Мосионжник Л.А. Трагедия Белостока в историографических зеркалах. Рец.: Markowski A. Przemoć antyżydowska i wyobrażenia społeczne. Pogrom białostocki 1906 roku. Warszawa: Wydawnictwo Uniwersytetu Warszawskiego, 2018. — 512 s.

                                            

The Białystok Pogrom in Historiographical Mirrors. Review: Markowski A. Przemoć antyżydowska i wyobrażenia społeczne. Pogrom białostocki 1906 roku. Warszawa: Wydawnictwo Uniwersytetu Warszawskiego, 2018. — 512 s.

 

Аннотация

История Белостокского погрома настолько обросла историческими интерпретациями, что за ними с трудом просматриваются реальные события. Книга Артура Марковского посвящена, во-первых, анализу историографических нарративов по этому вопросу, а во-вторых – уточнению деталей этого события, сохранившихся в исторических источниках. Особое внимание уделено месту вопроса о виновниках погрома в историографии и в современном массовом сознании; соотношению традиционной психологии и массовой культуры новейшего времени в представлениях современников трагедии; роли властей и местных жителей в развитии событий; понятийному аппарату, используемому для анализа массового насилия.

 

Abstract. The history of the Białystok pogrom has become the subject of so many historical interpretations that real events are hardly visible behind them. The objectives of Artur Markowski's study are, firstly, the analysis of historiography narratives on this issue, and secondly, to clarify the details of this event preserved in historical sources. Special attention is paid to the place of the question of the perpetrators of the pogrom in historiography and in modern mass consciousness; to the relationship between traditional psychology and modern mass culture in the views of contemporaries of the tragedy; to the role of the authorities and local residents in the development of events; to the conceptual apparatus used to analyze mass violence.

 

Ключевые слова: Белосток, погром, массовое насилие, самодержавие, еврейский вопрос, историографическая традиция.

Keywords: Białystok (Belostok), pogrom, mass violence, autocracy, Jewish problem, historiographical tradition.

 

В 2018 г. издательство Варшавского университета выпустило книгу Артура Марковского «Насилие против евреев и общественные представления: Белостокский погром 1906 года» (Markowski 2018). Книга эта продолжает несколько исследовательских линий, заметных в современной Польше. Так, уже с 1980 гг. в этой стране возрос интерес к истории польских евреев и отношений между ними и остальным населением. С другой стороны, появляются исследования современных культурных представлений, особенно чреватых насилием или проявившихся в актах массового насилия недавнего прошлого. Естественно, среди этих актов насилие над евреями в XX веке — не только самый масштабный, но и самый изученный пример. Классиком этих исследований в современном польском культурном пространстве стал Ян Томаш Гросс (см., например: Gross 2011; русский перевод — Гросс 2017), на которого А. Марковский ссылается часто, хотя и не во всём с ним соглашается. Особый упор именно на современных культурных представлениях и их истоках сделал Рафал Панковский в книге «Расизм и популярная культура» (Pankowski 2006; перевод — Панковский 2014) [см. интервью Р. Панковского ИЭ: 

https://istorex.ru/page/intervyu_s_istorikom_idey_i_sotsiologom_kulturi_rafalom_pankovski_ob_aktualnikh_problemakh_polskoy_istoricheskoy_pamyati ]. И это лишь немногие польские авторы, обратившиеся к этой теме.

Новая книга чётко делится на две части: первая глава (с.43-216) — «Общественные представления», вторая (с.217-442) — «Практика коллективного насилия». Вторая глава посвящена в основном уточнению и анализу фактов, связанных с погромом 1906 г., первая же — нарративов, касающихся этого события, их источников и социальных корней. К сожалению, как отмечает сам автор, история событий в Белостоке изучена плохо: прикосновение к этой трагедии было для всех слишком болезненным. К тому же современников и тем более потомков волновала не столько история, сколько метаистория (Markowski 2018; 162-173), которую интересует не ход событий («как оно было на самом деле», по известному выражению Л. фон Ранке), но лишь смысл событий: «кто виноват» и «что делать». В такой метаистории факты и смыслы «редактируются» (Мосионжник 2012: 213-236), так что даже первоисточники и свидетельские показания теряют вес: главное — выражение «правильных мыслей». Даже такой радикальный сионист, как Вл. Жаботинский, с этой точки зрения оказался заподозрен в холодности: «Один еврей-журналист воспользовался недавно Белостоком, чтобы сунуть мне в душу свои пальцы и пощупать там, какова моя “погромная философия”. И нашёл, что я равнодушен к еврейскому горю» (Жаботинский 1913: 30, фельетон «В траурные дни», 1906 г.). Битвой метаисторических мифов и заполнено обсуждение темы Белостока за последующие вот уже сто с лишним лет.

При этом в истории погромов Белосток занял особое место. События в этом городе изучало по горячим следам пять независимых друг от друга официальных инстанций, включая полицию и думскую комиссию. Они пришли к неодинаковым выводам (в силу различия собственных представлений о том, «что есть истина» и где следует её искать). В результате был накоплен огромный материал, пригодный для построения любых метаисторических концепций, в том числе и исключающих друг друга. Достаточно было выискать в этом море факты, подтверждающие априорную концепцию, и объявить все остальные — если и не прямо сфабрикованными, то хотя бы несущественными. Этим и занимаются метаисторики, оправдывая знаменитый афоризм Станислава Ежи Леца: «Когда миф сталкивается с мифом, столкновение происходит весьма реальное».

Поэтому автор с самого начала заявляет, что решил написать эту книгу, «чтобы понять демонов прошлого, столь разрушительных для местных сообществ» (Markowski 2018: 16), а также выяснить, «какое значение имели события в Белостоке в июне 1906 г. не только для жителей города, но шире — для нашего знания о погромах вообще» (: 19), «каково было их [погромов] значение не только в непосредственном, но прежде всего в культурном смысле» (: 21). Вопрос этот имеет далеко не академическое значение и выходит за рамки истории евреев. Автор сам ставит в параллель с Белостоком не только Гомель или Кишинёв, но и китайские погромы в Индонезии (: 20), действия Ку-клукс-клана в США и многие другие акции, полностью подпадающие под определение «погром», но направленные не против евреев (ср.: Слёзкин 2005: 53-58). Но вот, скажем, события во Франции в 2005 и 2007 гг. или в США в 2020 г. развивались по схожему сценарию, но не были направлены против какой-то определённой этнической или религиозной группы. Так же как случаи буйства футбольных болельщиков, каждый раз шокирующие, хотя далеко уже не новые. Барон Пьер де Кубертэн рассчитывал, что спорт позволит, говоря языком Фрейда, канализировать аффекты в безопасное русло, но таких последствий «канализации» он не предвидел. Так что никто не может считать историю погромов чужой бедой.

Естественно, поиск виновных начался ещё в дни самого погрома. И естественно, главным виновником был признан царизм, борьбой с которым в то время были озабочены все социальные силы от центра до крайне левых. На этом сошлись и либералы, и марксисты (в трудах которых «еврейский пролетариат» практически вытеснил евреев как таковых), и сионисты, и сторонники независимой Польши. К тому же после погрома «нееврейские жители города должны были заново устраивать свои отношения с оставшимися в городе евреями, а принятие объяснения, указывающего на царизм как на виновника погрома, идеально для этого подходило» — особенно после 1917 г., когда царизма больше не было (Markowski 2018: 451), а стало быть, всерьёз защищать его было уже некому.

Между тем роль властей как прямых организаторов погрома не доказана фактами. Конечно, на всех этажах царской бюрократической системы имелись юдофобы, и чем дальше, тем больше царизм видел в великорусском национализме свою последнюю опору. Однако допустить разгул стихии, которую, возможно, не удастся вернуть в берега, царские чиновники не были способны. «Генерал фон Бадер [начальник гарнизона, а в дни погрома — временный генерал-губернатор], которого трудно признать юдофилом, был всё-таки государственным служащим и должен был заботиться об интересах порядка и власти. Никому в российских кругах не был нужен Белосток, утопленный в крови» (: 304). Князь С.Д. Урусов, назначенный бессарабским губернатором сразу же после Кишинёвского погрома 1903 г. со специальной задачей успокоить страсти, аргументированно доказывает: если в чём и можно было обвинить власти в связи с этими событиями, то уж никак не в сознательном умысле (Урусов 2011).

Дело тут вовсе не в том, чтобы снять вину с режима, уже сто лет как не существующего, или защитить чью-либо национальную честь. У того же Вл. Жаботинского уже встречается мысль, которую Д. Бен-Гурион довёл до хлёсткого афоризма: «Каждый народ имеет право на своих мерзавцев». То есть: никто не должен чувствовать себя виноватым за любого своего соплеменника, на поступки которого не мог (или уже не может) повлиять. Нет, дело серьёзнее: если виноват не царизм – рушится простое и для всех удобное объяснение трагедии, для всех приятное, но ошибочное. Ведь знать её причины важно не для мести, а для того, чтобы не позволить такому случаться и впредь.

Один из выступавших на презентации книги М.Б. Слуцкого (2019) высказался о царизме, может быть, не слишком корректно по-русски, но очень точно: «Это не была злая власть, это была импотентная власть». Видимо, он хотел сказать: бессильная власть. Вина царизма состояла в том, что страной, уже вступившей в эру промышленного капитализма и даже империализма, он всё ещё пытался управлять, словно феодальной вотчиной. Привычные для царской монархии средства для новых условий не годились. Уже крушение на станции Борки (1888 г.) показало: царский поезд как вереница карет — это одно, а как железнодорожный состав — совсем другое, и законы ньютоновской механики карают за их нарушение строже, чем законы империи, хотя Ньютон не был даже тайным советником. Русско-японская война показала, что качества, достаточные для командиров парусного флота с командой, набранной из крепостных, непригодны на броненосном флоте, где матросы должны быть грамотными (этому посвящены многие страницы «Цусимы» Новикова-Прибоя). Бывший вице-губернатор М.Е. Салтыков-Щедрин много раз повторял: лучшее, что может сделать на своём посту царский администратор старой школы, — это вообще ничего не делать, поскольку ничему полезному он даже не обучен («Праздный разговор», «Помпадуры и помпадурши»). Столкнувшись с погромами, царская власть вновь показала свою неадекватность современным условиям.

Это относится и к роли отдельных чиновников — например, белостокского полицмейстера П.П. Деркачёва и частного пристава Н.Ю. Шереметова. Лишь массовое сознание, ещё не освободившееся из пут средневековья, ищущее за любым бедствием чью-то злую волю (в крайнем случае — козни сатаны), могло видеть в Деркачёве юдофила, а в Шереметове — едва ли не непосредственного организатора погрома. На самом деле, как показывает автор, разница между ними была не столь велика. Конечно, «Деркачёв, в отличие от Шереметова, сумел различать понятия еврея и революционера» (Markowski 2018: 327). Конечно, Шереметова обвиняли в тёмных делах и взятках, да и частая смена места службы говорит о тяжёлом характере (: 312): это сказалось и на его репутации. И конечно, убийство Деркачёва (27 мая 1906 г.) накалило обстановку в городе, и без того напряжённую, и способствовало погрому, случившемуся через две с небольшим недели. При этом виновники убийства полицмейстера так и не были найдены. Этого достаточно, чтобы объяснить возникновение легенды, представившей одного из этих полицейских чиновников ангелом, а другого демоном, которому только Деркачёв мешал организовать погром. Но этого слишком мало, чтобы объяснить, что же произошло на самом деле, причины трагедии сводятся к служебному конфликту между двумя чинами местной полиции.

Царские власти не сумели не только предотвратить погром, но даже внятно оправдаться перед общественным мнением — как российским, так и зарубежным. Люди, привыкшие писать объяснительные записки только в вышестоящие инстанции, не знали другой формы оправданий. «Словно какое-то новое начальство народилось. — Какой-то “второй первый департамент Сената”! Общественное мнение. Ему нужно отчёт давать! Судит!!! И бывший начальник департамента полиции пробует и от общественного мнения бумагами отгородиться» (В.М. Дорошевич. «П.Н. Дурново»). Так было и после событий 1903 г. в Кишинёве, когда «правительство вело себя как преступный заговорщик, пытающийся скрыть свою вину»: официальное сообщение о погроме появилось лишь через несколько недель, было неполным и неубедительным (Джадж 1998: 135). Дело даже не столько в том, что именно сказали при это российские власти, сколько в другом: они не представляли, как воспримет их слова целевая аудитория. Особенно такая, от которой нельзя силой потребовать доверия.

Больше того: «Организационный потенциал населения, ограниченный рамками российского права, оставлял пустое место, заполнявшееся государственными учреждениями» (Markowski 2018: 236). Позже Антонио Грамши в «Тюремных тетрадях» увидит именно в этом причину того, почему опыт русской революции оказался неприменим на Западе, где общественный порядок держался не на государстве с его армией и полицией, а на структурах гражданского общества, без опоры на которые и власть не могла успешно действовать. В том же фельетоне о Дурново, только что цитированном, В.М. Дорошевич рассказывает, как во время русско-японской войны министр внутренних дел В.К. фон Плеве пытался запретить санитарные отряды, организованные земствами: «Общественная организованная помощь. Никаких общественных организаций не должно быть допускаемо…». Такая власть была похожа на пирамиду, лишённую основания. Но именно поэтому ответственность не только за всё хорошее, но и за всё худое возлагалась на власть — единственную силу в стране, действовавшую на законных основаниях. А уж цензура, заставлявшая журналистов говорить намёками да обиняками, прямо вела к тому, что публика, привычная к эзопову языку и к чтению между строк, домысливала то, что «замалчивала» (любимое слово конспирологов) подцензурная пресса. Эти-то попытки втиснуть события в рамки официальных объяснений, в которых по определению говорится не всё, как раз и вели к появлению «теорий заговора» (Markowski 2018: 327).

Между тем автор совершенно верно замечает: нельзя обсуждать и оценивать нарративы, не уточнив прежде суть дела. Белосток 1906 года был уже не уездным городком времён Гоголя, для управления которым хватало и городничего. Это был «Манчестер Севера» (Markowski 2018: 118, 241, 265), бурно развивающийся центр текстильной промышленности. И в этом центре возникали проблемы, не предусмотренные ни одной статьёй «Свода законов Российской империи». Лишь 49% жителей города были местными, остальные — трудовыми мигрантами (: 221). «В Белостоке рубежа веков ничего не было дано раз навсегда. Жители, учреждения, взгляды и деятельность — всё перемешалось, всё менялось и пульсировало, вызывая ощущение нестабильности» (: 223). Евреи составляли две трети населения города, хотя их доля постепенно снижалась — за счёт наплыва русских и особенно польских рабочих, вытесняемых из села развитием капитализма. И эти рабочие во многом сохраняли ещё психологию традиционного общества.

Чтобы её объяснить, не нужно прибегать к юнгианским объяснениям: «Социальный антрополог искал бы тут, наверное, архетипы родом из древних эпох…» (: 46): социальная антропология не сводится к школе К.Г. Юнга. Традиционная психология исходит, прежде всего, из того, что особые духовные и нравственные качества не воспитываются (по принципу «общественное бытие определяет общественное сознание»), а наследуются (Блок 2003: 277-278), поэтому черты, например, буржуазного поведения определяются происхождением индивида. Параллели этому можно найти у М. Оссовской, в её классическом труде «Рыцарский этос и буржуазная мораль» (Etos rycerski a moralność mieszczańska). В странах Центральной и Восточной Европы, где буржуазия очень часто была инонациональной (немецкой или еврейской), такой взгляд сам по себе вёл к национализму, и крестьянская Вандея легко принимала формы этнической борьбы (см. Мосионжник 2012: 364-368). И не только Вандея: даже социалистические движения в таких странах довольно легко смыкались с национализмом. Тёмным людям легко было спутать «буржуазную психологию» с «еврейской»: описывались они хотя и в разных нарративах, но почти одними и теми же словами. Уже в 1929 г. Борис Суварин писал об СССР: «Антисемитизм прогрессирует всё больше и больше, и газета “Труд” (29 мая 1929) признаёт, наконец, что это не просто чудовищный пережиток прошлого, но современное политическое явление» (Istrati 1929: 219). И не забудем о крестьянской психологии, выраженной в пословицах и поговорках: «моя хата с краю», «тащи в дом, а не из дома» и т.д. — список можно продолжить.

Но это была только основа. Продолжим прерванную цитату: «Социальный антрополог искал бы тут, наверное, архетипы родом из древних эпох, в то время как достаточно понять, что общество начала XX века находилось под влиянием нарождающейся массовой культуры и реагировало на быстрые перемены, происходящие вокруг него, синдромом жажды сенсации, особенно заметным в социальных низах» (Markowski 2018: 46-47). Феномен агрессивной толпы, в средние века встречавшийся только в исключительных ситуациях (например, во время чумных эпидемий), стал повседневным и повсеместным. Этому феномену посвятил специальное исследование А.П. Назаретян (2003), наблюдавший массовое поведение сначала в Латинской Америке, а потом и в странах бывшего СССР. При этом законы, которым подчиняется стихийное массовое поведение, оказались слабо связаны с социальным составом толпы. Так, для неё характерно эмоциональное заражение («циркулярная реакция»), при котором людей объединяют не разумные соображения, а эмоции (и чем они примитивнее, тем больше способны заразить массу). Соблазну действовать «как все» поддаются люди самого разного умственного и нравственного уровня, тем более что действие в громадной массе обеспечивает анонимность. При этом «свобода» — действие личное и ответственное — вырождается в «волю», то есть возможность действовать, ни за что лично не отвечая. Основное свойство толпы — превращаемость: агрессивная толпа способна в считанные секунды превращаться в стяжательную или паническую, или наоборот. Вот пример, почерпнутый автором из личного опыта:

«В 70-е годы в странах “Третьего мира” несколько раз исполь­зовался такой ход. Агрессивная толпа, возбуждённая деяте­лями правого (фашистского, националистического или кле­рикального) толка, направлялась громить левые организации и избивать их членов, продавшихся русскому большевизму (мировому сионизму и т.д.). Когда на пути следования тол­пы попадался роскошный супермаркет или богатый особняк, проникшие в ядро агенты левой партии с криками: “Вон он! Там они!” — бросались туда. За ними следовали остальные, и, оказавшись перед незащищёнными богатствами, люди принимались за грабёж. Разумеется, потерпевшие хозяева не вызывали жалости у левых, поскольку это были “буржуи-эксплуататоры”, к тому же часто сочувствовавшие погром­щикам, а то и участвовавшие в возбуждении массы для реа­лизации своих политических задач. Но и отвергнув такую мо­тивировку, мы должны признать, что разграбленные магази­ны и особняки — всё же “меньшее зло” по сравнению с из­битыми и убитыми людьми…» (Назаретян 2003: 49-50).

Однако в начале XX века исследования психологии масс только начинались, и не мудрено, что царская администрация оказалась не готова к столкновению с агрессивной толпой. Впрочем, и в наши дни власти в подобных случаях ведут себя немногим лучше. Так, о «винных бунтах» 1990 г. в Челябинске («Три дня подряд толпа собиралась в послеобеденные часы и буйствовала до утра») тот же автор замечает: «Растерянность, овладевшая умами милиционеров, чекистов и военных, то и дело приводила к параличу власти и разгулу антисоциальных действий» (Назаретян 2003: 56). И мы уже упоминали о более поздних случаях, притом на Западе.

Нечто подобное происходило и в Белостоке — городе с сильной традиционной моралью (Markowski 2018: 242), но мало культурном, что отмечали многие наблюдатели, и к тому же сильно расколотом на этнические и социальные группы. Интеллигенции было очень мало. Правда, именно в Белостоке родился Л. Заменгоф, и именно впечатления от жизни в этом городе внушили ему идею, что с национализмом нужно бороться путём создания всеобщего языка — эсперанто. Но Заменгоф был одинок, да и жил он в основном в Москве и Варшаве. В самом же Белостоке криминальная обстановка была очень тяжёлой (: 234), а в политической жизни господствовали левые радикалы (: 232). Белосток был крупнейшим центром анархизма в масштабах всей империи. При этом акты насилия со стороны как анархистов, так и полиции приучили жителей к тому, чтобы видеть в насилии, как минимум, допустимый метод политической борьбы. Что же касается рабочих, на которых марксистские историки обращали особое внимание, то они тоже не были едины: между ними шла борьба за доступ к ткацким станкам (: 232). Проигравшие в этой борьбе вытеснялись в неконкурентоспособную сферу кустарного производства, позволявшую лишь еле-еле сводить концы с концами. Для рабочих-евреев это очень часто означало вопрос о работе в субботу: отказ делал их нежелательными кандидатами на рабочее место, а согласие вело к конфликту с ортодоксами, влияние которых в еврейской среде было велико (: 231-232).

Итак, сложилась ситуация, в которой старые институты гражданского общества уже не могли поддерживать социальный порядок, а новые ещё не сложились. Город напоминал пороховую бочку, в которой любая искра могла вызвать взрыв. Это и случилось в июне 1906 года. Вероятно, даже сами участники событий не могли бы определить, кто первым начал. Возможно, как полагает автор, у кого-то не выдержали нервы. Дальше всё происходило по законам поведения агрессивной толпы. Когда по Суражской улице, разделявшей еврейскую и христианскую части города, должна была пройти процессия, власти понимали, что ситуация опасна, и заранее мобилизовали полицию и армию. Но когда погром уже разгорелся, силы правопорядка в первый день были растеряны. Далее они были предоставлены сами себе и фактически присоединились к погромщикам.

А затем, уже в ходе расследования, началось конструирование исторических мифов — о том, где искать виновных и что эти события означают. При этом каждая из сторон (царские власти, думские либералы, марксисты, еврейские авторы, местные жители) отвечала на эти вопросы, опираясь не столько на факты, сколько на собственные априорные представления. Автор особо замечает: «Так называемые еврейские истории, сложившиеся в XX веке, демонстрируют огромный методологический эклектизм. Исследователи, связанные с разными центрами и вдохновлявшиеся модными в данное время тенденциями мышления, интерпретировали погромы то как элемент трагической местной истории, то как продукт модернизации, элемент политического поведения или межэтнических отношений» (Markowski 2018: 192).

С другой стороны, местные жители — как евреи, так и неевреи, — с трудом приходили в себя от шока и стремились доказать миру, а главное — самим себе, что их вины в трагедии нет. Людьми овладело то же настроение, которое описал Лев Толстой в сцене убийства Верещагина (Война и мир, III, III, XXV): «Только когда уже перестала бороться жертва и вскрики её заменились равномерным протяжным хрипеньем, толпа стала торопливо перемещаться около лежащего, окровавленного трупа. Каждый подходил, взглядывал на то, что было сделано, и с ужасом, упрёком и удивлением теснился назад. “О господи, народ-то что зверь, где же живому быть!” — слышалось в толпе». Схожий приём самоуспокоения описал кн. Урусов, позволивший некоему англичанину поговорить в кишинёвской тюрьме с арестованными погромщиками: «отвечающие, во-первых, обнаружили какую-то комическую незлобивость и весёлость, перекидывались шутками и добродушно сознавались, что они согрешили немножко, но что в убийстве они, “сохрани Бог”, не повинны; уверяли, что евреи — прекрасный народ, что живут они с ними в мире, что всякое бывает…» (Урусов 2011: 72). Несколько лет белостокская пресса избегала даже упоминаний о случившемся.

В итоге сложилась ситуация, когда подлинное — и крайне трагичное — событие оказалось погребено под нагромождениями метаисторических оценок, создававшихся чаще всего под политический заказ. Даже само понятие «погром» на таком фоне оказывается невозможно определить. По мнению автора, оно «не столько описывает событие с его ходом, механизмами, причинами и следствиями, сколько определяет отношение тех, кто применил или применяет это понятие» (Markowski 2018: 441). В любом случае, по его мнению, «представление о событиях важнее самих событий» (: 442), поскольку именно от них зависят наши мнения и принимаемые решения. Но чтобы эти представления не превращались в опасный миф, они должны опираться на строго установленные факты — как этого и добивается А. Марковский в своей книге.

В целом книга Артура Марковского — добротное исследование высокого научного уровня. Она будет очень полезна не только историкам, но и социологам, специалистам по методологии науки, а также общественным деятелям. Трагический урок Белостока должен быть учтён, чтобы не повториться.

Литература

Gross 2011: Gross J.T., współpraca I. Grudzińska-Gross. 2011. Zlote żniwa. Rzecz o tym, co się działo na obrzeżach zagłady Żydów. Kraków: Znak. — 205 s. ISBN: 978-83-240-1522-1, 978-83-240-1523-8.

Istrati P. [Souvarin B.]. 1929. La Russie nue // Istrati P. Vers l’autre flamme. P. III. Paris : Les Éditions Rieder. — 334 p.

Markowski A. 2018. Przemoć antyżydowska i wyobrażenia społeczne. Pogrom białostocki 1906 roku. Warszawa: Wydawnictwo Uniwersytetu Warszawskiego,. — 512 s. ISBN: 978-83-235-3546-1, 978-83-235-3554-6, 978-83-235-3562-1, 978-83-235-3570-6.

Pankowski R. 2006. Rasizm a kultura popularna. Warszawa: Trio. — 193 s. ISBN: 8374360909, 9788374360906.

Блок М. 2003. Феодальное общество. Пер. с фр. М.Ю.Кожевниковой. М. : Изд-во им. Сабашниковых. — 504 с.

Гросс 2019: Гросс Я.Т., в сотр. с И. Грудзиньской-Гросс. 2017. Золотая жатва. О том, что происходило вокруг истребления евреев. Пер. с польск.: Л.А. Мосионжник. Москва; Санкт-Петербург: Нестор-История. — 200 с. ISBN: 5041590761, 9785041590765.

Джадж Э. 1998. Пасха в Кишинёве: Анатомия погрома. Пер. с англ. К.Л. Жигни. Кишинёв: Лига. — 200с., 4 с. илл. ISBN 9975-9540-0-6.

Жаботинский Вл. 1913. Фельетоны. Санкт-Петербург. — 286 с.

Мосионжник Л.А. 2012. Технология исторического мифа. Санкт-Петербург: Нестор-История. — 416 с. ISBN: 978-5-90598-649-6.

Назаретян А.П. 2003. Агрессивная толпа, массовая паника, слухи. Лекции по социальной и политической психологии. Санкт-Петербург: Питер. — 192 с., илл. ISBN: 5-88782-359-3.

Панковский Р. 2014. Расизм и популярная культура. Пер. с польск.: Л.А. Мосионжник. Варшава; Кишинёв: Высшая антропологическая школа.— 206 с. ISBN: 978-83-928440-8-2.

Слёзкин Ю. 2005. Эра Меркурия: Евреи в современном мире. Авториз. пер. с англ. С.Б. Ильина. Москва: Новое литературное обозрение. — 544 с.

Слуцкий М.Б. 2019. В скорбные дни: Кишинёвский погром 1903 года. Санкт-Петербург: Нестор-Исторрия. — 328 с. ISBN: 978-5-4469-1551-4.

Урусов С.Д. 2011. Записки губернатора. Кишинёв: Litera AVN. — 344 с. ISBN: 9975-74-838-4.

 

Мосионжник Леонид Авраамович,

доктор истории, доцент

Университет «Высшая Антропологическая Школа», г. Кишинёв, Молдова

mosionjnic@mail.ru

 

Leonid Mosionjnic

Doctor of History, Associate Professor

High Anthropological School University, Chişinău, Republic of Moldova

mosionjnic@mail.ru

 

138

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь