Тесля А.А. Понятие "народ" в публицистике Н. П. Огарева

 
ПОНЯТИЕ «НАРОД» В ПУБЛИЦИСТИКЕ Н.П. ОГАРЕВА[1]

Андрей Тесля, к.филос.н., c.н.с. ИГН БФУ им. И. Канта, научный руководитель Центра исследований русской мысли ИГН  БФУ им. И. Канта

 

Понятие «народа» является одним из ключевых в политической философии и политической теории с Древнего Рима и вплоть до наших дней. Являясь в высшей степени неопределенным, оно в то же время оказывается если не неизбежным, то трудноустранимым. Устранимое в теории, оно регулярно возвращается в политической практике. XIX век с точки зрения истории мысли стал одним из ключевых в истории осмысления и переосмысления данного политического понятия. В этот период оно становится предметом не только актуальных политических призывов, но и целых трактатов – вместе с тем именно как понятие оно не проблематизируется. Переосмысление происходит за счет сопоставления с иными понятиями (такими, как «нация», «класс»), которые являются предметом специальных теоретических усилий. Отечественная политическая мысль демонстрирует общеевропейские черты, в том числе и потому, что работает во многом в едином с европейской мыслью понятийном поле. Однако специальное обращение к публицистике русских радикалов, в частности Н.П. Огарева демонстрирует, во-первых, исторически контекстуальные особенности, что совершенно предсказуемо, и, во-вторых, связанный с локальным контекстом ответ на общую повестку европейской политической теории. Демонстрируя теоретическое напряжение, присущее используемому Огаревым пониманию «народа», мы фиксируем его контекстуальную связь с теорией анархии М.А. Бакунина, одновременно отмечая в стремлении  к конкретизации, эмпирической фиксации «народа» результат фундаментального противоречия политической теории зрелого модерна – одной из попыток разрешения которого и выступает бакунинская теория анархии.

Ключевые слова: анархизм, история понятий, народничество, радикализм XIX века, русский социализм, русская общественная мысль XIX века.

 

THE CONCEPT OF “PEOPLE” IN THE PUBLICISM OF N.P. OGAREV[2]

Andrey Teslya

PhD in Philosophy, Senior Research Fellow, Scientific Director Research Center for Russian Thought, Institute for Humanities, Immanuel Kant Baltic Federal University

 

The concept of "people" is one of key in political philosophy and political theory from ancient Rome to present day. Being highly indefinite, it is at the same time if not inevitable, it is anyway difficult to eliminate it. If it is eliminated in theory, nevertheless it regularly returns in political practice. The 19th century from the point of view of history of thought, became one of key in history of thinking and rethinking of this political concept. During this period, it becomes the subject of not only topical political appeals, but also  of entire tracts - at the same time, it is not problematized as the concept. Rethinking occurs due to comparison with other concepts (such as "nation", "class"), which are subject of special theoretical efforts. Domestic political thought demonstrates pan-European features, partly because it works in many ways in a single conceptual field with European thought. However, a special research of the journalism of Russian radicals, in particular N.P. Ogarev, demonstrates, firstly, historically contextual features, and this is completely predictable, and, secondly, response to general agenda of European political theory, connected with local context. Demonstrating theoretical tension inherent in Ogarev’s understanding of the “people”, we note its contextual connection with M.A. Bakunin's theory of anarchy. At the same time, in desire for concretization, empirical fixation of the “people”, we see the result of fundamental contradiction of political theory of mature modernism - Bakunin theory of anarchy was one of attempts to solve it.

Keywords: anarchism, history of concepts, populism, radicalism of 19th century, russian socialism, Russian social thought of 19th century.

 

Николай Платонович Огарев (1813 – 1877) – фигура одновременно и заметная, и трудно характеризуемая в ландшафте русской общественной мысли 1840-х – 70-х гг.[3]. Трудность характеристики вытекает из его положения – с одной стороны, он «фигура второго плана», эхо чужих идей, тем, подходов. Это относится и к нему как к поэту, и как к публицисту – причем данная характеристика возникла еще при жизни – так, в стихах его находили однотемье, голос интересный, но достаточно приглушенный (а попытки к концу жизни найти себя в ином поэтическом пространстве, освоить гражданскую лирику и поэтические призывы, обращенные к крестьянству на его собственном языке, даже благожелательный Рейснер квалифицировал как явную неудачу – см.: Рейснер, 1937: XX – XXI, XXII). Как публицист он практически отсутствует вплоть до второй половины 1850-х;  к 1840-м – 1-й половине 1850-х относятся лишь незначительные опыты в сфере публицистики, к которым, правда, сам автор относился вполне серьезно[4]. Его публицистическая активность почти целиком укладывается в период 1856 – 1870 гг., с того момента, как он вместе со своей второй женой, Н.А. Тучковой-Огаревой весной 1856 г. уехал в Лондон и присоединился к А.И. Герцену в его деятельности в «Вольной русской типографии», и вплоть до короткого «нечаевского» эпилога, последовавшего после смерти Герцена в январе 1870 г. – когда Огарев вместе с М.А. Бакуниным и С.Г. Нечаевым «возродили» «Колокол», теперь уже как пропагандистский орган воображаемой нечаевской революционной организации. При этом Герцен даже от довольно близких ему людей получал советы-рекомендации ограничить участие в своих изданиях Огарева, чьи статьи воспринимались этими советчиками как своеобразный «балласт», не только скучные, но и теоретически запутанные, неясные – словом, читаемые публикой лишь благодаря авторитету герценовских изданий в 1856 – начале 1860-х гг.

С другой стороны, Огареву принадлежит, например, инициатива издания «Колокола», перехода от альманахов «Полярной звезды» и отдельных изданий – к регулярной неподцензурной русской газете. Он выступал в «Полярной звезде» и «Колоколе» теоретиком по крестьянскому вопросу в 1856 – 1862 гг., придавая кратким замечаниям и призывам Герцена плотность конкретной – пусть и критикуемой в своей конкретике – мысли, выводя публицистику «Вольной русской типографии» за границы «лирической», по определению Л.Я. Гинзбург (Гинзбург, 1957). При этом, в отличие как от своих единомышленников, принадлежавших к одному с ним поколению, так и от младших – в первую очередь тех, кто с легкой руки Герцена известен в истории как «молодая эмиграция» – Огарев отличался тем, что у него не только был большой личный опыт взаимодействия с крестьянами (и, в меньшей степени, с купцами), за ним стояли также и многолетние эксперименты перестройки крепостного хозяйства, реальный опыт освобождения собственных крестьян – огромного имения Белоомут, в котором числилось более 1.800 душ.

Можно предположить, что в том числе и поэтому в текстах Огарева понятие «народ» встречается, за пределами повседневного, непонятийного словоупотребления, весьма редко – его видение социальной реальности не предполагало простого, недифференцированного взгляда на некий «народ», находящийся по ту сторону «общества» и «правительства» – т.е. фактического расхожего обозначения, минуя выделение всех конкретных групп, чистого «другого», который возникает как остаточное понятие.

В данной работе мы лишь эскизно обозначим теоретические контуры, в которых развертывается присущее Огареву понимание «народа». При этом сразу же оговоримся – речь не идет о том, что Огарев последовательно рефлексировал теоретическую рамку и логические варианты операций с данным понятием – но, скорее, о той общей теоретической рамке, в которой развертывалась политическая мысль 1840-х – 60-х гг. В этом контексте интерес к наследию Огарева обусловлен относительной «типичностью», вторичностью его рассуждений – он демонстрирует именно наличное понимание проблем, заключающихся в используемом им понятии, и возможных путей их решения.

 «Народ» в понимании Огарева – это, собственно, крестьянство. Здесь можно увидеть отражение сразу двух факторов: во-первых, объективной социальной ситуации России середины XIX века. Так, в 1860-е годы общая численность городских жителей Российской империи составляла 8.157 тысяч (Арсеньев, ред., 1991: 81 – с учетом гораздо более урбанизированных западных имперских владений – и с поправкой на то, что значительная часть городских жителей de facto вела образ жизни, мало отличный от сельского).

В логике представлений о «народе» как о политической и социальной общности, восходящей к Руссо – т.е. мыслящей «народ» носителем суверенной власти – попытка эмпирически фиксировать данный политический субъект, т.е. осуществить соотнесение абстрактной политико-юридической конструкции с какими-то человеческими совокупностями почти автоматически вела к отождествлению народа с «крестьянством», «простым народом» («простонародьем»).

Собственно, и Руссо (1998) дает основания для подобной трактовки. Ведь противопоставив «общую волю» воле «всеобщей» (количественной) и трактуя первую как волю субъекта, «народа», тогда как вторую как именно результат соединения воль, остающихся индивидуальными, т.е. как волю множества (multitude), он (Руссо) затем в качестве способа обнаружения первой рассматривает голосование, т.е. волеизъявление индивидов. Вместе с тем в рамках концепции Руссо по поводу голосования есть два ключевых уточнения. Одно заключается в том, что голосование, волеизъявление является не обнаружением «общей воли», а способом, через который она может быть опознана – при этом каждый вотирующий подает голос не о своей воле, а о том, какова, на его взгляд, «общая воля». Второе уточнение гораздо более существенно – Руссо, идя в русле классических политико-правовых представлений, настаивает на том, что республика может быть только небольшой, буквально – территориально небольшим образованием, в рамках которого граждане могут не только более или менее знать друг друга, но и сходиться вместе для решения общих дел.

То есть перед нами прямая отсылка к полисной/цивитатной традиции – опирающейся на конкретное, отнюдь не теоретическое положение – возможность воспринять demos/populus/popolo как нечто конкретное, как субъекта в его коллективном действии и коллективной явленности.

В этой связи как античные, так и последующие теоретики – вплоть до XIX века – вполне последовательно утверждали невозможность или, по крайней мере, проблематичность республиканской формы устройства («общего дела», буквально: «общей вещи») для большого[5] политического целого, которому соответствует монархическая форма правления (или аристократическая).

Попыткой решить проблему совмещения большого пространства и республиканской политической формы стала федеративная конструкция США – однако в рамках теории народного суверенитета ключевой оставалась проблема репрезентации. Отсюда в политической теории XIX века существуют две базовые концепции народного представительства, в равной степени пытающиеся решить проблему соотношения представителей и представляемых (см., в частности: Новгородцев, 2000). Согласно первой – представитель является именно представляющим избравших его, отсюда идея отзываемого мандата – права избирателей на отзыв своего представителя. В этом случае цель – сохранить как можно более тесное взаимодействие представителя и представляемых. Во втором случае – представители мыслятся представляющими не избирателей (конкретных), свой округ или нечто подобное, но представителями нации. Соответственно, каждый из них представляет нацию в целом (как и все они вместе) и избрание палаты представителей здесь выступает лишь одним из возможных способов обеспечения представительства нации (наряду с выборами главы государства, референдумами и т.д.). Проблема, в любом случае возникающая – это превращение «народа» в умозрительную конструкцию, которая в реальности заменяется совокупностью избирателей. Либо народ мог выступать как реальность только в непосредственном (прямом) действии, в том самом «революционном движении масс», явлении «народа» как субъекта политических перемен[6].

Тем самым в политической повседневности «народ» – мерцающий субъект, к нему апеллируют разные участники политического процесса, но однако сама эта апелляция остается проблематичной. Наличная власть утверждает за собой «народное признание» через фактичность – а именно через то очевидное обстоятельство, что данная власть признается в качестве власти рутинным повиновением ее велениям, ее способностью эффективно реализовывать себя на определенной территории (если мы говорим о модерном государстве, то есть политическом режиме, имеющем свое территориальное измерение). Напротив, оппоненты наличной власти апеллируют к актам неповиновения,  демонстрирующим проблематичность рутины, и к их частоте, к расхождениям общественных настроений с реализуемой политикой и т.д.

Итак, завершая данный историко-теоретический экскурс, мы обнаруживаем ситуацию, в которой «народ» осмысляется как совокупность граждан[7] относительно крупного территориально-политического образования, в любом случае намного превышающего размеры polis’а, городской коммуны или кантона. При этом, в рамках руссоистской концептуальной рамки, ставшей практически безальтернативной, «народ» является носителем суверенитета – конечным источником и причиной всякой власти и всякого правового порядка в данном государстве.

Тем самым, переводя вопрос в эмпирическую плоскость – «народ» как таковой оказывался состоящим в российском случае (как, собственно, и в европейском мире тех десятилетий) преимущественно из крестьян. Проблематичность данного хода мысли, однако, осознавалась всеми, за исключением «радикальных демократов», готовых осуществить приравнивание политического субъекта к количественно преобладающей социальной группе.

Напомним попутно, что для либерализма подобного затруднения не возникает – поскольку фактически он мыслит политическую реальность через субъектность «общества», т.е. более или менее многочисленного класса лиц, наделенных пассивным и активным избирательным правом, и по определению составляющего меньшинство по отношению ко всему населению страны. Это меньшинство обладает значимыми с точки зрения рассмотренной выше политической рамки характеристиками, а именно, оно способно к совместному, согласованному действию. Т.е. оно является способным действительно осуществлять коммуникацию между своими членами (примерами чему могут служить французские банкетные компании 1820-х – 40-х гг. – см.: Робер, 2019; Тесля, 2020) и выступает от лица «народа», репрезентируя его[8].

Европейские политические баталии 1810-х – 1840-х гг. будут первоначально столкновением консерватизма и либерализма, однако уже с 1830-х годов политический либерализм, одержавший победу во Франции в 1830 г., сталкивается с другим оппонентом – демократией. Осознание того, что развертывание политических процессов в итоге приведет к демократической трансформации, побуждает Токвиля отправиться в Америку – изучать, как выглядит этот политический строй на практике, а де Кюстина толкнет в противоположную сторону – наблюдать за восхищавшим его «старым режимом» в действии.

События 1848 – 1852 гг. вновь принципиально изменят рамку – при этом решающую роль сыграло не столько поражение революций 1848 г., сколько обнаружившийся кризис демократической республиканской доктрины – где ключевым требованием, выдвигавшимся против существующего строя, с которым связывалось в том числе осуществление социалистических идей, было введение всеобщего избирательного права. Если поражения революций в Италии, Германии, Венгрии можно было объяснить вмешательством внешних сил – то во Франции революция потерпела поражение в результате всеобщего голосования, равно как в дальнейшем II Империя возникла через референдум. Осмысление этих событий – как и понимание демократической природы цезарианских режимов, где демократия оказывается не тождественной ни прогрессу (в понимании радикалов и республиканцев), ни реализации социальных мечтаний, а становится опорой буржуазного порядка, приводит к глубокому кризису теоретиков-радикалов. В 1858 г. Огарев пишет, размышляя о декабристах:

«Мы не должны забывать, что поколение людей 14 Декабря не могло не верить в крутые перевороты; они еще не знали 1848 года» (Огарев, 1994: 171)

Здесь и один из источников – и одна из ключевых составляющих – характерного для раннего социализма безразличия к «политическому». Напомним, что своеобразное безразличие оказывается свойственно и Герцену с Огаревым – в случае первого речь идет о повторяющихся время от времени открытых обращениях к императору, а со стороны Огарева – о готовности принять монархию как приемлемую политическую форму (при вражде к чиновничеству). При этом отсутствие в 60-е годы каких-либо ярко выраженных республиканских симпатий как предмета актуальных политических стремлений – не ситуативно. Политическая республиканская форма оказывается не решающей для того вопроса, который в их оптике является ключевым – и отсюда вытекает готовность принять «правительство» как данность.

Второй фактор – принадлежность Огарева к «дворянским революционерам», по известной классификации В.И. Ленина. При всей условности данной классификации, она фиксирует не только то, что отмечал ее автор – осуществление революционных преобразований помимо народа, т.е. последний здесь не выступает субъектом революционного действия («крайне далеки они от народа»)[9], но и оптику поместного дворянства – где основными субъектами выступают они сами, правительство, чиновничество и крестьяне. Причем последние и выступают в качестве «народа», в то время  как чиновничество воспринимается как враждебная сила, нарушающая или не дающаяся сложиться должному порядку вещей. Если сам Огарев был, в отличие от Герцена (см.: Тесля, 2013), в конце 1840-х и в 1850-е, настроен враждебно к славянофилам и сохранял гораздо большее дистанцирование от их идей – то тем примечательнее, насколько он воспроизводит ту оптику, которая обычно ассоциируется с их представлениями. Причину этого сходства следует искать не в интеллектуальных влияниях, а в тождестве положения – как найдем мы аналогичный взгляд и у Толстого, в его неопубликованном при жизни предисловии к отдельному изданию «Войны и мира», направленном против разночинческой критики:

«<…> потому, что я никогда не мог понять, что думает будочник, стоя у будки, что думает и чувствует лавочник, зазывая купить помочи и галстуки, что думает семинарист, когда его ведут в сотый раз сечь розгами, и т.п. Я так же не могу понять этого, как и не могу понять того, что думает корова, когда ее доят, и что думает лошадь, когда везет бочку» (Толстой, 1949: 239).

На наш взгляд, огаревское понимание «народа» демонстрирует теоретическое напряжение, возникающее между разными смысловыми наполнениями: во-первых, «народ» как политический субъект; во-вторых, как реальная совокупность лиц – в первую очередь, крестьянства. Проблематичность, здесь возникающая, связана с тем, что переход на политический уровень предполагает говорение, действие от лица «народа» – при этом репрезентирующий неизбежно подменяет репрезентируемого. В связи с этим Огарев в 1856 г., в период самых радужных надежд на перемены, наступающие в Российской империи, ставит вопрос – кто способен выступать подобным образом. Сам от себя «народ» (в данном случае выступая именно в значении «простого народа») неспособен к артикуляции собственных целей и задач:

«Народ плохо может высказать понятие, находящееся у него скорее в степени инстинкта, чутья, а не ясной мысли» (Огарев, 1952: 111).

Иные наличные группы – «большие баре», «мелкопоместное дворянство», «купечество» и «чиновничество» – оказываются неспособны к этому, поскольку преследуют свой собственный интерес. Здесь возникает специфическая конструкция, близкая к манхеймовской концепции «интеллигенции», «свободно парящей», не связанной конкретными, классовыми интересами – такой группой выступает «отдел дворянства средней руки, который, с одной стороны, образовался в высших учебных заведениях и привык мыслить, а с другой стороны, жил в деревнях и знает народ и его потребности и между тем не предавал своей совести за места по службе» (Огарев, 1952: 111). «В этих людях, – утверждает Огарев, – в настоящую эпоху выражается высшее развитие русской мысли; они могут быть советниками и помощниками» (Огарев, 1952: 112) – имеется в виду «правительства».

Дихотомия, в рамках которой движется мысль Огарева во 2-й половине 50-х, и во многом будет сохраняться и в последующем[10] – «правительство» и «народ». «Правительство» автономно от «народа», что позволяет оценивать его действия и намерения по отношению к народному благу. Проблема, однако, не только и не столько в стремлениях «правительства», сколько в его возможности действовать – поскольку «чиновничество» осмысляется как группа, имеющая собственные интересы и собственную логику действия, а «народ» не обладает политической субъектностью. Тем самым возникает вопрос – каким образом возможно действие правительства, преследующее интересы «народа», а не групп, из него выделенных – и, что самое важное, каким образом правительство способно преодолеть, противодействовать логике собственного аппарата («чиновничества») – иными словами, как оно может сохранять политическую самостоятельность[11].

Ответ, который будет давать Огарев в 1856 г. и который приведен выше – в опоре на часть «среднего дворянства», как слоя образованного и проникнутого целями и стремлениями, выходящими за границу собственного интереса. Фактически речь будет идти о своем собственном круге – о таких как Огарев, его тесть Тучков, его друг Герцен, приятели и знакомые – Грановский, Корш, Сатин (а с другой стороны – о тех же московских славянофилах, целиком подпадающих под определение Огарева). Одиннадцать лет спустя Огарев совершенно разочарован в дворянстве, однако черты этого разочарования, отразившиеся, например, в заметке (оставшейся неопубликованной) 1867 г., отосланной Герцену письмом от 2.IX.1867 г., требуют особенного внимания:

 «Мы только одно думаем, что, начавшись с Западного края – обездворянивание должно перейти в восточную Россию и дать земству бессословную постановку. <…>

Шляхта служит – и дворянство служит (да еще в лице представителей древнейших родов – служит по третьему отделению). Шляхта теснит крестьян – и дворянство теснит их, конечно, не меньше тяжеловесно. Шляхта верит в католичество – дворянство верит в православие; тут больше разницы обрядностей, чем различия понимания. Шляхта имеет идеал: национальность, и иногда умеет действовать в смысле своих совокупных побуждений и выгод; дворянство – самый идеал национальности свело на службу и никогда не умело действовать в смысле своих совокупных побуждений и выгод (в доказательство чего мы приведем, хотя бы, хромающий взаимный поземельный кредит и даже то, что дворянство не выступало вперед на защиту земских учреждений от цензурных притязаний правительства Александра II-го, руководимого Валуевым)» (Огарев, 1941: 467).

Здесь дворянству адресуются два основных упрека: во-первых, «не-национальность» (невосприимчивость к национальному), во-вторых, неспособность к действию «в смысле своих совокупных побуждений и выгод»; второй упрек фактически является ключевым, поскольку не позволяет рассматривать дворянство как самостоятельную политическую силу[12]. Вместо дворянства теперь предметом надежд для Огарева выступают «разночинцы», но одновременно возникает стремление опереться на другие группы, способные к самостоятельному действию – с этим связаны и усилия Огарева по изданию приложения к «Колоколу», «Народного веча», и по налаживанию связей со старообрядцами.

Теоретическое напряжение Огарев пытается решить переосмыслением народного волеизъявления и демократии, толкуя «мир», мирскую организацию крестьянской общины, как suffrage universel (Огарев, 1952: 154), чтобы в следующей статье вернуться к этой трактовке и развернуть ее в целостное видение: «Если мир (Suffrage universel) ошибся во Франции выбором властителей для всей Франции, то мир всегда ошибется, если заставят выбирать чиновников надо всеми силами в государстве; но он никогда не ошибется в выборе для своего села; тут ему все известно, тут он дома и знает, что делает. Попробуйте забыть существование окружных и плат, исправников и помещиков; дайте общине спокойно выбирать своих сельских начальников и волости – своих волостных, требовать от них отчета на миру и отрешать от должности по мирскому усмотрению <…>. <…> Дайте те же права волости, те же права городу, те же права уезду» (Огарев, 1952: 182). И далее он выстраивает общую конструкцию самоуправления (self government, одного из популярнейших понятий к 1850-х – 1860-х гг.), раскрывая конкретный смысл, вкладываемый в тезис:

«Будущность России – сгруппироваться в конфедеративную империю» (Огарев, 1952: 114).

Для этого времени понятия «конфедеративности» и «федеративности» были во многом взаимозаменяемыми – но в данном случае отчетливо проявляются те теоретические основания, которые лежали в «федералистской» повестке политической теории с последних десятилетий XVIII века. И противоречия, заключенные здесь, между требованием политического целого, «народа» как политического субъекта и, с другой стороны, возможностью для его явления, присутствия как субъекта, в итоге найдут выход в «федералистской» теории Бакунина, снимающей саму проблему «народа» как целого за счет принципа суверенитета каждой конкретной личности. И тем самым избавляясь от проблематики источника власти путем ликвидации иерархического видения, «архэ» и попытки переменить оптику на правомочия, исходящие от субъектов без отчуждения от последних (см. подробнее: Тесля, 2015). У Бакунина, сильного теоретика и смелого мыслителя, мы видим попытку преодоления тех теоретических и практических затруднений, в которых оказывается Огарев в своем развертывании понятия «народ».

 

Библиографический список

Арсеньев К.К., ред. (1991) Россия. Энциклопедический словарь [54 и 55 полутома Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона]. – Л.: Лениздат

Валлерстайн И. (2016) Мир-система модерна IV. Триумф централистского либерализма, 1789 – 1914 / Пер. с англ., лит. ред. и коммент. Н. Проценко. – М.: Русский фонд содействия образованию

Волошина С.М. (2016) Утопия и жизнь: Биография Николая Огарева. – СПб.: Владимир Даль.

Герцен А.И. (1923) Полное собрание сочинений и писем. [В 22 т.] Т. XX: 1867 – 68 гг. (№№ 3158 – 3343) / Под ред. М.К. Лемке. – М., Пг.: Государственное издательство.

Гершензон М.О. (2000) Избранное. Т. 2: Молодая Россия. – М., Иерусалим: Университетская книга, Gesharim.

Гершензон М.О. (2000а) Избранное. Т. 3: Образы прошлого. – М., Иерусалим: Университетская книга, Gesharim.

Гинзбург Л.Я. (1957) «Былое и думы» Герцена. – Л.: Гослитиздат.

Мишле Ж. (1965 [1846]) Народ / Изд. подгот. В.Г. Дмитриев и Ф.А. Коан-Бернштейн. – М.: Наука.

Нечкина М.В. (1980 [1963]) Революционный путь А.И. Герцена // Встреча двух поколений: Из истории русского революционного движения конца 50-х – начала 60-х годов XIX века. – М.: Наука. – С. 422 – 436.

Новгородцев П.И. (2000) Введение в философию права. Кризис современного правосознания. – СПб.: Лань.

Огарев Н.П. (1994) Разбор книги Корфа // 14 декабря 1825 года и его истолкователи (Герцен и Огарев против барона Корфа) / Изд. подгот. Е.Л. Рудницкая, А.Г. Тартаковский. – М.: Наука. – С. 159 – 206.

Огарев Н.П (1953) Письма Огарева к Герцену. II. «Акшенский период» (1846 – 1851) / Публ. Ю. Красовского // Литературное наследство. Т. 61: Герцен и Огарев. I. – М.: Изд-во АН СССР. – С. 719 – 796.

Огарев Н.П. (1952) Избранные социально-политические и философские произведения. В 2 т. Т. 1 / Под общ. ред. М.Т. Иовчука и Н.Г. Тараканова; вступ. ст. Н.Г. Тараканова; подбор, подгот. текста и примеч. Я.З. Черняка. – М.: Государственное издательство политической литературы.

Огарев Н.П. (1941) Письма Н.П. Огарева А.И. Герцену / Публ. А. Аскарянц и З. Кеменовой; предисл. и коммент. Ю. Красовского // Литературное наследство. Т. 39 – 40: А.И. Герцен. I. – М.: Изд-во АН СССР. – С. 365 – 573.

Огарев Н.П. (1932) Письма к Т.Н. Грановскому, А.И. Герцену и М.Ф. Корш / Сообщил и комментировал Н.И. Мендельсон // Звенья: Сборники материалов и документов по истории литературы, искусству и общественной мысли XIX века / Под ред. Влад. Бонч-Бруевича, Л.Б. Каменева и А.В. Луначарского. Т. 1. – М., Л.: Academia. – С. 96 – 154.

Пирумова Н.М. (2017) Социальная доктрина М.А. Бакунина. – 2-е изд. / Отв. ред. акад. И.Д. Ковальченко; вступ. ст. П.В. Рябова. – М.: ЛЕНАНД.

Рейснер С.А. (1937) Н.П. Огарев // Огарев Н.П. Стихотворения и поэмы. В 2 т. Т. 1 / Вступ. ст. С.А. Рейснера и Б.П. Козьмина; ред. и примеч. С.А. Рейснера и Н.П. Суриной. – М.: Советский писатель. – С. V – XXV.

Робер В. (2019) Время банкетов. Политика и символика одного поколения (1818 – 1848) / Пер. с фр. и вступ. заметка В.А. Мильчиной. – М.: Новое литературное обозрение.

Руссо Ж.Ж. (1998) Об общественном договоре. Трактаты / Пер. с фр. А.Д. Хаютина, коммент. В.С. Алессева-Попова, послесл. А.Ф. Филиппова. – М.: КАНОН-пресс, Кучково поле. 

Тесля А.А. (2020) Банкеты и французская политическая культура времен Реставрации и Июльской монархии // Новый мир. – 2020, № 1. – С. 214 – 216.

Тесля А.А. (2015) О понятии «федерализм» в социально-политических теориях М. А. Бакунина // Социологическое обозрение. – 2015, т. 14, № 3. – С. 136 – 152.

Тесля А.А. (2013) Герцен и славянофилы // Социологическое обозрение. – 2013, т. 12, № 1. – С. 62 – 85.

Толстой Л.Н (1949) Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 13 / Под общ. ред. В.Г. Черткова. – М.: Государственное издательство художественной литературы.

Утин Н.И. (1955) [Письма] Герцену и Огареву. Приложение: письмо к А.Д. Трусову / Публ. Б.П. Козьмина // Литературное наследство. Т. 62: Герцен и Огарев. II. – М.: Изд-во АН СССР. – С. 607 – 690.

Черняк Я.З. (1933) Огарев, Некрасов, Герцен, Чернышевский в споре об огаревском наследстве. [Дело Огарева - Панаевой]. По архивным материалам. – М., Л.: Academia.

 

[1] Работа была выполнена в рамках гранта РНФ (№ 18-18-00442) «Механизмы смыслообразования и текстуализации в социальных нарративных и перформативных дискурсах и практиках» в Балтийском федеральном университете им. И. Канта.

[2] The research is supported by the Russian Science Foundation, project № 18-18-00442 “Mechanisms of meaning production and textualization in social narrative and performative discourses and practices”, at the Im. Kant Baltic Federal University, Kaliningrad, Russia.

[3] Об Огареве существует весьма обильная исследовательская литература, начало которой положено М.Н. Гершензоном, получившим в 1903 г. доступ к огаревскому архиву. Интересуясь в первую очередь Герценом, Гершензон тем не менее развернутого исследования о Герцене таки не написал (за исключением очерка его зарубежных связей), а об Огареве подготовил две обстоятельные статьи (Гершензон, 2000, 2000а) и выпустил на материалах архива два тома «Русских Пропилей» (1915, 1917). Подготовленный им третий том вышел уже после его смерти, в 1930 г., под заголовком «Архив Н.П. Огарева», другие материалы вошли в созданный его учеником, Я.З. Черняком, труд «Огарев, Некрасов, Герцен, Чернышевский в споре об огаревском наследстве» (1933). Черняк внес большой вклад в изучение Огарева, в том числе подготовив двухтомное собрание его публицистических работ, вышедшее в 1952 и 1956 гг.

Смена политических режимов привела к резкому падению научного интереса ко всей русской «революционной» интеллектуальной проблематике XIX века – только в 1999 г. вышел в 2-х книгах давно подготовленный том «Литературного наследства», посвященный Герцену и Огареву, а также их окружению.  Значительная часть его авторов и публикаторов к тому времени уже скончалась – так, например, том открывала обширная статья Л.Я. Гинзбург, скончавшейся в 1991 г., посвященная автобиографической прозе Герцена. Возрождение интереса, уже с существенно изменившимися теоретическими рамками, наблюдается в последние годы – так, несколько лет назад вышла довольно обстоятельная биография Н.П. Огарева (Волошина, 2016).

[4] Так, о своем «Письме из провинции», предназначавшемся для «Современника», Огарев писал Герцену, в это время путешествовавшему по Европе (в дальнейшем оказалось, что это стало началом его эмиграции) 20.IV.1847: «<…> написана статья для “Современника”, которой я весьма доволен» (Огарев, 1953: 758); Грановскому 25.IV.1847 Огарев сообщал: «Послал в “Современник” статью (вероятно, в смесь) – Письма из провинции (pseudonym). Не совершенно удовлетворен художественной отделкой, но ручаюсь за меткость и достоинство статьи, если ее не испортят» (Огарев, 1932: 127). Хотя И.И. Панаев и настаивал перед Огаревым – «напрасно сомневаешься ты в том, что письма твои не будут напечатаны в “Соврем<еннике>”. Они превосходны и будут служить украшением, так сказать, нашего журнала» (письмо от 6.X.1847, цит. по: Огарев, 1953: 761, прим. 2), однако в «Современнике» «Письмо…» так и не появилось. Герцену Огарев сообщал 20.X.1847: «Письмо мое поместится в XI книге “Современника”. Каково! Письмо от марта – в ноябре. Я бы с тех пор десять написал, если бы оно в свое время было напечатано, а теперь с трудом надо наладиться опять на тот же весьма полезный тон» (Огарев, 1953: 770). Примечательно, что это «Письмо…» в итоге было опубликовано Огаревым десять лет спустя, в «Полярной звезде» в Лондоне (кн. 3, стр. 158 – 182)

[5] В первую очередь большого в пространственном отношении, но также и по численности населения – достаточно вспомнить утверждение Аристотеля об Афинах, которые при своем многолюдстве уже перестают быть polis’ом.

[6] Разумеется, вопрос о том, чем было конкретное событие – появлением «народа» или действиями «мятежной толпы» - решается post factum, по результатам действия. Происходят споры, кем, например, были люди на июльских баррикадах в Париже в 1830 г. Только победа восставших приводит к видению в них «французского народа».

Здесь примечательно замечание Огарева (1858) об описании приветствующих Николая 14 декабря 1825 г. как «народа», а толпящихся вокруг вышедших на Сенатскую площадь полков – как «черни» и «фризовых шинелей». Огарев следующим образом деполитизирует, снимает противопоставление, существующее между Николаем I и декабристами: «Мы нисколько не сомневаемся, что народ на дворцовой площади принимал Николая с теми же криками “ура”, как на Сенатской площади кричал “ура” Константину. Народ в этом случае не имел никакого мнения; законность присяги интересовала только войско, для которого идея присяги и знамени имеет значение. Народу было совершенно все равно, кто будет царем; он согласовался с тем, что было у него перед глазами: на Сенатской площади с заговорщиками, на дворцовой площади с Николаем» (Огарев, 1952: 241).

[7] Применительно к режимам, которые еще не являются гражданскими и действуют в модели «подданства», речь  идет о «подданных», которые должны стать народом. И собственно, апелляция к народу (в контексте производства политического действия) и должна осуществить данное преобразование.

[8] Подобный ход мысли возникает сразу же в рамках модерной логики «народа» - уже Сийес в 1789 г., сразу после утверждения единства «нации» и равенства «граждан», производит разделение граждан на обладающих избирательными правами и лишенными их – первые говорят не только от своего имени, но от лица всего «народа»/«нации» (Валлерстайн, 2016: 171 и сл.). Напротив, у Мишле (1965 [1846]) в 1840-х именно проблематика непредставленных будет вызывать опасение в связи с образованием двух «наций» в рамках одного «народа» (le peuple), поскольку «нация» предполагает политическую субъектность – тогда как «народ» понимается как субстанциальное единство, эмпирически данное во множестве групп и интересов. Идеальный (и одновременно нормативный) вариант предполагает максимальное сближение «нации» и «народа» (тождества не получается, поскольку «нация» есть собственно политическая и юридическая категория, в состав «нации» не входят, например, младенцы). И соответственно, предельный вариант разделения «народа» представляет собой гражданская война.

[9] Применительно к Огареву, как и к Герцену – данная оценка применима не вполне, как справедливо отмечалось в советской исследовательской традиции. М.В. Нечкина, стремящаяся максимально сблизить Герцена и Огарева с Чернышевским и кругом «Современника», разночинческим революционным движением – при всей внешней заданности, умышленности своего подхода, диктуемого концептуальными положениями, а не материалом, тем не менее справедливо отмечает, что для Герцена и Огарева статус народа эволюционирует во второй половине 50-х – 60-е гг. (Нечкина, 1980 [1963]) Если применительно ко второй половине 50-х речь идет именно о внешнем по отношению к народу действию, о «реформах сверху», то разочарование в правительственной политике ведет к поиску альтернатив. Речь идет и о разочаровании в «обществе», пережитом в 1862 – 1864 гг. – что не отразилось вполне в рассуждениях Нечкиной, но вносит существенное дополнение к рисуемой ею эволюции.

Эту динамику – и порождаемое ею концептуальное движение – хорошо отражает спор Герцена с Н.И. Утиным, молодым политэмигрантом из России, сыном банкира и шурином М.М. Стасюлевича, профессора Петербургского университета, преподавателя наследника престола и в дальнейшем – издателя и редактора «Вестника Европы». Утин рассматривает реакцию 1863 г. как всецело обусловленную правительством – что позволяет ему сохранять революционные надежды, строить планы, связанные с пропагандой, развитием общества «Земля и воля» и т.д. Напротив, Герцен исходит из того, что реакция, причем не только 1863 г., а обозначившаяся еще ранее, в связи с пожарами 1862 г. – именно общественная (Утин, 1955).

Отсюда – с одной стороны, разочарование Герцена. Так, в письме Огареву от 22.XII.1867, говоря о положении дел как личных, так и общественных, он заключает: «Выхода нет... Работа, работа... и тут загвоздка. Я свое сделал. Платонически заниматься наукой не хочется, реально не можется. Наше слово сказано и даже услышано. Другого у нас нет. Мы, как Диккенс, повторяем одно и то же...» (Герцен, 1923: 122). С другой – у Огарева, стремящегося к деятельности и обретению надежд – настойчивые подталкивания Герцена к взаимодействию с «молодой эмиграцией», повторяющиеся предложения издавать совместное с нею «Обозрение…» («Полярную звезду»), а в дальнейшем – сближение с Бакуниным, с его поисками опоры социалистических надежд в непосредственной активности масс (см., в частности: Пирумова, 2017).

[10] Показателен поздний цикл статей «Частные письма об общем вопросе», напечатанный в «Колоколе» в 1866 – 1867 гг. – где воспроизводится та же дихотомия.

[11] В 1858 г. Огарев писал: «Правительство и народ в Штатах движимы одинаким интересом и идут по одному прямолинейному пути. У нас правительство и народ отгорожены друг от друга бюрократией, чиновничеством, грабящим народ и обманывающим правительство» (Огарев, 1952: 165).

[12] Ср., например, замечание Огарева 1858 г.: «Помещик и чиновник составили два элемента, которые разом поставили границу развитию общинного начала и осудили его на пребывание в statu quo. Образование России пошло помимо общинного начала. Развивалась только администрация. Помещичество, по обязанности или обычаю служить, слилось с чиновничеством, а не с народом, даже утратило (а может, и не имело) характер наивной патриархальности, заменив его плантаторством» (Огарев, 1952: 153).

606

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь