Мартынов К. К. «Мне кажется, не надо испытывать иллюзий насчет высшего образования в России»

 

«Мне кажется, не надо испытывать иллюзий насчет высшего образования в России» - интервью с К.К. Мартыновым

Беседовал А.Ф. Арсентьев

Ключевые слова: образование, Высшая школа экономики, Свободный университет

Аннотация. В интервью затрагивается тема политически мотивированных сокращений преподавательского состава в Высшей школе экономики и создания «Московского Свободного университета». Рассматриваются проблемы, связанные с организацией учебного процесса в условиях онлайн-образования.

Мартынов Кирилл Константинович – философ, кандидат философских наук, преподаватель НИУ ВШЭ в 2007 – 2019 гг. Автор монографии «Значение как проблема философии сознания у Дж. Сёрла» (2011), ряда научных и публицистических статей, соавтор учебного пособия «Основы теории политических партий» (2007), «Словаря современной западной мысли». Один из основателей «Московского Свободного университета».

“I suppose, that we should not be under any illusion about higher education in Russia” – interview with Kyrill K. Martynov

Interviewer Alexander F. Arsentiev

Key words: education, Higher School of Economics, Free university

Abstract. The interview deals with the politically motivated dismissals of teaching stuff in Higher School of Economics and with creation of “Moscow Free University”. It also examines the problems of organization of educational process in the context of on-line education.

Kyrill K. Martynov – philosopher, Candidate of Philosophical Sciences, docent of Higher School of Economics in 2007-2020. Author of monograph “Meaning as the problem of philosophy of mind of John Searle” (2011) and a number of scientific and publicist articles, co-author of a handbook “Fundamentals of theory of political parties” (2007), “The dictionary of modern western idea”. One of the founders of “Moscow Free University”. 

 

А.А.: Для начала, расскажите, пожалуйста, о Вашей научно-преподавательской деятельности.

К.М.: Учился я в МГУ на философском факультете, где начал преподавать, будучи аспирантом. В 2007-м году там же защитил диссертацию по философии. С того же года я начал работать в Высшей школе экономики. Время от времени писал академические статьи, читал курсы – сначала по каким-то вещам, которые связаны с философией сознания, которой я занимался, будучи аспирантом, потом мигрировал в сторону социальной и политической философии, которая была больше востребована в том мире, в котором мы находимся.     

А.А.: Расскажите подробнее про Вашу работу в ВШЭ в последние несколько лет. Что происходило в данном вузе в это время?

К.М.: Я бы сказал, что до лета 2019-го года происходила нормальная для Высшей школы экономики постоянная перестройка образовательных процессов. У нас много говорилось в последние годы о том, какую роль «Вышка» играла в реформе образования в целом в Российской Федерации – как многие считают, неоднозначную (я все-таки всегда считал, что плюс-минус позитивную, хотя, может, и надо делать какие-то оговорки). Вышка довольно сильно, если можно так выразиться, «терроризировала» - в хорошем смысле слова – своих преподавателей, мотивировала, заставляла работать по-новому, разносторонне развиваться, делать те же пресловутые онлайн-курсы, перестраивать курсы общеуниверситетские в курсы по выбору, изобрела эту систему майнеров – двухлетних программ по выбору, которые студенты выбирают на втором курсе. Очень много было изменений, такая постоянная революционная активность в образовании. Когда ты находишься внутри этой системы, тебе, наверное, тяжело и неприятно, потому что ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое, но в целом, я думаю, это был хороший опыт для тех, кто в этом участвовал. Это было довольно интересно, я многому за эти годы научился. А в прошлом году наметился некий идеологический кризис, как мне кажется, и у него были конкретные внешние признаки, связанные с «Московским делом», с появлением в университете такого символа студенческого свободомыслия, как Егор Жуков – на тот момент студент четвертого курса политфака. Эти процессы – какого-то идеологического контроля и цензуры – чувствовались и раньше, но до последнего времени они находились в каких-то относительно контролируемых рамках. Было ощущение, что есть какие-то изменения, есть какое-то, может, внешнее давление на ректорат «Вышки», но в целом это все делается ради спасения университета.
В 19-м году был выдавлен из состава студенческих проектов ВШЭ журнал «DOXA». Он начинался как стопроцентно «Вышкинский» проект. То есть студенты «Вышки», которые поверили в идею о том, что, как гласит девиз ВШЭ, «не для школы, а для жизни мы учимся», начали делать журнал, посвященный критике академических процессов, который становился все более и более критическим в отношении высшего образования в России. Потом там, опять же, по очевидным причинам, появилась и правозащитная тематика. И вот в 19-м году его существование стало несовместимо с дальнейшим развитием Высшей школы экономики – при том, что, я уверен, такой проект мог появиться только в «Вышке», потому, что люди, учась в ВШЭ, восприняли университетскую риторику и лозунги всерьез и начали поступать в соответствии с ними. Я может, тут преувеличиваю, и в других российских университетах могло бы происходить что-то подобное, и, конечно, там есть и студенческие проекты, и студенческая правозащита, и студенческая солидарность. Но такой многолетний проект на таком уровне, как «DOXA», был один, и я гордился тем, что имею к этому какое-то отношение, что некоторые создатели «DOXA» - мои бывшие студенты, что они со мной консультируются, спрашивают моего совета. Это действительно вызывало у меня гордость, потому что я понимаю, что они делали и делают хорошее дело. И вот «DOXA» закрылась, и я остался без своего студенческого проекта – я был его научным руководителем. Впрочем, «DOXA» закрылась только для Высшей школы экономики – это означало, что она продолжила свое существование, но не могла больше проводить на площадке университета свои мероприятия. Вообще, оказалось, что многие мероприятия табуированы в университете – хотя перед этим казалось, что свободы гораздо больше. Ну, и «DOXA» не могла больше рассчитывать на какую-то грантовую поддержку – она была со стороны «Вышки» весьма скромной, но все-таки была и была достаточно регулярной, что было очень ценно.  При том, что там проходило практику большое количество будущих журналистов, будущих дизайнеров, студентов разного рода гуманитарных, социальных наук, где они пытались в условиях, приближенных к реальности, получить некий опыт. Это был проект, в который каждый год было вовлечено около ста студентов – понятно, с разной интенсивностью. Было довольно заметно в последние годы существования «DOXA» в ВШЭ, что это работает, и что это для всех приносит пользу – кроме вот этих пресловутых политических рисков.
Осенью прошлого года я начал свой обычный курс по философии. Философия как предмет с 19-го года начала резко сокращаться в Высшей школе экономики. Я не думаю, что у этого были какие-то политические причины – просто, условно говоря, руководству ВШЭ перестала нравиться философия, ему больше понравились право и экономическая теория в качестве общеобразовательных предметов, этих часов стало больше, философии стало меньше. Это было, наверное, немного волюнтаристское решение. Я, может, и был против этого конкретного жеста, но мне казалось, что философия как обязательный предмет на многих факультетах – это слишком. То есть те люди, которые хотят выбрать философию – пусть выбирают, мы готовы с ними работать. Понятно, что на некоторых факультетах, типа той же политической науки, какая-то философия нужна - просто потому, что без нее это не университетское образование. Но на бизнес-информатике, или на менеджменте, или на каких-то подобных специальностях, которых много в «Вышке», философия находится под вопросом. Так что я относился с пониманием  к этому. У меня была поточная лекция – их было всего несколько осенью 2019-го года, потому что лекции тоже сокращались в рамках «революционных изменений образовательного процесса», ко мне пришло 200-300 человек студентов-первокурсников – и единственное, что я мог сделать в начале лекции прежде, чем начать рассказывать про свой предмет – это написать на доске фамилии студентов, которые находятся в заключении по «Московскому делу». Это была такая «атмосфера 19-го года». Ну, и началось какое-то перешептывание о том, что у кого-то будут проблемы, что лучше бы поменьше писать в Facebook, и так далее. И к 20-му году стало понятно, что «Вышка» взяла курс на снижение своих политических рисков, и что очень скоро многие здесь перестанут преподавать.

А.А.: А что предшествовало данной смене курса? Возможно, были какие-то инициированные извне кадровые перестановки в руководстве ВШЭ?

К.М.: Этому предшествовали, как мне кажется события «Московского дела». «Московское дело» ведь было связано не только с тем, что Егора Жукова «взяли в заложники» от «Вышки», но еще и с тем, что были, очевидно, некие политические договоренности между руководством Высшей школы экономики и московскими, или, быть может, федеральными властями. И Валерия Касамара баллотировалась в Мосгордуму и проиграла, и попутно начались те массовые протесты. В общем, это моя гипотеза, но мне кажется, что было понятно, что Высшая школа экономики создает определенные политические риски для московских и для федеральных властей, студенты ВШЭ слишком свободомыслящие, преподаватели слишком шумные, и вот, к тому же, провалился план замены Ярослава Ивановича Кузьминова в Мосгордуме Валерией Касамарой. И все это вместе сложилось в такой паззл, стало сигналом, что пора «наводить порядок» во всем этом высшем образовании, которое как-то уж слишком «расцвело». Чуть позже были запущены известные процессы, связанные с изменением Конституции, и теперь вся политическая реальность в Российской Федерации намекает нам на то, что свобода, это, конечно, хорошо, но строго в дозволенных рамках, которые определит какой-нибудь начальник.
Фундаментальных кадровых изменений в Высшей школе экономики при этом не было. Некоторые студенты заметили, что в ректорате появились какие-то странные новые персонажи. Одного из них звали, кажется, Глеб Герасимов. Это был помощник проректора, который пришел в ВШЭ из ниоткуда, с неясными полномочиями, у него не было ни фотографии, ни биографии на сайте, там было лишь написано, что он – помощник 1-го проректора «по общим вопросам». Ну, и ходили разговоры, что Мясницкая недалеко находится от Лубянки, и можно просто выйти из одного здания, перейти в другое и оказаться на своем новом месте работы. Как потом выяснилось, этот Глеб Герасимов вроде как был представителем Россотрудничества в Высшей школе экономики, вел какие-то переговоры, которые выглядели, как вербовка. Сейчас у него появилась новая должность – «советник отдела ректората по обеспечению деятельности проректоров и директоров по направлениям деятельности», что бы это ни означало. Также он координирует приемно-целевое обучение, взаимодействует с органами власти по вопросам организации приема на целевое обучение, выполняет отдельные поручения ректора НИУ ВШЭ. Появление такого рода «советников» некоторыми воспринималось, как «кадровая инфильтрация» контролирующих органов в Высшую школу экономики.

А.А.: Как Вы считаете – процессы, начавшиеся в ВШЭ, ограничатся увольнением «неугодных» преподавателей, или же они продолжатся, и будут иметь более глубокие последствия?

К.М.: Мне кажется, что когда ты кормишь крокодила с руки, довольно наивно рассчитывать, что он съест сухарик, который ты ему предлагаешь, и мирно отползет. Мне кажется, что раз уж «процесс кормления» начался – не знаю, мог ли он не начаться – он сожрет все остальное. Государство, его силовые структуры, или те люди, которые давно мечтали уничтожить или забрать себе Высшую школу экономики, сейчас находятся на подъеме, и они будут действовать. И я уверен, что многие профессора ВШЭ и студенты-активисты находятся сейчас под пристальным мониторингом – не только то, чем они занимаются в аудиториях, но и то, чем они занимаются в своей частной жизни, в социальных сетях.
Я многим обязан Высшей школе экономики. Я там не получал каких-то баснословных грантов и преференций, но у меня были нормальные возможности профессионального развития, нормальная заработная плата и отличные, самые лучшие студенты. Так что я надеюсь, что на этом все закончится, но мне, к сожалению, кажется, что, если какого-нибудь чуда не случится, атака на Высшую школу экономики будет только расширяться – хотя, возможно, атака эта «аутоиммунная». Уже сейчас те люди, которые задумывались над тем, что произошло этим летом, понимают, что, условно говоря, они следующие. Конечно, для преподавателей это огромный дискомфорт и огромное давление, потому что мы до последнего времени пребывали в иллюзии, что преподаем в университете, который ориентирован на европейские академические ценности, что, конечно, есть какие-то этические обязательства, но в остальном мы свободны в наших высказываниях и в наших исследованиях.        

А.А.: Как Вы считаете, может ли в других университетах начаться нечто подобное? Или Высшая школа экономики была уникальной, и поэтому подход к ней тоже уникальный?

К.М.: Мне кажется, что Высшая школа экономики была одной из последних, или даже последней большой государственной структурой, где был какой-то призрачный дух свободы, вплоть до 2018-19 гг. Теперь этот дух стал совсем другим, там какими-то другими субстанциями запахло. И в этом смысле, к сожалению, это, скорее, как везде в целом в высшем образовании, особенно в региональных университетах, в том числе там, где есть хорошие научные школы.
Я думаю, что нашу эпоху будут изучать, как эпоху умолчания, эпоху профессионального страха, эпоху вот этого ощущения – «ну вы же все сами понимаете, в такой стране мы живем». Ее будут изучать так же, как какие-то более трагические события российской истории XX века – я имею в виду не только сталинизм, но и брежневскую эпоху. Может быть, мы сейчас именно к брежневской эпохе все ближе подбираемся с точки зрения общественной атмосферы и запрета на какое-то свободомыслие. И «Вышка» была одним из последних мест, где были люди, которые еще на что-то надеются, и которое в итоге пало, или находится в процессе падения.
Самые критические события в ВШЭ произошли на кафедре конституционного права. Там работали люди, которые создавали нынешний конституционный порядок – точнее, конституцию 93-го года, которая уже в прошлом. Они, естественно, не могли не высказываться о том, как проходит нынешняя так называемая «конституционная реформа». И эти люди были просто вычищены – кто-то из них лишился возможности преподавать, кто-то просто покинул Высшую школу экономики. Никаких публичных объяснений со стороны руководства «Вышки» так и не поступило. Просто известному профессору, автору огромного количества научных работ, любимцу студентов не продляют контракт. Это выглядит как «реорганизация».
Мне кажется, не надо испытывать иллюзий насчет высшего образования в России – в «Вышке» произошло то, что происходит везде с разной интенсивностью. То, что сейчас на наших глазах происходит вокруг РАНХиГС, эта прокурорская проверка того, что, и как именно люди исследуют, и с кем они при этом сотрудничают – вопиющий пример следующего шага, когда не просто есть негласный запрет на определенные типы высказываний, на определенные исследовательские темы, а уже есть какой-то документ о том, что именно нельзя делать – в частности, при сотрудничестве с западными организациями, которые могут представлять угрозу – тут важно, что «могут» – для стабильности российского политического строя.

А.А.: Немного отвлечемся от политических вопросов. Как ВШЭ пережила карантин весны этого года?

К.М.: Мне кажется, пережила примерно как все. Я думаю, тут надо поблагодарить людей, которые работали в так называемых учебных офисах – они очень самоотверженно помогали преподавателям и студентам все-таки встретиться в «Zoom», сделать это вовремя, корректно добавить все это в расписание, и так далее. А чего-то более фундаментального, кроме работы этих профессионалов, в принципе, в «Вышке» не было. То есть, если ты умеешь пользоваться необходимыми программами, способен установить и настроить «Zoom», поставить камеру и обеспечить нормальное Интернет-соединение, значит, ты нормально преподаешь весной 2020 года в Высшей школе экономики. Не умеешь ты всего этого делать, или у тебя нет каких-то возможностей для этого – значит, у тебя проблемы. Соответствующий департамент «Вышки» вроде бы кому-то оказывал помощь, но никого из моих знакомых это не коснулось, и на моих глазах была большая дискуссия о том, должен ли университет компенсировать сопутствующие расходы, связанные с организацией онлайн-образования. Кому-то ВШЭ предоставила эти средства, кто-то остался без них, кто-то все купил сам. У кого-то не было хорошего ноутбука, и «Вышка» пыталась как-то все это решить. Короче, было много хаоса, и в этот момент я не видел, что ВШЭ – какой-то передовой и богатый университет, как об этом часто говорят. Ничего особенно «передового» там не происходило, все было, как везде.
Мне в целом понравилось то, что происходило весной, потому что было понятно, что если онлайн-образование продлится на следующий семестр и на следующий год, то все эти практики будут жутко кодифицированы, преподавателям придется заполнять огромное количество отчетности, они не смогут выбирать себе платформу, на которой они преподают, и все будет государственно-лицензировано. Но в марте-апреле был просто полный хаос, такая преподавательская анархия, и если ты в состоянии провести хороший семинар онлайн, ты просто берешь и проводишь его так, как тебе это удобно и как тебе и твоим студентам это нужно. Это был хороший опыт, может быть, такой пик локальной академической свободы – по крайней мере, для некоторых из нас.     

А.А.: Итак, карантин в сочетании с политически мотивированными сокращениями привел к появлению такого нового для России явления, как «Свободный университет».

К.М.: Да. Все так.

А.А.: То есть идея появилась спонтанно, и это не было запланировано заранее, еще до всех упомянутых событий?

К.М.: Вы знаете, в какой-то момент времени, может быть, после февраля уже я примерно понимал, к чему все идет. Я понимал что, например, я точно не буду подстраиваться под так называемые новые правила Высшей школы экономики о том, что нельзя высказываться на острые общественно-политические темы. Эти правила были просто приняты ученым советом, и мы ничего не подписывали, потому что начался карантин. Но они, тем не менее, на нас начали распространяться. И я в течение нескольких месяцев думал о том, что я буду делать после Высшей школы экономики. И в какой-то момент времени, когда уже близилась развязка – это был июль, и все сидели и боялись, что их сейчас уволят из ВШЭ – я начал встречаться с коллегами, вести переговоры. Я говорил: «вы знаете, когда мы преподавали в «Зуме», было видно, что университета там нет, а есть только мы и наши студенты». Объективно, там не было никакого присутствия университета, кроме того, что он составил академическую группу и поставил нам пары в расписание, никакого присутствия академического начальства, Министерства науки и высшего образования. Это, по сути, домашний семинар – все сидят по домам и общаются через «Zoom».
Это была попытка ответить на вопрос о том, что в этой ситуации можно сделать, и сделать корректно, для того, чтобы защищать свою профессию. А с другой стороны – это был мой личный мотив – я очень хотел продолжать общаться со студентами. Я это очень люблю и считаю, что, хотя я и чем-то еще занимаюсь в жизни, это важнейший мой способ существования – даже не в финансовом смысле, а в каком-то человеческом, профессиональном.
На самом деле идея о том, что нужен какой-то независимый университет, очень стара. Все прекрасно понимают, что он нужен, но всегда это понимание разбивалось о тот факт, что это очень дорого. Даже если представить себе, что нам бы позволили в Москве, например, делать независимый университет, что туда не пришла бы сразу полиция и все это не закрыла, можно себе представить, сколько стоит кампус, сколько стоит найм преподавателей, прохождение всех бюрократических процедур, закупка оборудования, административные и хозяйственные службы и так далее. То есть там сразу на выходе получаются десятки миллионов долларов – сумма для обычных людей совершенно не реалистичная. И ты сразу понимаешь, что надо ждать лучших времен, когда это сделает кто-то другой. А тот факт, что можно преподавать онлайн, снизил стоимость, по крайней мере, начала этого процесса на тысячи процентов. То есть это стоит теперь не десять миллионов долларов, а сто тысяч рублей. И это означает, что кто угодно может это сделать. Дальше ты смотришь, какие у тебя студенты, чего люди хотят, и начинаешь думать, как это можно дальше развивать.
Вот такая была мотивация. Меня изначально интересовал какой-то профессиональный жест и сохранение студентов, ну а дальше вспоминались старые мечты о независимом образовании.    

А.А.: Существуют ли где-то еще подобные проекты?

К.М.: Есть целая группа похожих проектов во многих странах мира – похожих в разных аспектах. Есть университеты в политическом изгнании – когда тебе не дают преподавать, потому что у тебя какой-нибудь ужасный авторитаризм. Я знаю, что что-то такое делают турки, которые не согласны с политикой Эрдогана - они уже давно выдавлены из своей страны. Минский Европейский университет, который давно существует в Вильнюсе, находится в такой же ситуации.
Есть, с другой стороны, проекты, которым не очень нравится нынешняя университетская бюрократия, которые вообще сомневаются в адекватности такой модели высшего образования из конца XX века применительно к нынешним социально-экономическим условиям. Тогда возникают такие проекты, как то, что в России наши коллеги делают под названием «Антиуниверситет». Причем, на мой взгляд, название не очень удачно выбрано, потому что они пытаются  на самом деле создать как раз «хороший» университет в противовес имитации университетской деятельности в официальных структурах. Такие проекты есть и в Великобритании, где многие преподаватели тоже недовольны тем, что происходит в высшей школе, и в каких-то других странах.
И третья категория здесь – такие проекты, как так называемый университет «Минерва» – я про него довольно много рассказывал, когда все это запускалось. Это история о том, что люди решили сделать, условно говоря, Гарвард, но Гарвард XXI века, у которого нет какого-то одного кампуса, куда надо постоянно приезжать и год или два там сидеть на какой-то программе. Я не знаю, как они сейчас работают – видимо, сейчас у них все онлайн, как и у всех, – но у них была идея гибридного обучения, когда у тебя 70 или 80 процентов его осуществляется онлайн, а потом ты приезжаешь на короткие сессии в кампус, который специально под этот проект открывается на две недели или на месяц в какой-то точке мира. При этом фишка «Минервы» не столько в этом сочетании мобильности кампуса с элементами онлайн-образования, сколько в том, что они пытаются еще и поменять образовательные практики, то есть они видят себя такими ультра-реформаторами, даже революционерами, наверное, в образовании, потому что у них все построено на проектах. Если ты хочешь чему-то научиться, пускай это даже классическая дисциплина типа филологии – то, условно говоря, чтобы понять, как устроен античный текст, тебе лучше начать его переводить и знакомиться с контекстом того, что ты переводишь, добиваться хорошего перевода, сравнивая с существующими классическими переводами, чем учить какие-нибудь латинские спряжения. То есть ты уже, конечно, должен знать эти спряжения на каком-то уровне, но лучше тебе заняться практическим проектом, для того, чтобы в чем-то разобраться и взять на себя эту ответственность. «Минерва» строится не вокруг лекций, а вокруг проектов, которые студенты делают вместе с тьюторами и преподавателями, и вроде бы они достаточно симпатично на рынке дополнительного современного образования выглядят, и спрос на такие проекты достаточно высокий.
И вот, если собрать эти три вещи вместе – вынужденную политическую отстраненность от событий в официальном образовании, критику избыточной бюрократизации действующих университетов и эксперименты вроде «Минервы» - хотя не обязательно именно такие – то тогда получатся три образца, на которые мы ориентируемся.             

А.А.: Наверное, самый главный вопрос, который возникает при обсуждении подобных проектов – как будут формально фиксироваться результаты образовательного процесса? Грубо говоря, планируете ли выдавать дипломы?

К.М.: Мне кажется, самый главный вопрос, который возникает, и который с особенным ехидством задают – это вопрос про деньги, конечно. Типа того, что как долго вы сможете делать вид, что вы энтузиасты, и когда все-таки, наконец-то, вам придется понять, что ваша экономическая модель несостоятельна.
По поводу же дипломов вот какая ситуация. Есть две реалистичные задачи, которые мы решаем прямо сейчас. Первая реалистичная цель очень скромна. В обозримом будущем дипломов государственного образца у нас не будет, и, возможно, российских дипломов в нашем проекте вообще никогда не будет – по крайней мере, пока сохраняется нынешняя политическая ситуация. Но это не весь ответ, и хорошая его составляющая заключается в двух вещах, которые мы делаем сейчас и третьей вещи, которую мы сделаем когда-нибудь потом.
Две простые вещи, которые мы делаем сейчас, заключаются в следующем. Когда у нас закончатся наши первые 18 или 19 курсов, которые мы сейчас ведем, мы попросим преподавателей написать нашим студентам, которые прошли их курсы, выполнили какие-то задания и вообще оказались хорошими студентами, рекомендательные письма на русском и английском языке. Поскольку многие из наших преподавателей хорошо известны и в России, и в мире как специалисты в своих областях, то такое рекомендательное письмо имеет своего рода полуофициальный статус – например, при поступлении студента в магистратуру. Если студент поступает либо в какую-то российскую магистратуру, либо в магистратуру по этой или смежной специальности в Европе, то, как мы все понимаем, сейчас магистратура – это не только вступительные экзамены, но и конкурс портфолио, а также некое интервью, собеседование. И если Вы к портфолио прикладываете тезис о том, что Вы не просто получали формальное образование, но еще и сотрудничали с каким-то известным специалистом в этой области – условно, с Гасаном Гусейновым в сфере античной или русской филологии – то для «рынка абитуриентов»  это имеет весомое значение. Работодателям, конечно на рекомендательные письма от Гасана Чингизовича все равно. Но если люди намерены после нашего проекта и параллельно с каким-то своим формальным образованием в официальном университете продолжать свою академическую деятельность, то мы можем этим людям, мне кажется, довольно сильно и честно помочь. То есть, если они занимались, если они что-то сделали осмысленное, мы им пишем личное рекомендательное письмо и, может быть, подсказываем, куда с этим рекомендательным письмом можно пойти, чтобы учиться дальше, какие магистратуры или аспирантуры по этим специальностям существуют, как туда попасть и так далее. То есть, это тоже наша задача – помочь сориентироваться, какие есть опции.
Второй момент уже больше ориентирован на работодателей. Мы хотим договориться с хорошими университетами о том, что часть наших курсов будет лицензирована как их партнерская программа, и они будут выдавать людям, которые прослушали этот курс, соответствующее свидетельство. Наверное, такие курсы в основном должны быть англоязычными, для того, чтобы это все работало более мягким, бесшовным образом. Но в некоторых случаях мы попробуем и про русскоязычные курсы договариваться – когда мы знаем, что это хороший курс, хороший специалист, и это хорошо известно не только нам, но и каким-то сторонним аудиторам, наблюдателям. И если это будет какая-то справка уже от официально признанного университета, что человек прослушал курс в «Свободном университете», получил какую-то хорошую оценку, или хорошее личное письмо, и этот курс засчитан, как курс, прослушанный, скажем, в Карловом университете в Праге, то с такими вещами уже можно идти на рынок труда по каким-то специальностям, где у тебя кроме формального образования есть еще вот такие международные сертификаты, над получением которых мы тоже будем работать.
И, наконец, третья цель, на которую я бы хотел положить большую часть своей жизни – не знаю, насколько мне это по силам, и насколько это у нас у всех получится – это создание русскоязычного университета – в основном преподающего онлайн, потому что иначе это просто будет очень дорого – который был бы лицензирован в Евросоюзе, и который давал бы европейские дипломы. Я думаю, что эта задача в целом реалистичная, но она очень сложная, долгая, и требующая просто чудовищных усилий. Но я в это хочу поиграть.

А.А.: «Свободный университет» создавался уволенными преподавателями ВШЭ, но вскоре к проекту присоединились специалисты и из других вузов. Какие в «Свободном университете» существуют требования к преподавателям? Кто может у Вас преподавать?

К.М.: Изначально история про то, что уволенные из ВШЭ преподаватели создают «Свободный университет», скорее была заголовком для СМИ. Это было правдой, мы никого не обманывали, но все-таки даже в самом начале это не было проектом людей, уволенных из ВШЭ, потому что некоторые наши друзья и коллеги по-прежнему преподают в Высшей школе экономики, а другие вообще никакого отношения к ВШЭ не имеют, и тоже неплохо себя в нашем проекте чувствуют. Поэтому коллектив с самого начала был шире. Какие критерии были на старте? Тут надо сразу сказать, что такие критерии не будут сохраняться и дальше, потому что, с учетом того, что количество курсов, количество преподавателей и студентов будет расти, то придется вводить какие-то прозрачные, открытые критерии того, кто и на каких условиях может свои курсы заявлять. Вот с этого давайте и начнем. Я думаю, что со следующего календарного года мы объявим критерии публично. Это сложный вопрос, но мы его тоже будем решать, и другого пути для дальнейшего развития на следующем шаге здесь уже нет, потому что все хотят честных правил, мы не можем устраивать какой-то там «междусобойчик», неприятный для нас всех и для меня лично тоже.
Изначально, если говорить про курсы этого года, мы ориентировались, наверное, на три критерия, которые были не очень прозрачны, в том числе для нас самих. Мы при этом никого не обманывали. Мы говорим: «ребята, давайте позже разбираться. Вы хотите преподавать – давайте мы попробуем решить это тогда, когда мы будем готовы, когда у нас будут критерии, когда можно будет с нами договариваться». Мы пока никому не отказываем, и я считаю, что это правильно – мы просто не в том положении, чтобы кому-то отказывать, у нас нет какой-то там «позиции власти», начальства и прочей ерунды. Три критерия такие. Первый критерий – Вы очень крутой академический преподаватель, про которого все понятно с самого начала. Скажем, Елена Лукьянова, с которой я познакомился в процессе обсуждения «Свободного университета» - типичный пример такого выдающегося преподавателя, про которого заведомо понятно, что она блестящий специалист. Гусейнов - то же самое. Какие-то еще люди, к примеру, политолог Сергей Медведев, у которого есть супер популярный курс по российской политической географии. Второй критерий такой: это какой-то курс, который делает молодой малоизвестный автор, но кто-то из нас знает, что это будет хороший курс, который нужен студентам, которые по каким-то причинам не могут получить такой курс в своих университетах. Типичный пример такого курса – это курс Эллы Россман про гендерную теорию в гуманитарных науках. Есть такой общеевропейский и общемировой тренд, что, когда мы говорим про историю или про социологию, мы должны учитывать гендерную перспективу. И вот это методологический курс о том, как это правильно делать, какие там есть дискуссии, и какие есть базовые принципы. Это, я считаю, великолепно, и это людям очень полезно. Третий сценарий курса – это, может быть, менее «академические» люди, которые при этом выполняют какую-то общественно важную работу, и которые могли бы преподавать, как приглашенные специалисты-практики. Здесь у нас есть два во многом противоположных примера. Это Анна Ривина, глава центра «Насилию-нет», которая как раз с прицелом на правозащитную деятельность читает курс по семейному праву, мне кажется, тоже очень полезный и для юристов, и для активистов, для журналистов и просто для людей, которые следят за проблемой домашнего насилия. Ну, и курс Дмитрия Быкова, который к академическому миру имеет сейчас косвенное отношение. При этом я уверен, что, условно говоря, и журфак «Вышки», и, может быть, даже какие-то филологические программы более высокого уровня были бы рады видеть Быкова в качестве приглашенного лектора, потому что всем понятно, что он очень эрудированный, очень харизматичный, очень знающий человек, и даже если он не доктор наук, это, в общем, не повод его не слушать в каких-то академических контекстах.
Вот это были три критерия. Кто решал, что курсы подходят под эти критерии? Ну, те, кто в июле встретился и начал все делать, несколько человек – на старте нас было пятеро или шестеро. Мне кажется, получилось довольно неплохо. Самый, наверное, интересный кейс для меня - это история о том, как «Вышка» по до сих пор непонятным причинам отказала режиссеру Владимиру Мирзоеву в его программе, связанной с документальным кино, а мы просто с ним договорились о том, что мы можем делать это с теми же студентами и без «Вышки». Он еще дополнительно набрал людей после конкурса – там сейчас всего около 18 человек, большему количеству он не смог бы просто преподавать в таком тьюторском формате. И мы договариваемся о площадке, где они смогут работать с актерами уже офлайн, потому что в его случае это необходимо. Это было очень классно, я очень большое профессиональное удовлетворение получил, когда мы это довольно быстро решили.                       

А.А.: Тематика курсов будет определяться самими преподавателями, или руководство университета будет определять тематику и подыскивать под нее преподавателя?

К.М.: У нас нет пока «руководства университета» в классическом понимании, у нас есть около 20 человек, которые имеют право голоса. Это история о том, что если кто-то предлагает и все считают, что это нормально, просто человек это делает, приглашает нового специалиста под конкретную тему, которая с его точки зрения должна быть представлена в нашей складывающейся программе. Если есть какие-то возражения, то тогда у нас есть такой инструмент, как голосование. У нас сейчас, видимо, по поводу так называемой «второй волны» курсов по нескольким кандидатурам будет закрытое голосование, потому что есть некоторые возражения со стороны коллег насчет некоторых курсов. Но это нормальный рабочий процесс. Я уже, ответил, кажется на Ваш вопрос: оба сценария, и от человека к тематике, и от тематики к человеку мы будем практиковать.

А.А.: А что насчет студентов? Кто является «усредненным» студентом «Свободного университета»? Насколько наполненность виртуальных аудиторий соответствует тому, что Вы ожидали?

К.М.: Изначально, мне кажется, мы немного переусердствовали с рекламой проекта. То есть нам, конечно, это было очень приятно, но получив больше пяти тысяч заявок, мы немного перенапряглись. У нас не было специально выделенного менеджмента, мы все делали руками. Лишь один студент-волонтер нам помогал на постоянной основе, но в целом преподаватели сами сортировали сотни заявок на свои курсы, и довольно сильно устали, конечно – надо было все читать, принимать решения. В общем, был такой период натиска и штурма в начале сентября.
Постепенно число студентов, реально работающих на программах, сократилось на 10 или на 15 процентов. Это было ожидаемо. В целом группа достаточно стабильна и все вроде бы по-прежнему мотивированны, собираются получать образование, надеются на то, что будут новые курсы и какие-то летние школы, на которых можно будет знакомиться. Все преподаватели своими студентами довольны.
Есть три категории людей, которые можно назвать нашими «среднестатистическими студентами». Это, с одной стороны, очень мотивированные студенты из регионов, которым очень сильно не хватает хорошего образования, которые мечтают его получать, мечтают общаться с профессионалами. Мы таким людям отдаем некоторое преимущество, потому что понимаем, что им в некотором смысле слова «больше всего надо». Вторая категория – это наши бывшие студенты из Высшей школы экономики. Не обязательно те, которые уже были у нас, но и те, которые могли бы у нас быть, если бы мы там преподавали. Тут тоже не в «Вышке» дело, это могут быть и студенты «Шанинки», и студенты Санкт-Петербургского университета, и студенты МГУ, и так далее. Короче, студенты каких-то известных центральных университетов, которые умеют и любят учиться, и которые хотят делать это еще лучше. Их тоже довольно много, в разных программах они в разном объеме представлены. Наверное, половина заявок была от них. И третья категория людей – это взрослые люди с какими-то необыкновенными биографиями, в отношении которых преподаватели по каким-то причинам решили, что вот такие люди должны быть в этой программе, потому что они написали какое-то яркое мотивационное письмо и объяснили, почему это все важно для них.

А.А.: Какие формы работы применяются в «Свободном университете»? Это классическая лекционно-семинарская форма, или же упор делается на самостоятельную работу студентов?

К.М.: Та повестка, с которой мы выходили, заключалась в том, что лекции – формат в целом не очень востребованный, и часто устаревший. Сейчас кому-то, как, скажем, тому же Быкову, удобнее работать больше в жанре монологов, таких докладов ближе к классическим лекциям, плюс вопросы. Он просто готов на своих слушателей выливать очень много информации, так что это, наверное, тоже людей как-то интригует и вовлекает по-прежнему. В основном же мы работаем в семинарском формате. То есть имеется группа, в среднем около 20 человек, которая осуществляет проработку темы, заявленной на неделю в рамках курса так, чтобы люди могли в ней разобраться, сделать для себя какие-то выводы, высказаться о ней, задать вопросы, получить комментарии от преподавателя и от своих одногруппников. В целом мы пока в эту сторону специально не развивались, но вообще на старте мы, конечно, договаривались, что мы будем делать специальные методологические семинары, посвященные тому, как преподавать для современных студентов, какие здесь есть у нас навыки и чем мы можем друг другу как преподаватели помочь.      

А.А.: Вы упомянули такой актуальный вопрос, как монетизация. Как все-таки планируете его решать?

К.М.: Есть четыре формы монетизации, мы их все будем использовать в разной последовательности, и, видимо, в разном объеме. Первая форма – это краудфандинг. Мы попросим российское общество нас поддержать. Понятно, что это будет некий информационный повод, типа того, что «вот мы делаем новые курсы, работаем с таким-то количеством студентов, вот отзывы студентов, вот наши преподаватели, и если у Вас есть сто рублей на развитие независимого образования в России, Вы можете нам помочь». Пока у нас нет какого-то маркетинга в этом вопросе - он был бы слишком дорог. Но мы посмотрим на эту ситуацию и, может быть, какую-то серьезную часть наших расходов этот краудфандинг покроет, особенно, если мы будем по-прежнему привлекать хороших преподавателей, иметь хорошую прессу и хороших студентов – это все машина, которая едет сама, если уж она поехала.
Вторая модель монетизации – это открытие дополнительных платных курсов. Для нас важно, и все это понимают, делать этот проект бесплатным для студентов. Платные же курсы будут ориентированы на более взрослых людей, которые понимают, что они вполне могут платить деньги за какие-то дополнительные форматы образования. То есть рядом со «Свободным университетом» могут быть какие-то программы дополнительного образования – у юристов очень высокий на это спрос, с учетом нашего состава. Может, кто-то еще подтянется. И эти курсы, уже отдельно существующие, могут продаваться на рынке дополнительного образования.
Третья форма – это какая-то спонсорская поддержка. Мы рассчитываем на то, что найдутся все-таки спонсоры, но тут есть сложный политический вопрос. Я не уверен, что в России нам кто-то готов давать деньги, но, в целом, я лично ничего плохого не вижу в том, чтобы Евросоюз, например, помог «Свободному университету», и я могу об этом и публично, и в каком-то частном порядке просить. С точки зрения российского государства это все ужасно, это все надо немедленно запретить, но мы будем строить нашу работу так, что у нас не будет юридического лица на территории РФ. Никаких платных услуг на территории России мы от лица «Свободного университета» тоже оказывать не будем. У нас будет юридическое лицо на территории Евросоюза, и оно будет решать вопросы, связанные с работой со спонсорами.     
Ну, а четвертый сценарий – это сотрудничество с какой-то институцией. Тут можно мечтать о том, что мы найдем какого-то партнера, который будет не только лицензировать часть наших курсов, но и еще нам чем-то помогать, но в реальности то, что сейчас делается – это какие-то маленькие образовательные проекты, готовые платить символические деньги нашим преподавателям за то, что они делают циклы каких-то публичных выступлений на их площадках. Мы ведем сейчас переговоры с тремя такими структурами. Короче, это партнерские взаимоотношения с другими образовательными проектами, в том числе коммерческими. В том числе крупными и обладающими большими ресурсами.   

А.А.: Как Вы считаете – с какими проблемами, помимо внешнего давления, может столкнуться «Свободный университет»? Возможно, Вы прогнозируете какой-то кризис роста, или еще что-то?

К.М.: Я даже сейчас уже вижу кризис роста, другое дело, что мне он был более-менее очевиден еще в июле. Было ясно, что когда мы так лихо запустимся, дальше начнется какая-то рутинная работа. У меня в этом смысле не самые лучшие качества, наверное, мне больше нравится что-то придумывать и что-то запускать, чем потом изо дня в день повторять какие-то рутинные действия, связанные с организацией совещаний и проработкой каких-то формальных концепций дальнейшего развития. Но это было изначально понятно, и я думаю, что мы будем все эти трудности преодолевать, и что у нас все-таки есть хорошие шансы на то, чтобы создать институт, который зависит не от того, чем занимаюсь я, или кто-то из наших коллег, а институт, который просто нужен людям, и который сами люди готовы развивать, с разных сторон поддерживать.
25 октября состоится наша первая конференция, посвященная наследию очень рано скончавшегося антрополога и философа-анархиста Дэвида Грэбера. Тут есть некоторая преемственность - он очень ценил свободу, и для нас это такой тотемный символ этой свободы. Мы будем делать на площадке Сахаровского центра однодневную, но вполне неплохую, как мне кажется, по проектным данным конференцию. И мне страшно нравится то, что сейчас эта конференция делается практически без моего участия, хотя я в сентябре этим всем активно занимался и убеждал коллег, что ее  надо сделать.
Если масштабирование будет происходить таким образом, что всем не надо заниматься всем, а просто есть люди, которым интересно делать какой-то проект или тему, связанную с нами и с нашей общей деятельностью, то мы будем постепенно выходить на более сложный уровень, где будет еще больше проблем, и это будет тоже интересно.         

А.А.: Вопрос, связанный с основной тематикой нашего журнала: какие исторические курсы предлагает «Свободный университет»? Какие ученые-историки с Вами работают?

К.М.: Так получилось, что среди первых 19 преподавателей историков, как таковых, не было – то есть не историков идей, не историков культуры, а именно историков в каком-то более классическом смысле слова. Но это, конечно, не тенденция, и не дискриминация историков. Думаю, что уже сейчас мы будем сотрудничать с Павлом Кудюкиным. Он - наш друг по университетско-профсоюзному движению, которое представлено в нашем проекте, и при этом он автор довольно любопытного курса, посвященного использованию исторических фактов и аргументов при принятии социальных и политических решений. Мы также надеемся на Сергея Абашева, тоже известного свободолюбивого историка. У меня были очень хорошие отношения и с Вольным историческим обществом, в частности, с Никитой Соколовым. Не знаю, насколько он сейчас активен, но надеюсь, что там тоже все в порядке, и когда мы будем уже более системно расширяться, наверное, в следующем семестре, я думаю, что историческая линия в университете будет достаточно сильной. В том числе потому, что у людей, мне кажется, довольно большой интерес к этой теме. То есть, может быть, на пятилетнюю или четырехлетнюю программу по истории не многие решаются пойти учиться, но вот разобраться серьезно в таких вопросах, как генезис современных национальных государств, или пост-колониальная проблематика, или какая-нибудь история повседневности, и еще миллион таких тем многие хотели бы. И мы видели, как это работало в «Вышке», где был и есть очень сильный центр изучения Второй мировой войны, и огромное количество студентов, которые историками не являются, с огромным удовольствием записывались на его курсы по выбору, и на курсы по выбору специалистов по другим темам. И историческое знание в таком, как бы не окончательном с точки зрения выбора своей судьбы, но серьезном академическом формате, мне кажется, сейчас в высшей степени востребовано в контексте того общего хаоса и кризиса идентичности, который мы наблюдаем в современном мире. Многим умным людям интересно разобраться с тем, как мы оказались здесь. Поэтому я думаю, что следующей весной у нас будет пять исторических курсов, которыми мы сможем гордиться, и мы будем целенаправленно над этим работать.       

А.А.: Спасибо за уделенное время!

 

 

206

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь