Астрид Эрлль: «Национализм – это ответ на вызовы двадцать первого века инструментами девятнадцатого столетия»

 

Астрид Эрлль, профессор англоязычных литератур и культур в Университете имени Гёте (Франкфурт), где она также возглавляет Платформу исследований памяти (FMSP: www.memorystudies-frankfurt.com). Основные публикации: 

“Travelling Narratives in Ecologies of Trauma: An Odyssey for Memory Scholars”. Special Issue on Cultural Trauma, ed. by William Hirst. Social Research 87.3 (2020): 533-563.

Ed. with Ann Rigney: Cultural Memory after the Transnational Turn. Special Issue of Memory Studies 11.3 (2018).

Ed. with Ann Rigney: Audiovisual Memory and the (Re-)Making of Europe. Special Issue Image [&] Narrative 18.1 (2017).

“Media and the Dynamics of Memory: From Cultural Paradigms to Transcultural Premediation.” The Oxford Handbook of Culture and Memory, ed. Brady Wagoner. Oxford: Oxford UP 2017. 305-324.

“Generation in Literary History: Three Constellations of Generationality, Genealogy, and Memory.” New Literary History45 (2014). 385–409.

Memory in Culture. Basingstoke: Palgrave Macmillan 2011.

“Travelling Memory.” Parallax. Special Issue Transcultural Memory. Ed. Rick Crownshaw 17.4 (2011). 4-18.

“‘The Social Life of Texts’ – Erinnerungsliteratur als Gegenstand der Sozialgeschichte.” IASL 36.1 (2011). 255-259.

 

  1. Дорогая профессор Эрлль, думаю, что нет ничего предосудительного в том, чтобы спросить исследователя памяти на сколько поколений простирается его семейная память. Каким образом ваше «пространство опыта» (Р. Козеллек) соответствует концепции «трех поколений» (80–100 лет) семейной памяти, общепринятой в исследованиях памяти.

В данный момент я все еще имею возможность общаться с моей восьмидесятивосьмилетней свекровью, память которой достигает времен детства в Баварии 1930-х. Если моя восьмилетняя дочь слушает и передает рассказы бабушки, значит наша семейная память в скором времени превзойдет временной промежуток в 80–100 лет. В связи с тем, что сейчас (по крайней мере, в Германии, о которой сейчас идет речь) заводят детей позже, а пожилые люди сохраняют свое душевное и физическое здоровье, а также способность рассказывать о своем прошлом в возрасте далеко за восемьдесят, «коммуникативная память» похоже способна растягиваться подобно мехам аккордеона.  

 

  1. Семейная память обычно играет важную роль в формировании нашей личной идентичности, включая выбор профессии. В этом смысле случай исследователя памяти представляет особый интерес. Повлияла ли семейная память на ваш интерес к исследованиям памяти или были другие причины для обращения к исследованиям в этой сфере?

Я предполагаю, что лишь немногие исследователи памяти обратились к ней под влиянием семейной памяти – этой первичной и базовой рамки социального воспоминания. Это точно не мой случай. Мой интерес к памяти начался с замечательного учителя истории. Он сказал нам шестнадцатилетним, что изучение истории означает не зубрежку дат и фактов (какое облегчение! Я никогда не была сильна в этом занятии), а понимание того, как люди придают смысл кашеобразной массе происшествий прошлого. Т.е. это с самого начала была метаистория. Тогда мы с несколькими друзьями были увлечены Веймарской республикой, прежде всего тем каким образом демократическая система была снесена столь легко и столь радикально.

В студенческие годы в университете я стала специализироваться в рамках междисциплинарного центра исследований «культур памяти» и мой научный руководитель был специалистом в теориях истории и культуры. Когда я получала мою первую ученую степень в области психологии и готовилась к экзамену по психологии памяти я почувствовала, что «культурная память» – это, возможно, больше чем просто метафора. У меня тогда сохранялось увлечение 1920-ми. Я писала диссертацию на тему отражения памяти о Первой мировой войне в литературе того времени. Я столкнулась с разнообразными видами военных памятей. Анархисты, коммунисты, демократы, христиане, консерваторы, фашисты – все они рассказывали свои специфические военные истории и воображали ни в чем несовпадающие траектории будущего общественного развития.    

 

  1. Начиная с восемнадцатого века, немцы внесли огромный вклад в развитие русской науки, медицины, технологий и т.д. К сожалению, отношения между нашими народами были омрачены двумя мировыми войнами. Русским ученым было бы интересно узнать содержаться ли в вашей семейной памяти какие-либо упоминания о России и русских. Относятся ли они только ко Второй мировой войне или также к другим историческим периодам?

Если говорить о семейной памяти моих «кровных» родственников, то я по этому вопросу ничего сказать не могу. Возможно, гораздо важнее, что моя «интеллектуальная генеалогия» действительно имеет отношение к России. Я считаю, что ни литературоведение, ни исследования памяти сегодня невозможны без работ, скажем, Михаила Бахтина и Юрия Лотмана.  

 

  1. Вы являетесь сторонником впечатляющей концепции взаимозависимости между коллективными представлениями о прошлом и будущем. И те и другие работают в рамках воображения как «система воспоминания-воображения». Франсуа Артог доказывает, что взаимозависимость прошлого и будущего не является симметричной: в публичном пространстве сегодня мы видим только представления о ближайшем будущем, основанные на краткосрочном мышлении, в то же время современные общества просто одержимы своим прошлым. Могли бы вы пояснить как «система воспоминания-воображения» работает в нынешней ситуации? Могли бы вы указать какие преобразования современной памяти способны возродить оптимистичные представления об отдаленном будущем, которые были присущи эпохе Модерна или мы обречены жить без будущего? 

Меня никогда не вдохновляли иеремиады по поводу утраченной способности усматривать великие перспективы в будущем. За осуществление многих из этих взглядов пришлось дорого заплатить, в том числе и миллионами жизней. Сейчас индустрия наследия, соревнование жертв, наивная ностальгия и другие формы «легкой одержимости прошлым» приобретают смысл в связи с рецидивами крайних форм насилия, продолжающимся социальным неравенством или изменениями климата. Эта та точка, в которой мы сегодня находимся: мы хотим понять тревожащие нас истории, потому что они не остались в прошлом и по-прежнему воздействуют на наше общество.  

Говоря о «системе воспоминания-воображения», я соединила термин предложенный психологом Мартином Конвэем (Martin Conway) и его коллегами с различением между «пространством опыта» и «горизонтом ожиданий» Райнхарта Козеллека. Я считаю что способности обществ к предвкушению будущего и воображению в значительной мере зависит от опыта и памяти. Но значительная часть коллективной памяти пребывает в скрытом состоянии. Люди не подозревают о ее существовании. Я считаю, что тупики во многих сферах общественной жизни (разоружение, климат, голод, бедность и болезни) возникли из-за того, что коллективная память скрытно тащит за собой и передает новым поколениям устаревшие верования, привычки и страхи, которые не дают нам продвигаться вперед. Выявив эту скрытую силу, таящуюся в глубинах коллективной памяти, и способы которыми она влияет на социальную систему воспоминания-воображения, мы наметим стратегию, позволяющую расчистить путь для более смелого воображения будущего.   

 

  1. Вы пишете: «Не стоит недооценивать власть нарратива в конструировании миров памяти». Означает ли это, что нарратив, основанный на опыте прошлого неизбежно искажает любой новый опыт? Какими средствами возможно предохранить наш реальный опыт от подобных информаций?

Эта цитата взята из моих рассуждений по поводу того как люди пытаются рассказывать о пандемии коронавируса. Я не считаю, что есть, с одной стороны, «реальный опыт» и «искажающий нарратив» – с другой. Чтобы стать осмысленным и приемлемым для других любой до-нарративный опыт должен быть преобразован в нарратив, о чем говорили еще Хейден Уайт и Поль Рикёр. Но остается вопрос: нарратив какого рода? В разных частях света истории о коронавирусе крутятся вокруг очевидно недостоверных фактов, перепутывают последовательность событий, сталкивают добро со злом, воспроизводят отрицательные стереотипы или изобретают конспирологические теории, от которых волосы становятся дыбом. Все это никак не помогает в столкновении с глобальной пандемией. Но эти истории несут семена для будущего. Если они приобретут общественное влияние новые поколения будут их вспоминать, жить ими и, возможно, действовать в соответствии с ними. Рассказывание историй это в значительной мере политический акт, который формирует будущее.

 

  1. Бенедик Андерсен показывает, что реальность наций-государств была сотворена воображением ученых, писателей и деятелей искусства девятнадцатого века. Сейчас мы видим явный недостаток воображения: глобальная реальность проникла во все пор общественной жизни, но люди продолжают осмысливать мир с точки зрения устаревшей рамки нации-государства. Растущая популярность крайне правых партий по всей Европе, похоже, свидетельствует, что им удалось перегородить глобальный тренд. Как бы вы объяснили этот феномен с точки зрения исследований памяти? Как, по вашему мнению, исследователи должны реагировать на вызовы национализма?  
                     

Я считаю, что возрождение популизма порождено скрытой силой, таящейся в глубинах коллективной памяти, о которой говорилось выше. В Германии крайне правое мышление продолжало быть частью мнемонического репертуара (во многих случаях без осознания этого факта его носителями) и сейчас воскрешается при благоприятном для него стечении политических и социальных обстоятельств. Возможно это ответ на громадные преобразования (технологии, глобализация, миграции), которые мы видим по всему миру. Вероятно это одно из противоречий процесса модернизации. Национализм – это ответ на вызовы двадцать первого века инструментами девятнадцатого столетия. Исследователи памяти могут продемонстрировать механизмы, стоящие за этими процессами. Они должны делать это такими способами, которые будут понятны широкой публике.     

 

  1. Традиционный вопрос о ваших научных планах?

Я собираюсь закончить книгу «Одиссей», посвященную нарративам и памяти. Я надеюсь продвинуться дальше в изучении мнемонического мира, скрытого в глубинах коллективной памяти. Я обязательно займусь рассмотрением памятей о COVID-19, о том как они возникают, перемещаются и преобразуются. Я очень надеюсь, что исследования памяти приобретут новое дыхание на основе широкого междисциплинарного сотрудничества. Я считаю, что пришло время для более тесного сотрудничества психологов, нейрофизиологов, историков, социологов, филологов, исследователей медиа и представителей других научных дисциплин.       

 

Спасибо огромное за интервью!

Библиография:

White H (1973) Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Conway M, Loveday C and Cole SN (2016) The remembering–imagining system. Memory Studies 9(3): 256–265.

Ricoeur P (1984) Time and Narrative Volume 1. Chicago, IL: The University of Chicago Press.

 

795

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь