую память» (critical recollection), которая требует новых подходов к прошлому. Поэтому я не стала бы рассматривать «миф» и исторические исследования как два альтернативных способа воспоминания, но скорее как разные стадии продолжающегося производства, воспроизведения и критического преобразования памяти.

 

  1. Главная идея знаменитой книги Мориса Хальбвакса «Социальные рамки памяти» состоит в том, что социальные рамки определяют коллективную память. Вы считаете, что между этими двумя феноменами существует взаимозависимость. Следовательно, меняя нарратив, мы тем самым также изменяем рамку памяти. Означает ли это, что с помощью памяти мы можем изменить современный мир наций-государств? Я был бы счастлив, если конструирование будущего стало бы частью наших профессиональных обязанностей. Тогда исследования памяти преобразовались бы в дисциплину прикладной истории. Каким параметрам, по вашему мнению, должны соответствовать новые нарративы памяти, способные одолеть растущую волну национализма?

Нациестроительство было тесно связано с культивированием прошлого, с производством и распространением коллективной памяти. Возникавшие нации затрачивали значительные средства на коммеморацию, которая рассматривалась как краеугольный камень национальной идентичности. В то время как национальные памяти постепенно приобрели в глазах их носителей характер неизменного феномена, восходящего к седой древности, историческая наука продемонстрировала, что они были сформированы в конкретные и не столь далекие периоды истории на основе таких культурных практик как репрезентация, мемориализация и консервация. Если национальная память является продуктом культурных процессов, то и другие ее формы могут быть вызваны к жизни с помощью по-иному работающих медиа и культурных практик. Если нации были воображены, то почему это невозможно применительно к другим формам сообществ? Воображение может создавать и пересоздавать границы воображаемых сообществ.  Но это нелегко. По ходу недавних дебатов вокруг Брексита стало очевидным, что овеществленные понятия нации  постоянно используются участниками дискуссий. Заметно, что идея однородной и автономной нации используется как ностальгический защитный механизм в ситуации, когда  эта идея явно расходится со сложно переплетенным современным миром и полиэтничным составом британского общества, который сам по себе является наследием британского колониализма.  Как ученые мы нуждаемся в понимании динамики, посредством которой изменяются идентичности  и тестируются иные рамки, лучше соответствующие современному миру. Кроме этого мы также должны понять, почему часть людей не в силах отказаться от излюбленных ими верований в мифическую нацию.

 

  1. И заключительный вопрос о ваших научных планах?

Мой новый проект посвящен следующим вопросам: каким образом в Европе вспоминаются протесты прошлого, каким образом представления современников отличаются от интерпретаций,  сделанных «задним числом» и как более ранние движения подпитывают современные протесты. Я выбрала эту тему в надежде уйти от традиционных сюжетов войн и жертв, которые до сих пор доминируют в современных исследованиях памяти. Моя цель восстановить практики памяти, относящиеся к мирной жизни и переговорам по поводу гражданских прав.

Спасибо за ваше интервью!

 

 

[1] Хирш М. "Я действительно считаю, что личный опыт может служить лабораторией для исследований и теоретических рассуждений" https://istorex.ru/hirsh_m_ya_deystvitelno_schitayu_chto_lichniy_opit_mozhet_sluzhit_laboratoriey_dlya_issledovaniy_i_teoreticheskikh_rassuzhdeniy

568

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь