Астрид Эрлль. Миры памяти в эпоху коронавируса


Abstract: Astrid Erll. Memory worlds in times of Corona. This article addresses the complex temporal and global dynamics of the coronavirus pandemic. After considering some of the new social rhythms that have emerged in the wake of COVID-19 around the world, it turns to the role of collective memory before, during and after corona. The aim is to provide a basic grid for how the COVID-19 pandemic could be addressed using memory studies expertise and concepts such as premediation, memorability, memory (ab)use, national memory, colonial memory, racial stereotypes, the digital archive, generational memory, or Anthropocene time.

Аннотация: Статья посвящена временной и пространственной динамике памяти в эпоху пандемии коронавируса.  Вначале рассматриваются новые социальные ритмы, возникшие в мире накануне COVID-19, затем исследуется роль коллективной памяти перед, вовремя и после пандемии. Цель статьи – наметить основу подхода, позволяющего рассматривать пандемию COVID-19 с точки зрения исследований памяти и таких понятий как предварительное опосредование (premediation), запоминаемость (memorability), использование и злоупотребление памятью, национальная память, колониальная память, расовые стереотипы, цифровой архив, память поколения и эпоха Антропоцена.   

Keywords: COVID-19, pandemics and memory, rhythmanalysis, the Spanish Flu

Ключевые слова: COVID-19, пандемии и память, анализ ритмов, испанский грипп (испанка)

Astrid Erll is professor of Anglophone Literatures and Cultures at Goethe University Frankfurt, where she also directs the Frankfurt Memory Studies Platform (FMSP: www.memorystudies-frankfurt.com). Email: erll@em.uni-frankfurt.de

Астрид Эрлль, профессор англоязычных литератур и культур Франкфуртского университета им. Гёте и руководитель Франкфуртской платформы исследований памяти(FMSP: www.memorystudies-frankfurt.com). Email: erll@em.uni-frankfurt.de

Впервые опубликовано: Astrid Erll. Memory worlds in times of Corona. Memory Studies

2020, Vol. 13(5) 861–874

Статья посвящена глобальному, сложносоставному, чрезвычайно неоднородному режиму «времени коронавируса» в том виде, в каком он сложился весной 2020. Вначале рассматриваются новые социальные ритмы, возникшие в мире накануне COVID-19, затем исследуется роль коллективной памяти перед, вовремя и после пандемии. Это позволяет наметить сеть понятий (легко, как мы увидим далее, проницаемую различными темпоральностями), которая позволит «улавливать» пандемию COVID-19 с точки зрения исследований памяти.

Поскольку я пишу в разгар эпидемии, эта статья является редкой и рискованной попыткой «схватить» текущий момент. В более общем виде в статье речь идет о том, каким образом исследования памяти, которые обычно задним числом рассматривают современные отголоски исторических событий, могут обращаться глобальными происшествиями настоящего еще не принявших окостеневшую форму «события». С одной стороны эта статья несет в себе то, что Ханс-Георг Гадамер (Gadamer 1960: 271) мог бы назвать «отчаянной неопределенностью» (desperate uncertainty). С другой стороны нынешняя эпидемия актуализирует как различные логики памяти, так и различного рода переплетения прошлого, настоящего и будущего, которые наша дисциплина должна научиться критически анализировать.

Новые ритмы: что COVID-19 сделал с временем

Пандемия коронавируса подчинила людей новым ритмам жизни: работа, уход за детьми, домашнее обучение, семейные визиты, развлечения, даже еда, сон и принятие душа изменились по сравнению с тем, к чему мы привыкли. Какой из ритмов, концепции «ритманализа» (Lefebvre, 2017) соответствует  глубоким темпоральным изменениям повседневной жизни, вызванным коронавирусом? Ограничения и режимы изоляции по всему миру показывают, каким образом «естественные образцы» социального времени могут быть разрушены и заменены другими.

Франкфурт, март 2020: В результате режима изоляции расписание дня подверглось глубочайшим преобразованиям. Четкое деление рабочего и домашнего времени внезапно потеряло смысл. Разнообразные профессиональные и домашние обязанности стали распределяться в рамках того, что воспринимается как бесконечные дни, неупорядоченные недели и неразличимые месяцы. Современный повседневный опыт восприятия времени и пространства, когда двигаясь в пространстве мы представляем как течет время, перестал соответствовать реальности. Все остановилось. Единственное, что движется – это солнце. Повторяющиеся циклические шаблоны ощущения времени выходят на первый план.    

Новые ежедневные ритмы во многом напоминают дневной распорядок средневековых людей, когда рабочее место (пекарня, гончарная мастерская, кузница) было частью жилья и рабочие ритмы переплетались с домашними. Индустриальная революция и недавнее «великое ускорение» эпохи глобализации вроде бы навсегда отменили старинные образцы пространственно-временной организации. Для тех, кто находился внутри спирали социального ускорения, режим изоляции, как заметил индийский писатель Амитав Гош (Amitav Ghosh) мог даже принести, что-то «вроде облегчения, которое возникает в ходе болезни, вызванной изнуряющим периодом гиперактивности»[1]. Как считает исследователь социального ускорения Хартмут Роза (Hartmut Rosa), принудительное коллективное замедление предоставляет возможность для вхождения в «резонанс» с нашим непосредственным окружением[2]. Разумеется, что эти наблюдения сделаны со сравнительно комфортабельных позиций представителей среднего класса в независимости от того где, во Франкфурте, Калькутте или Йене, они находятся. В разных мирах временного опыта ритмы коронавируса выглядят по- разному и эти миры могут располагаться как вдалеке от нас, так и поблизости, в парализованных бездельем городах и селах. Люди из перенаселенных трущоб Южной Африки и Бразилии создают новый распорядок в связи с вынужденным пребыванием в своих лачугах, неприспособленных для того, чтобы находиться в них весь день[3]. Рабочие, не имеющие социальной страховки, от Соединенных Штатов до Кении вынуждены придерживаться прежнего распорядка, поскольку не могут позволить себе иного образа жизни[4]. Вспышки COVID-19 среди рабочих-мигрантов мясной промышленности Германии и строительного сектора Сингапура показывают, что даже в богатых странах у части людей нет возможности ни для замедления жизненного ритма, ни для социальной дистанции[5]. В этой перспективе новые ритмы, связанные с пандемией коронавируса выглядят как признаки привилегированного положения. Нынешней застой в жизни среднего класса резко контрастирует с ускоряющимся потоком, в который вовлечены все продолжающие работать в критической ситуации, чьи рабочие часы увеличились беспрецедентным образом: водители грузовиков, полицейские, работники магазинов. Медики и политики работают круглые сутки без выходных и вынуждены принимать важные, часто экзистенциальные решения в неслыханные прежде краткие сроки.   

Этот параллельный сверхскоростной мир – рост числа инфицированных по всему миру, политических решений принимаемых ad hoc (по особым случаям), новые научные представления о нынешнем вирусе – все это приносится в режиме реального времени к тем, кто заточен в своих жилищах. Цифровые медиа позволяют отслеживать глобальное распространение вируса с небывалой точностью. Вместе с тем мы наблюдаем возвращение к старому уже почти забытому режиму масс-медиа: наряду с общепринятыми сейчас асинхронными способами получения информации (через цифровые новости и социальные медиа) люди вернулись к радиоприемникам и телевизорам или их цифровым аналогам, чтобы одновременно получать информацию о коронавирусе. Это возвращение к медиа-практикам, которые стали уходить в прошлое по меньшей мере с 1990-х. Нации вновь собираются для прослушивания 8-ми или 9-ти часовых выпусков новостей, чего они не делали уже многие годы[6]. Является ли эта практика виртуально собираться вместе в мире, где физическая близость запрещена, способом позволяющим испытать и усилить чувство национальной общности?      

По всей планете реализуются и другие практики ощущения синхронного существования в период радикального пространственного разделения. Испанцы, каждый вечер аплодирующие врачам, итальянцы, вместе поющие на балконах, дети, из разных стран, раскрашивающие окна в цвета радуги. Создается впечатление, что в рамках «социальной эвритмии» формируется новая эстетика синхронности[7].

Пандемия коронавируса, благодаря детальной статистике заболевших и умерших по всему миру, порождает ощущение одновременности глобального существования. Невозможно отрицать, что это ведет к восприятию мира в планетарном масштабе. При этом далеко не всегда это ведет к повышению солидарности. Быстрое распространение коронавируса парадоксальным образом привело к тому, что мир продолжает жить текущим моментом и уделяет мало внимания размышлениям о будущем и не особо задумывается о том, что выходит за узкие рамки национальной идентичности, например, о беженцах на границах Европы[8]. Если COVID-19 является проявлением того, что Ульрих Бек назвал «мировым обществом риска» (Beck 2009), тогда пандемия в большей мере продемонстрировала неравномерность мирового развития, чем состояние «космополитического момента»[9]. Синхронный опыт общения с вирусом не ведет к планетарной эвритмии.  

 

Мир до коронавируса: забывание пандемий

Что вспоминается в качестве предшественников нынешней пандемии? Мы видим, что пандемии происходили регулярно: 2015–2016 вирус Зика, 2014–2016 Эбола, 2015 MERS, 2009–2010 свиной грипп, 2004 птичий грипп, 2002–2003 SARS (т.е. первый коронавирус), с 1980 СПИД, 1977–1978 русский грипп, 1968–1970 гонконгский грипп, 1957–1958 азиатский грипп. Мы видим, что нынешняя пандемия это не гром среди ясного неба. Пандемии возникают регулярно. Но не в европейском сознании. Для большинства европейцев идея пандемии проецируется либо на «своего» средневекового предка (чума) либо на культурно и географически «другого»: Эбола как проблема Западной Африки и недавние вспышки гриппа, которые, судя по их несоответствующим реальности названиям, касались Азии.

Если недавние пандемии не особенно памятны, то огромное число жертв гриппа-испанки должно было гарантировать этой катастрофе заметное место в памяти. Три волны испанки, прокатившиеся по всему миру с весны 1918 до начала 1920, унесли по подсчетам историков медицины от 50 до 100 миллионов жертв или от 2,5% до 5% населения планеты[10]. По мнению Лоры Спинни (Laura Spinney) автора убедительного исследования о глобальной эпидемии испанки «Всадник на коне бледном» (Pale Rider), которое предоставляет исследователям памяти богатую пищу для размышлений, эта разновидность гриппа «была величайшей демографической катастрофой двадцатого века и, возможно, всей мировой истории» (Spinney, 2018: 171), поскольку количество ее жертв «превзошло общее число погибших в Первой (17 миллионов) и Второй (60 миллионов) мировых войнах» (Spinney, 2018: 4). Испанка стала «матерью всех пандемий», поскольку мутации этого вируса до сих пор отдаются пандемиями гриппа. При этом в повседневной памяти испанка практически забыта.  

В начале 2020 пандемии гриппа, включая испанку, не являлись для большинства европейцев тем, что Райнхарт Козеллек именовал «пространством опыта» (Koselleck 2004). В рамках коллективной «системы воспоминания-воображения»[11] то, что помнится культурой, образует пространство опыта, который в свою очередь формирует «горизонт ожиданий», т.е. коллективно воображаемое будущее. Но испанка не входит в число важных событий коммеморативного цикла школьного образования, даже после недавнего «пробуждения» памяти об эпидемиях в контексте «Столетия гриппа»[12]. Прежде всего потому, что не нашлось впечатляющего воплощения этой памяти, в отличие от памяти о мнемонических конкурентах испанки – мировых войнах. По этой причине атака коронавируса и могла основательно запутать отношения между «пространством опыта» и «горизонтом ожиданий». То что европейцы вчера думали или знали об опасности респираторных заболеваний, о возможности ограничения перемещений, о законодательстве ad hoc в связи с непредвиденными ситуациями, ставящем под угрозу их демократические общества, об обязательном посещении школ и экономической стабильности было снесено в мгновение ока сегодня и будет еще основательно преобразовано завтра. Удивительным образом пандемические и политические новости, приходящие каждый день, не соответствуют привычным ожиданиям. Пандемия коронавируса быстро превратилась в «бремя» (imposition), налагаемое, как выразилась канцлер Ангела Меркель в правительственном обращении от 23 апреля 2020, не только на демократию, но и на повседневное ощущение времени и жизненных ритмов[13].      

В ряде стран Азии и Африки присутствует более живая память об эпидемиях гриппа. Южная Корея оказалась более подготовленной, благодаря памяти о недавних жестоких эпидемиях SARS (2002) и MERS (2015)[14]. Жители Гвинеи, Сьерра-Леоне и Либерии были в меньшей мере захвачены врасплох пандемией коронавируса, так как они живо помнят разрушительные последствия эпидемии Эболы (2015)[15]. Кроме того есть разница «памяти привычек» (Connerton, 1989) и различий ситуационного знания (Haraway, 1988). К таковым относится готовность носить маски в азиатских странах (в Китае и Японии этот обычай, видимо, восходит к эпидемии испанки) и горячие споры о пользе и бесполезности масок, ведущиеся в европейских странах[16]. Предчувствие будущего, готовность к нему и способность с ним совладать на основе хранящегося в памяти опыта с недавних пор обсуждается в исследованиях памяти. Появился ряд понятий понятий с приставкой пред-: «предзабывание» (preforgetting) и  «предпамять» (prememory) Гая Бейнера (Beiner 2018)[17], или «предтравма» (pretrauma) Эн Каплан (Kaplan 2016). Я использую термин «мнемоническое предопосредование» (mnemonic premediation) (Erll, 2009, 2017) поскольку коллективная память держится на различных формах опосредования, от устных рассказов до фильмов и социальных медиа. Поскольку коллективная память – это память, передающаяся через медиа, любое коллективное предвосхищение (или его отсутствие) является вопросом предопосредования. В Европе пандемии гриппа не были достаточно опосредованы или переопосредованы в прошлом знаменитыми картинами, романами либо же фильмами. В редких случаях память о гриппе предается источниками семейной истории. Этого недостаточно, чтобы обратить ее в силу предопосредования нынешней ситуации. Такова темпоральная динамика опосредованной памяти.  

Память об испанке остается неприкаянной или как выразилась Спинни «слоном в посудной лавке» (Spinney 2018: 1). Но почему в «комнате комемморации» одни слоны видимы, а другие – нет? Энн Ригни подходит к этой проблеме с помощью понятия различной «запоминаемости» (memorability) (Rigney 2016). Применительно к эпидемии испанки можно отметить несколько причин, по которым она не стала частью коллективной памяти и поэтому не смогла стать мнемоническим предопосредованием пандемии коронавируса:   

1) Дискретность исторических событий и возможности их выделить из общего потока истории[18]. В этом смысле вирус испанки был трудноуловим, поскольку он убивал людей стремительно (обычно не долее чем за три дня) и в то время наука еще не знала о существовании вирусов. Поэтому испанку путали с другими инфекциями, такими как туберкулез и венерические заболевания. В связи с этим испанка не могла быть осмысленна современниками в качестве дискретного события.

2) Недостаток нарративности, позволяющей воскрешать событие в памяти[19]. Каким образом мог возникнуть рассказ о событии, если люди не знали в чем это событие состоит, когда оно возникло и как оно развивается[20].

3) В контексте своего времени повествования о жутких смертях от испанки не могли соревноваться в популярности с рассказами о героических смертях на полях Первой мировой войны. Менее достойные упоминания, с точки зрения современников,  события эпидемии испанки отличались недостаточной «способностью к рассказыванию» (tellability)[21]

4) Культура памяти склонна давать оценки прошлому. Поэтому рукотворные трагедии вроде войн, геноцидов или террора, где, в отличие от природных катастроф, есть на кого возложить ответственность, легче поддаются оценке и, следовательно, запоминанию[22].

5) Вопрос архивов. Поскольку современники не могли четко различать события пандемии испанки, то и в архивах они отложились в недостаточной мере, чтобы служить в будущем опорами опыта и памяти. 

Справедливости ради следует отметить, что историки в последнее время много сделали, чтобы проследить следы испанки по всему миру. В тоже время почти отсутствуют сколько-нибудь значительные произведения (мемуары, картины, романы, фильмы современников или потомков), посвященные эпидемии испанки[23]. Картины Эдварда Мунка «Автопортрет после гриппа-испанки» (1919) и Эгона Шиле «Семья» (1918), несмотря на их выразительность, не относятся к вершинам их творчества. Непохоже, чтобы сохранились впечатляющие зрительные образы пандемии испанки. И в этом состоит ее отличие от коллективной памяти о средневековой чуме, которая до сих сильна благодаря долгоживущим художественным произведениям, таким как картины «Плясок смерти», находящиеся во многих европейских соборах, и «Декамерону» Боккачо (ок. 1349–1353)[24]. Как в 1918, пишет Спинни, «люди не знали, что им думать об испанке, так и сейчас они этого не знают» (Spinney 2018: 291). Применяя понятие историка культуры Сэмюэля Хайнса, испанка «не достаточно воображена» (Hynes 1990). Поскольку она не была воображена в виде пандемии, она и не вспоминается как пандемия. Тем не менее, существуют разные миры забывания и разные причины для забывания. Спинни пишет, что в «Австралии испанка была внедрена в умы наряду со вспышкой бубонной чумы 1900, частично потому, что в обоих случаях газеты говорили о “чуме”», в то время как «в Японии ее затмило великое землетрясение Канто, которое в 1923 разрушило Токио» (Spinney, 2018: 293).   

При этом одна основательная и детальная форма памяти об испанке существует. Она сохраняется не в актах государственной коммеморации, не в учебниках, не в искусстве и литературе, и не в семейной истории, а в рамках научной памяти. После того, как в 1950-х вирусология стала научной дисциплиной, грипп-испанка приобрел статус основополагающего вирусного заболевания. Такие научные отрасли как социальная история медицины также реконструируют, сохраняют и передают память об испанке (см.: Phillips and Killingray, 2001). Эта специализированная система тоже является одним из «миров памяти». Эти миры занимаются не коммеморацией, а архивами и сохранением знания (Bowker, 2005), а в случае «обратной генетики» также реконструкцией РНК гриппа-испанки. В эпоху кризиса это специализированное знание может выйти на передний план и питать более популярные течения коллективной памяти. Важно, что научные миры памяти более тяготеют к полюсу абстрактного знания, чем к привязанному к конкретному времени эмоциональному полюсу воспоминания в рамках коллективной памяти, имеющему отношение к идентичности и опыту (см.: Erll, 2011: 107–108). При этом обе системы являются частями коллективной памяти и память может мигрировать между ними. Далее я вернусь к этому вопросу.   

 

Память в период пандемии коронавируса: вызывание, использование, злоупотребление  

Что вспоминается во время эпидемии коронавируса? Какие памяти вызываются опытом пандемии? Отвечая следует иметь в виду многообразие миров памяти. Когда люди сталкиваются с коронвирусом, то различные памяти активизируются ими  в различных контекстах.

Если смотреть с точки зрения исследований памяти, то вирус, не признающий национальных границ, парадоксальным образом привел к возрождению национализма. Поиски исторических аналогий с целью понять и обосновать легитимность современных политических акций, ведутся по сусекам патриотизма и национализма. Привлекается словарь Второй мировой войны. Британский премьер-министр Борис Джонсон напомнил о героическом вкладе соотечественников в победу над Гитлером[25]. Американский президент Дональд Трамп сравнил пандемию с Перл-Харбром, напомнив тем самым об еще одной коварной атаке «азиатов»[26]. Английская королева обращаясь к лучшим чертам национального характера своих подданных («самодисциплине» и «спокойной, добродушной решительности»), а также к идее «сильного поколения» – все эти элементы находятся в ядре британской памяти о Второй мировой войне, – прибегла к тому, что было представлено как спонтанное проявление персональной памяти: «Это напомнило мне мое первое выступление по радио, когда в 1940 я помогала моей сестре. Мы, еще подростки, обращались тогда отсюда из Виндзора к детям, которые были эвакуированы из своих домов в безопасные места». Об этом эпизоде королева вспомнила, чтобы сравнить военную ситуацию с современной, когда «многие разлучены со своими любимыми»[27].

Память о Второй мировой войне всегда оказывается под рукой, когда речь идет о серьезных кризисах. Другим «местом памяти», которое было актуализировано в связи с короной, стал колониализм. Так, по сообщениям этнологического доклада, в Камеруне распространялась информация, что носителями вируса являются белые[28]. Память о гриппе и других болезнях, принесенных европейскими колонизаторами, была воскрешена во многих регионах (от Амазонки до Австралии) со значительным коренным населением, которое, начиная со времен Колумба, значительно пострадало и часто было поставлено на грань исчезновения, из-за болезней, принесенных белыми, к которым местное население не имело иммунитета (Spinney, 2018: 20)[29]. Случай Филиппин показывает каким образом совместно работают «предтравма» и ключевые моменты памяти о прежних кризисах. Жоселин Мартин пишет, что люди вспоминали не только такие разрушительные тайфуны как Ондой (2009). Когда филиппинцев заставили сидеть дома они при виде «военных патрулей на улицах <…> тут же усмотрели зловещую тень закона о чрезвычайном положении времен диктатуры Фердинанда Маркоса»[30].

Коронавирус также запустил расовые стереотипы, которые, часто неосознанно, входят в репертуар коллективной памяти. Существует длительная история включения страха «других» в язык рассуждений об инфекциях, болезнях и разложении. Фобии европейцев и американцев девятнадцатого века в отношении китайцев породили выражение «желтая опасность» (Tchen and Yeats, 2014). Размах и разрушительная мощь подобных стереотипов зафиксирована в Википедии, где представлен «Список инцидентов на почве ксенофобии и расизма, относящихся к пандемии COVID-19». В нем перечислены более 350 случаев, варьирующихся от синофобии в Нигерии, до антисемитизма в США[31]. Глубоко сидящие, порой насчитывающие тысячелетнюю историю, практики негативных этнических стереотипов, которые, казалось, уже не являются частью рабочей памяти современного общества, всплыли опять в виде культурных шаблонов, которые Джеймс Верч именует «привычками мышления» (Wertsch 2019)[32]. В тоже время среди тех, кто может позволить себе читать книги, попытки осмыслить нынешнюю ситуацию вызвали растущий интерес к истории пандемий. Книга Лоры Спинни «Всадник на коне бледном» была полностью раскуплена. Появляются новые исследования, где пересматриваются причины вспышки СПИДа в 1980-х[33]. Выходят новые книги о средневековой чуме. Переиздаются «Чума» Альберта Камю (1947) и «Дневник чумного года» Дэниэля Дефо (1772). «Декамерон» Боккачо показывает как социальное дистанцирование ведет к приостановке времени, способствующей рассказам на досуге. Все это свидетельствует, что способность литературных историй, как предоставлять рамку для выражения нового ужасного опыта, так и архивировать культурную память, выходит на первый план.

Все эти разрозненные примеры (на самом деле их великое множество) показывают, что нынешний кризис активизирует работу коллективной памяти: от сознательного привлечения исторических аналогий до неосознанно воскрешаемых стереотипов[34]. Политики, журналисты и другие «создатели смыслов» обращаются «наощупь» к более ранним сходным ситуациям. Но в случае природного бедствия тяжело вывести «уроки истории», ориентированные на будущее. Как должно выглядеть: «Коронавирус – никогда больше» (Corona – never again!)?

Память после коронавируса: Открытый горизонт

Что будет вспоминаться после того как пандемия закончится? С точки зрения имеющихся источников существует искушение сказать – все. Ее история изобильно  документирована. Создается впечатление, что каждая секунда записана цифровыми медиа и распространена через социальные сети. Того чего не недоставало испанке (прежде всего сознательно созданных архивов), является именно тем, что характеризует коронавирус. Это первая пандемия, зафиксированная цифровым способом по всему миру. Этот случай позволяет проверить как работает глобальная память в условиях новой «экосистемы» медиа[35]. Вопрос состоит в том, какие из опосредованных медиа элементов опыта, мнений и нарративов будут создавать господствующие дискурсы памяти, формирующие глобальное будущее? 

Игра в название является частью сознательных усилий по кодированию некоторых нарративов о пандемии в памяти будущего. Когда Трамп называет COVID-19  «китайским вирусом», а китайское правительство отвечает ему, что это больше похоже на «американский вирус», мы наблюдаем за древней игрой по атрибутированию источника и, следовательно, указанию кто несет ответственность за возникновение пандемии[36], подобно тому как в Средние века ответственность за чуму возлагалась на евреев и проституток. Испанка получила свое название, поскольку нейтральная Испания стала первой европейской страной, признавшей, в отличие от воюющих государств, которые скрывали свои потери, наличие эпидемии (Spinney, 2018: 63). Неверное название так и прилипло к этой эпидемии. Чтобы остановить практику «возложения ответственности на других»[37] и действуя в духе того, что можно назвать проспективной политикой памяти Всемирная организация здравоохранения в 2015 выпустила директиву, согласно которой впредь запрещено давать инфекционным заболеваниям наименования географических мест, народов, животных или пищи. Это сделано для того, чтобы избежать стигматизирования и не вводить в заблуждение по поводу предполагаемого происхождения заболеваний.  

Производство антагонистических коллективных идентичностей и контрфактических нарративов, соперничающих за право войти в коллективную память, это последнее в чем нуждается мир в эпоху глобальной пандемии. Но процесс нарративизации коронавируса неизбежен. Любое историческое событие требует ответа на три вопроса: «Как оно началось?», «Каким образом оно развивалось?», «Как оно закончилось?». Это называется «объяснением через “осюжетивание” (emplotment)» (White 1973: 7), которое согласно Хейдену Уайту является основой любого исторического описания. Это активное, азартно упрощающее и фальсифицирующее вмешательство представляет постыдную попытку создать фальшивую память, или тем, что именуется «злоупотреблением памятью» (McConnell, 2019)[38]. Власть нарратива в построении память должна учитываться обязательно. Филолог и специалист в области когнитивных наук Фриц Брейтхаупт (Fritz Breithaupt) обратился к вопросу потенциальных нарративов, порожденных коронавирусом. Он наметил пять нарративных шаблонов, среди которых: «рост тотального контроля», «крушение эгоманиакального типа лидерства» и «депрессия»[39].  Исследователи памяти подчеркивают необходимость альтернативы вездесущему нарративному шаблону «культурной травмы» (Alexander, 2012). Применительно к эпидемии коронавируса шаблоны «трагедии» (Simko and Olick, 2020)  «возмутительного случая» (outrage) и коллективного действия (Rigney, 2020) представляются более подходящими для строительства жизнеспособного будущего.

Для внимательного наблюдателя очевидно, что все сложности, связанные с осмыслением и воспоминанием пандемий присутствуют и в случае коронавируса. Нет надежного и испытанного противодействия тому, что могут предложить популисты и конспирологи. Пандемии возникают не по вине злоумышленников, а в результате генетических случайностей. Пандемии не являются оправданными или неоправданными в зависимости от того по кому они нанесли свой удар (первыми пострадали посетители роскошных лыжных курортов, но вслед за ними пришла очередь обитателей домов престарелых и рабочих-мигрантов), хотя обычно по бедным они бьют сильнее (Spinney, 2018: 203). Противоположностью таким попыткам создать рамку и нарратив пандемии в памяти будущего является факт, что COVID-19 бросил вызов принятым способам «обращения со смертью» (см.: Ruin, 2018). Слишком много народу умерло слишком быстро – в Ухани, на Севере Италии, в Нью-Йорке – для того, чтобы их можно было похоронить в соответствии с привычными ритуалами. Как подчеркивает политический философ Магдалена Золкос, «из-за коллективной неспособности сделать это в настоящем» мертвые «могут позже явиться в виде призраков»[40].    

В качестве более общего шаблона осмысления возникает рамка отношений между людьми, животными и микробами. Ирония истории состоит в том, что одна из недавних пандемий, получившая название «свиной грипп» (2006), не была гриппом, происходящим от свиней, но испанкой, которая вернулась в исходную точку сто лет спустя после того как люди передали грипп домашним свиньям (Spinney, 2018: 186). Что может играть роль в будущем, это серьезная озабоченность глубоко уходящими в прошлое взаимодействиями людей, животных и микробов (Barad, 2007: ix, возможно их стоит назвать «запутанные внутренние отношения»), в результате которых появился грипп и другие пандемии. Этот процесс начался 12 000 лет назад вместе с первыми поселениями, аграрной революцией и обусловленными этими факторами «болезнями скученности» (Spinney, 2018: 16). Таким образом, темпоральность взаимодействия людей с микробами примерно совпадает со временем Антропоцена (эпоха с начала заметного воздействия людей на геологию и экосистему Земли) и нынешние пандемии во многом связаны с климатическими изменениями и массовым вымиранием видов[41]. Коллективная память зависит от коммеморативных инвестиций, направленных сверху-вниз. Будут ли нации учреждать памятные даты в связи с жертвами коронавируса? Страны, которые, подобно Италии и Испании, были тяжело затронуты пандемией, вполне могут сделать это. Менее вероятно, что это сделает Швеция, которая вроде выходит из кризиса с минимальными потерями. Но коллективная память также работает снизу-вверх на основе общего глубоко пережитого опыта. И в этом смысле значительную роль может сыграть поколенческая память.

Коронавирус весьма вероятно может выдвинуть «поколение» на первый план[42]. По крайне мере в странах, переживших режим самоизоляции, наличествуют все составляющие для опыта, играющего определяющую роль в формировании идентичности молодого поколения. Это базовое и протяженное по времени[43] изменение привычной жизни молодежи, которая в свой, как это назвал Карл Маннгейм, «формативный период» (Mannheim 1952: 300) не ходит в школу, заперта в домах и ощущает через едва ли не сверхъестественную глобальную одновременность как взаимосвязаны люди на планете. Они выступают свидетелями исторического момента. Историзация настоящего через проведение границы с прошлым (т.е. миром доковидной эпохи) является одним из условий исторического мышления. С учетом «пика воспоминаний» (reminiscence bump)[44], присущего автобиографической памяти, когда люди лучше всего помнят события вокруг границы между детством и взрослым состоянием, данное поколение вполне вероятно может сделать пандемию коронавируса фокусом идентичности своего поколения. 

 

Сколь продолжителен может быть период мнемонического «полураспада» кризиса коронавирусной инфекции? Сколь долго и на сколь значительной позиции он может сохраняться в глобальной памяти будущего? И каковы будут различия памяти в разных регионах мира? Это все тяжело оценить сегодня и это зависит от взаимодействия памяти о пандемии с другими памятями и другими элементами опыта. Память о коронавирусе может быть блокирована или переписана другими событиями, такими как экономический или политический кризисы, которые могут произойти в ближайшем будущем.

Очевидно, что после коронавируса память будет функционировать другими способами. Это может быть активная коммеморация. Или же поколенческая память, возможно транснациональная, основанная на чувстве общего опыта. Это будут воспоминания о последствиях пандемии (финансовых, экологических, образовательных, цифровых). Это может сказаться на памяти о социальных привычках, на новых способах взаимодействия, сформированных в ситуации короновируса, среди которых правила вежливости, образование, работа, игры. Это будет память о чувственной, ритмической и эмоциональной специфике данного времени. Это будет новое знание, не только о вирусе, но и о социальном, политическом, культурном и медийном измерениях пандемий двадцать первого века. Анализ с точки зрения памяти должен различать различные системы и способы, в том числе явные формы коллективной памяти (коммеморация на уровне институтов, рассказывание историй как межпоколенческая передача памяти внутри семей, научное знание), а также ее подспудные формы (наследие, ментальные последствия, эмоции, поведение, способы говорения).    

 

Возможен оптимистический сценарий: Если опыт небывалого глобального замедления и его побочные позитивные эффекты – от чистой воды (если не дельфинов) в венецианских каналах[45] до того, что Моника Бюшер назвала «уменьшение загрязнения воздуха, рост велосипедных и пеших прогулок и все более громким птичьим пением на деревьях» (Büscher 2020, 58)[46] – свяжется в коллективной памяти с тем, что было формативным для молодого поколения год назад, а именно с движением «Пятницы ради будущего», инициированного Гретой Тунберг, тогда пандемия COVID-19  может стать памятью, которая порождает экологическое мышление и транснациональную солидарность. Этот сценарий основан не исключительно на собственных мечтаниях автора. Тем не менее его реализация, как и воплощение других путей, по которым могут двигаться различные «миры» корона-памяти глобального сообщества, зависит от того какой опыт пандемия внесет сверху-вниз в практики авторитарных режимов, докажут ли свою успешность, либо окажутся недееспособными демократии.  

Франкфурт, июнь 2020: В то время когда протесты из-за убийства Джорджа Флойда набирают обороты и обстоятельства их переплетения с пандемией коронавируса должны быть прояснены в будущем, мы всматриваемся в открытый горизонт COVID-19, являющегося глобальным историческим событием уже задолго до своего завершения. Его нарративное «закрытие» или ретроспективная телеология абсолютно невозможны. В то время как любая попытка дать отчет о пандемии представляется крайне ненадежным делом, она в тоже время насильственно привносит темпоральную динамику, которую Барад описывает следующими словами «разные времена кровоточат друг через друга» (Barad 2017: 68). Образы чумы семисотлетней давности прорываются к нам и становятся эмоциональными представителями текущего момента. Нынешний опыт самоизоляции вызывает в памяти тоталитарные режимы в Польше и на Филиппинах, наследие рабства и расизма в США. Наше сверхскорое настоящее принимает вызов от процессов, стартовавших в раннем Антропоцене. И все это время существует много разновидностей будущего – много миров, которые все еще остаются возможными.      

 

Благодарности

Я хочу поблагодарить за дискуссии, которые были особенно полезны в ситуации изоляции: Билла Хирста (Bill Hirst), Тобиаса Эбрехт-Хартмана (Tobias Ebbrecht-Hartmann), Кристину-Мари Лангнер (Christina-Marie Langner), Павана Кумара Малредди (Pavan Kumar Malreddy), Жоселин Мартин (Jocelyn Martin), Энн Ригни (Ann Rigney), Ханну Тейчлер (Hanna Teichler), Иоганну Вольмейер (Johanna Vollmeyer), Джеймса Верча (James Wertsch), и Магдалену Золкос  (Magdalena Zolkos). 

 

Библиография:

Alexander JC (2012) Trauma: A Social Theory. Cambridge: Polity.

Assmann A (2020) Is Time Out of Joint?: On the Rise and Fall of the Modern Time Regime. Ithaca, NY: Cornell UP.

Barad K (2007) Meeting the University Halfway: Quantum Physics and the Entanglement of Matter and Meaning. Durham, NC: Duke University Press.

Barad K (2017) Troubling time/s and ecologies of nothingness: Re-turning, re-membering, and facing theincalculable. New Formations 92(92): 56–86.

Baroni R (2014) Tellability. In: Hühn P, et al. (eds) The Living Handbook of Narratology. Hamburg: Hamburg University.

Beck U (2009) World Risk Society. Cambridge: Polity Press.

Beck U (2014) World at Risk. Cambridge: Polity Press.

Beiner G (2018) Forgetful Remembrance: Social Forgetting and Vernacular Historiography of a Rebellion in Ulster. Oxford: Oxford University Press.

Beiner G (ed.) (2021) Pandemic Re-Awakenings: The Forgotten and Unforgotten Flu of 1918-1919. Oxford: Oxford University Press.

Benjamin W (1977) Über den Begriff der Geschichte. Illuminationen. Ausgewählte Schriften 1. Frankfurt a.M.: Suhrkamp, pp.251–261.

Bergson H (1908) Materie und Gedächtnis. Jena: Eugen Diederichs (orig.: Matière et mémoire, 1896).

Bowker GC (2005) Memory Practices in the Sciences. Cambridge, MA: MIT Press.

Büscher M (2020) A great mobility transformation. In: Boomgaarden G (ed.) A De Gruyter Social Sciences Pamphlet. 12 Perspectives on the Pandemic. International Social Science Thought Leaders Reflect on Covid-19. Berlin: De Gruyter, pp.58–63. Available at: https://www.degruyter.com/fileasset/craft/media/doc/DG_12perspectives_socialsciences.pdf (доступно 28 мая 2020).

Connerton P (1989) How Societies Remember. Cambridge: Cambridge University Press.

Conway M, Loveday C and Cole SN (2016) The remembering–imagining system. Memory Studies 9(3): 256–265.

Craps S, Crownshaw R, Wenzel J, et al. (2018) Memory studies and the Anthropocene: A roundtable. Memory Studies 11(4): 498–515.

Didi-Huberman G (2018) Surviving Image: Phantoms of Time and Time of Phantoms: Aby Warburg’s History of Art. Translated by H Mendelsohn. Park, PA: Pennsylvania State University Press.

Draaisma D (2012) Why Life Speeds Up As You Grow Older: How Memory Shapes Our Past. Cambridge: Cambridge University Press.

Ebbrecht-Hartmann, Tobias (2020) Transformation of Holocaust memory in times of COVID-19. IWM Blog ‘Focus Corona’. Available at: https://www.iwm.at/closedbutacitve/corona-focus/tobias-ebbrecht-hartmann-transformation-of-holocaust-memory-in-times-of-covid-19/ (доступно 6 июля 2020).

Erll A (2009) Remembering across time, space and cultures: Premediation, remediation and the ‘Indian Mutiny’. In: Erll A and Rigney A (eds) Mediation, Remediation, and the Dynamics of Cultural Memory. Berlin, NY: De Gruyter, pp.109–138.

Erll A (2011) Memory in Culture. Basingstoke: Palgrave Macmillan.

Erll A (2014) Generation in literary history: Three constellations of generationality, genealogy, and memory. New Literary History 45(3): 385–409.

Erll A (2017) Media and the dynamics of memory: From cultural paradigms to transcultural premediation. In: Wagoner B (ed.) The Oxford Handbook of Culture and Memory. Oxford: Oxford University Press, pp.305–324.

Erll A and Rigney A (eds) (2009) Mediation, Remediation, and the Dynamics of Cultural Memory. Berlin, NY: De Gruyter.

Gadamer HG (1960) Wahrheit und Methode. Tübingen: Mohr.

Gatti RC (2020) Coronavirus outbreak is a symptom of Gaia’s sickness. Ecological Modelling 426: 109075.

Hassin RR, Uleman JS and Bargh JA (2005) The New Unconscious. New York: Oxford University Press.

Haraway D (1988) Situated knowledges: The science question in feminism and the privilege of partial perspective. Feminist Studies 14(3): 575–599.

Hartog F (2017) Regimes of Historicity: Presentism and Experiences of Time. New York: Columbia University Press.

Hirst B (2020) Remembering Covid-19. Social Research (in press).

Hirst B and Merck C (2021) Memory for salient shared events: A top-down approach to collective memory. In: Kahana M and Wagner A (eds) Handbook for Human Memory. Oxford: Oxford University Press.

Hoskins A (ed.) (2018) Digital Memory Studies: Media Pasts in Transition. New York; London: Routledge.

Hynes S (1990) A War Imagined. The First World War and English Culture. London: The Bodley Head.

Johnson N and Müller J (2002) Updating the accounts: Global mortality of the 1918-1920 ‘Spanish’ Influenza Pandemic. Bulletin of the History of Medicine 76(1): 105–15.

Jordan C (2019) From private to public: Royal family memory as prospective collective memory in A Jubilee Tribute to The Queen by The Prince of Wales (2012). Journal of Aesthetics & Culture 11(Suppl 1): 1635426.

Kaplan EA (2016) Climate Trauma: Foreseeing the Future in Dystopian Film and Fiction. New Brunswick,Canada: Rutgers University Press.

Koselleck R (2004) Futures Past: On the Semantics of Historical Time. Translated by K Tribe. New York: Columbia University Press. Originally published as Koselleck R (1979) Vergangene Zukunft: Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. Frankfurt am Main: Suhrkamp.

Lefebvre H (2017) Rhythmanalysis: Space, Time and Everyday Life. London: Bloomsbury Academic.

Mannheim K (1928, republished 1952) The problem of generations. In: Mannheim K (ed.) Essays on theSociology of Knowledge. London: Routledge, pp. 276–322.

McConnell T (2019) Memory abuse, violence and the dissolution of Yugoslavia: A theoretical framework for understanding memory in conflict. Innovation: The European Journal of Social Science Research 32(3): 331–343.

Outka E (2019) Viral Modernism: The Influenza Pandemic and Interwar Literature. New York: Columbia University Press.

Phillips H and Killingray D (2001) The Spanish Flu Pandemic of 1918: New Perspectives. London: Routledge.

Ricoeur P (1984) Time and Narrative Volume 1. Chicago, IL: The University of Chicago Press.

Rigney A (2012) The Afterlives of Walter Scott: Memory on the Move. Oxford: Oxford University Press.

Rigney A (2016) Differential memorability and transnational activism: Bloody Sunday, 1887–2016. Australian Humanities Review 59: 77–95.

Rigney A (2020) Mediations of outrage: How the killing of demonstrators is remembered. Social Research (in press).

Rosa H (2017) Social Acceleration: A New Theory of Modernity. New York: Columbia University Press.

Rothberg M (2019) The Implicated Subject: Beyond Victims and Perpetrators. Stanford, CA: Stanford University Press.

Rovelli C (2019) The Order of Time. London: Penguin.

Rubin DC and Schulkind MD (1997) The distribution of autobiographical memories across the lifespan.Memory & Cognition 25(6): 859–866.

Ruin H (2018) Being with the Dead: Burial, Ancestral Politics, and the Roots of Historical Consciousness. Stanford, CA: Stanford University Press.

Ryan ML (2004) Narrative Across Media: The Languages of Storytelling. Lincoln, NE: University of Nebraska Press.

Savolainen U (2017) Tellability, frame and silence. Narrative Inquiry 27(1): 24–46.

Schuman H and Scott J (1989) Generations and collective memories. American Sociological Review 54(3): 359–381.

Simko C and Olick JK (2020) Trauma and tragedy. Social Research (in press).

Spinney L (2018) Pale Rider: The Spanish Flu of 1918 and How It Changed the World. London: Vintage.

Tchen JKW and Yeats D (2014) Yellow Peril!: An Archive of Anti-Asian Fear. London: Verso.

Tenenboim-Weinblatt K (2013) Bridging collective memories and public agendas: Toward a theory of mediated prospective memory. Communication Theory 23(2): 91–111.

Tumpey TM, Basler CF, Aguilar PV, et al. (2005) Characterization of the reconstructed 1918 Spanish influenza pandemic virus. Science 310(5745): 77–80.

Wagner-Pacifici R (2017) What Is an Event? Chicago, IL: University of Chicago Press.

Warburg A (eds) (2000) Der Bilderatlas Mnemosyne [The Mnemosyne Atlas]. In: Warncke M (ed.) and Brink C (coll.). Berlin: Akademie-Verlag. (Original 1924).

Wertsch JV (2019) National narratives as habits of thought. In: Claybourn JA (ed.) Our American Story: The Search for a Shared National Narrative. Lincoln, NE: Potomac Books, pp.19–27.

White H (1973) Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

 

[1] https://www.thehindu.com/books/what-we-have-to-think-about-above-all-is-how-to-slow-down-amitav-ghosh/article31414696.ece (доступно 24 мая 2020).

[2] https://www.zeit.de/zeit-magazin/2020-04/hartmut-rosa-coronavirus-gesellschaft-wirtschaftssystem (доступно 20 мая 2020). (См. Также: Rosa, 2017).

[3] См. например интервью со Стивеном Нвади (Steven Nwadi), который живет в поселке Александра возле Йоханнесбурга https://www.zdf.de/politik/auslandsjournal/auslandsjournal-clip-3-398.html (доступно 24 мая 2020).

[4] https://www.washingtonpost.com/outlook/2020/04/20/lockdown-developing-world-coronavirus-poverty/ (доступно 20 мая 2020).

[5] https://www.theguardian.com/world/2020/apr/23/singapore-million-migrant-workers-suffer-as-covid-19-surges-back; https://www.dw.com/en/coronavirus-modern-slavery-at-the-heart-of-german-slaughterhouse-outbreak/a-53396228 (доступно 20 мая 2020).

[6] Телевизионные новости, например немецкую программу «Тагесшау» (Tagesschau), смотрело необычно большое количество зрителей (https://www.ndr.de/fernsehen/sendungen/zapp/Mit-Corona-schlaegt-die-Stunde-der-Qualitaetsmedien,coronavirus620.html (доступно 20 мая 2020)). В Великобритании выступление Бориса Джонсона по поводу коронавируса стало одной из самых просматриваемых программ за всю историю (https://www.theguardian.com/tv-and-radio/2020/mar/24/boris-johnsons-covid-19-address-is-one-of-most-watched-tv-programmes-ever (доступно 26 марта 2020)).

[7] Один из примеров – выступление танцоров Берлинского государственного балета под музыку Седьмой симфонии Бетховена (еще один юбилей сорванный коронавирусом), когда каждый выступал у себя дома и нарезка этих выступлений была соединена в коллективный поток: https://www.youtube.com/watch?v=h7Vt2MVJk4o (доступно 24 мая 2020). Синхронность, разумеется, является порождением модерна, но приведенный пример возник под влиянием цифровых медиа и не будет преувеличением охарактеризовать его как проявление «социальной эвритмии» (не в смысле Рудольфа Штейнера) как противоположность тому, что Лефевр критикует как «ложь искусственной одновременности», которая «маскирует время» и «различие мест, стран и народов» (Lefebvre 2017: 89).

[8] https://foreignpolicy.com/2020/04/20/europe-refugees-coronavirus-deportations-health-care/ (доступно 20 мая 2020).

[9] Бек определяет «космополитический момент» как комбинацию «принудительного просвещения, коммуникации поверх любых границ, политической власти катарсиса, принудительного космополитизма, риска как будильника перед лицом неудачи правительств и возможности альтернативных форм управления в глобализованном мире» (Beck 2014: 55–56).

[10] См.: Johnson and Müller 2002, Spinney 2018: 309, FN 2. Spinney (2018: 4, 309, FN 2).

[11] О психологической концепции «система воспоминания-воображения» см.: Conway et al. 2016.

[12] См.:  Beiner 2021, семинар «Воспоминание, забывание, переоткрытие Великого гриппа» (Remembering, Forgetting, and Rediscovering the Great Flu), состоявшийся по приглашению президента Ирландии Майкла Хиггинса в Дублине  (https://president.ie/en/diary/details/president-hosts-a-reception-commemorating-the-great-flu-epidemic-of-1918-1919)), или недавние книги вроде: Spinney 2018.

[13] https://www.bundesregierung.de/breg-de/suche/regierungserklaerung-von-bundeskanzlerin-dr-angelamerkel-1746978 (доступно 24 мая 2020).

[14] https://www.bloomberg.com/news/articles/2020-03-04/south-korea-tests-hundreds-of-thousands-tofight-virus-outbreak (доступно 24 мая 2020).

[15] https://www.dw.com/en/ebola-hit-west-african-nations-on-alert-amid-coronavirus-pandemic/a-52828460 (доступно 20 мая 2020).

[16] https://www.nytimes.com/2020/04/09/world/europe/virus-mask-wearing.html (доступно 20 мая 2020).

[17] Бейнер также пишет об эпидемии испанки как «предпамяти» пандемии Covid-19: «Интуитивно мы предполагаем, что событие может вспоминаться только после того как оно произошло. На практике воспоминание начинается в ходе события, если не ранее. Еще до того как событие развернется полностью наши представления о нем формируются под влиянием ожиданий и озабоченностей, основанных на «историческом воспитании» прошлыми событиями. <…> В этом смысле мы всегда используем предпамять, которая основана на наших представлениях, которые могут быть не только фактическими, но и вымышленными, о Великом гриппе (https://www.drb.ie/blog/comment/2020/03/28/the-prememory-of-the-pandemic (доступно 24 мая 2020)). В предлагаемой здесь модели Великий грипп, это предпамять которая не столько существовала заранее, а скорее возникла в ходе пандемии COVID-19.   

[18] О нарративной логике исторических событий см.: Ricoeur 1984: 96–111); по поводу новых подходов к событиям в исследованиях памяти см.: Wagner-Pacifici 2017.

[19] О недавних определениях нарративности с сточки зрения нарратологии см.: Ryan 2004. 

[20] Это ключевые вопросы «осюжетивания» исторических событий в осмысленном нарративе. См.: Ricoeur 1984 и White 1973.

[21] См.: Baroni 2014; применительно к исследованиям памяти: Savolainen 2017.

[22] Это должно быть рассмотрено в двух отношениях: Вместо отчетливо различаемых групп жертв и насильников, нерукотворные катастрофы порождают и заставляют страдать целый ряд «причастных» субъектных позиций (см.: Rothberg, 2019). Роль человеческого фактора постоянно отмечалась в ходе пандемии COVID-19, под которым понимается разрушение мира дикой природы и мировой экосистемы (см.: https://www.dw.com/ en/coronavirus-pandemic-linked-to-destruction-of-wildlife-and-worlds-ecosystems/a-53078480 (доступно 28 мая 2020)).

[23] Отмечается, что испанка нашла свое отражение в литературе модернизма: «вирусная трагедия едва уловимо присутствует внутри “иконических” текстов модернизма», принадлежащих перу Виргинии Вульф, Т.С. Эллиота и У.Б. Йетса (Outka 2019: 5).

[24] О важности опосредования и переопосредования памяти см.: Erll and Rigney, 2009, о долгожительстве и загробной жизни (afterlives) искусства см.: Rigney 2012.

[25] https://www.theguardian.com/world/2020/mar/17/enemy-deadly-boris-johnson-invokes-wartime-language-coronavirus (доступно 24 мая 2020).

[26] https://www.bbc.com/news/world-us-canada-52568405 (доступно 24 мая 2020).

[27] https://www.telegraph.co.uk/news/2020/04/05/queens-coronavirus-speech-full-will-succeed-betterdays-will/ (доступно 24 мая 2020).  В телевизионном обращении черно-белые фотографии, вмонтированные в трансляцию речи королевы, показывают ее вместе с сестрой Маргарет – девочек 10 и 13 лет, стоящих перед микрофоном.  Такое переопосредование, которое представляет королевскую память и как личную и, одновременно, как имеющую национальное значение, является типичным мнемоническим приемом отношений королевской семьи с публикой  (см.: Jordan, 2019), который был вновь применен в период нынешнего кризиса.

[28] https://taz.de/Privilegien-in-Corona-Krise/!5677150/ (доступно 20 мая 2020).

[29] Представительница коренного населения Северной Америки Анжелик Иглвумэн (Angelique EagleWoman) представляет точку зрения своих соплеменников на COVID-19: «В связи с этой пандемией на память приходят волны инфекционных заболеваний, которые согласно документированным данным разрушали общины наших предков, начиная с  эпидемии оспы 1518» (https://indiancountrytoday.com/opinion/an-indigenous-perspective-to-covid-19-V419mlmYKEenMJJm2vNFyw (доступно 20 мая 2020)).

[30] Личное сообщение Жоселин Мартин от 19 мая 2020. См.: https://www.theguardian.com/world/2020/may/05/philippines-main-channel-abs-cbn-forced-off-air-amid-coronavirus-lockdown (доступно 20 мая 2020).

[31] https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_incidents_of_xenophobia_and_racism_related_to_the_COVID-19_pandemic#cite_note-dw52862599-3 (доступно 24 мая 2020).

[32] По поводу исследований «нового бессознательного» см.:  Hassin et al. 2005.

[33] В 2020 был вновь опубликован выпуск журнала «Соушэл рисеч» (Social Research) за 1988, озаглавленный «Во время чумы: История и социальные последствия летальных эпидемических заболеваний» (https://www.socres.org/), который в свое время вышел в ответ на истерию, развернувшуюся по поводу СПИДа. Психолог Билл Хирст признается в том, что «без особого оптимизма смотрит на перспективы» будущей памяти о COVID-19. «Все свидетельствует в пользу того, что мы скоро это забудем» (Hirst 2020).         

[34] Коммеморативная память является другим важным аспектом памяти во время пандемии коронавируса. Из-за пандемии все юбилейные мероприятия по поводу окончания Второй мировой войны пострадали беспрецедентным образом. Тобиас Эббрехт-Хартман показал как «ограничения в связи пандемией COVID-19 наложенные на коммеморацию Холокоста интенсифицировали развитие практик коммеморации в социальных медиа» (Ebbrecht-Hartman 2020).   

[35] См. исследование Хоскинса по поводу цифровой динамики глобальных кризисов, подобных коронавирусу. Десятки цифровых архивов коронавируса возникли по всему миру. См., например, германский корона-архив: https://coronarchiv.geschichte.uni-hamburg.de/, доступно 6 июля 2020) или «Нью-йоркский архив устной истории, нарратива и памяти COVID-19»  (NYC COVID-19 Oral History, Narrative and Memory Archive, (https://wp.nyu.edu/covid19histories/2020/04/25/nyc-covid-19-oral-history-narrative-and-memory-archive/, доступно 6 июля 2020).

[36] https://www.outlookindia.com/website/story/opinion-as-us-and-china-peddle-conspiracy-theoriesabout-covid-19s-origins-only-independent-probe-way-forward/351874 (доступно 24 мая 2020).

[37] Спинни пишет, что в эпоху испанки была принята эпидемическая номенклатура, подразумевающая перенесение ответственности «на кого-то другого»: «В Сенегале это был бразильский грипп, в Бразилии – немецкий грипп, а датчане считали, что он “пришел с юга”. Поляки называли его большевистской болезнью, а персы – британской» (Spinney 2018: 64). 

[38] Повестку установочной и «опосредованной ожидаемой памяти» см.: Tenenboim-Weinblatt 2013. 

[39] https://www.zeit.de/2020/18/corona-krise-studierende-professoren-narrative?page=2#comments (доступно 20 мая 2020).

[40] Личное сообщение Магдалены Золкос от 4 июня 2020.

[41] См.: Gatti 2020. Обзор исследований памяти, посвященных Антропоцену и его темпоральностям см.: Craps et al. 2018.

[42] См.: Mannheim 1952. О поколенческой и коллективной памяти см.: Schuman and Scott 1989; о транснациональной динамике поколенческой памяти см.: Erll 2014.

[43] См.: Draaisma 2012 о различном восприятии времени молодыми и старыми людьми.

[44] См.: Rubin and Schulkind 1997. Современный обзор психологических подходов к коллективной памяти см.:  Hirst and Merck 2021.

[45] https://www.theguardian.com/environment/2020/mar/20/nature-is-taking-back-venice-wildlife-returnsto-tourist-free-city (доступно 24 мая 2020).

[46] Бюшер отмечает, что эти факты не особенно активно освещаются в медиа (Büscher 2020: 58). Такие побочные положительные последствия пандемии отмечаются лишь в редких случаях (например, см.: https://sandrp.in/2020/04/22/earth-day-2020-can-we-sustain-the-collateral-benefits-of-covid-lockdown/ (доступно 20 мая 2020)). Но они представляются большим выражением «преднарративного» опыта, чем полноценный нарративный шаблон. Следует уточнить, что обращение внимания на этот факт не имеет ничего общего с циничным отношением к разрушительному вирусу, но способом указать на возможности, которые открываются в разгар кризиса.     

634

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь