Блышко Д.В. Ускользающая материальность. Рец.: Alexey Golubev. The things of life: materiality in late Soviet Russia. Ithaca, [New York]: Cornell University Press, 2020. 240 p.

Ключевые слова: позднесоветский период, материальность, аффект, стихийный материализм

Аннотация. Идея книги Алексея Голубева заключается в том, чтобы показать роль материальных объектов в социальной и культурной жизни человека эпохи позднего социализма. По мнению автора,  материальные объекты оказывали непредвиденное их создателями влияние на людей, вызывая у последних аффективную реакцию, которая выражалась в изменении повседневных практик, а также в создании новых сообществ и культурных смыслов. Второй важный аспект взаимодействия советского человека с объектами – это «стихийный материализм» как способность человека  распознавать и артикулировать влияние материальных объектов на его жизнь. Два этих аспекта взаимодействия с материальным автор иллюстрирует примерами таких феноменов, как: любительское конструирование; стендовый моделизм; музеефикация деревянного зодчества; маргинализация молодежи в транзитных пространствах советского города; движение советских бодибилдеров; телевизионное целительство. Недостатком работы является сужение картины советской материальности до пространства досуга городского жителя, что существенно сокращает спектр возможных форм взаимодействия человека и материальных объектов.

The intangible materiality

Key words: Late Soviet period, materiality, affect, elemental materialism

Summary. The book under review examines the role of material objects in the social and cultural life of late Soviet people. Golubev argues that material objects affected people in the ways that were not expected by their creators leading to changes in everyday practices and the emergence of new communities and cultural meanings. Another important aspect of the interaction between people and material objects was “elemental materialism,” which means the ability of people to recognize and articulate how material objects affected their lives. Golubev illustrates these two aspects of interaction between people and material objects with such examples as amateur engineering; construction of scale models; museumification of wooden architecture; marginalization of the youth in transit spaces of Soviet cities; Soviet bodybuilding; and healing broadcasts on TV. The main disadvantage of the book is that it focuses exclusively on city-dwellers’ leisure activities, which omits other forms of interaction between people and material objects.

 

Книга Алексея Голубева «Вещи жизни: материальность в позднесоветской России» освещает взаимодействие советского человека с окружающими материальными объектами. Центральными для повествования являются две идеи  – теория аффекта и понятие «стихийный материализм». По мнению автора, материальные объекты, окружавшие человека позднего социализма, в том числе спроектированные и созданные согласно воле носителей власти, имели потенциал незапланированным образом влиять на советских граждан, провоцируя последних создавать культурные смыслы, а также формы социального поведения, появление которых не было задумано создателями. Этот феномен автор называет аффективным влиянием материальных объектов на социальную жизнь советских людей. Для иллюстрации этой мысли можно использовать пример из монографии: спроектированные как помещения для технических нужд, подвалы советских многоэтажек притягивали и аккумулировали молодежь, позволяя формироваться новым культурным общностям, таким как, например, «любера», что отнюдь не предполагалось разработчиками позднесоветской жилищной реформы и выходило за рамки их воли. Одновременно автор стремится раскрыть феномен «стихийного материализма» советских людей – их способности замечать и распознавать или воображать  уже произошедшее влияние материального окружения на организацию социальной жизни, а также умение артикулировать это знание в различных формах культуры. Стихийный материализм выражался, например, в озабоченности советских граждан «дурным влиянием улиц» и подвалов на советскую молодежь и заставлял их размышлять о том, как нужно изменить эти транзитные пространства, чтобы запрограммировать успешное превращение советской молодежи в достойных членов коммунистического общества в будущем.

Поскольку в центре повествования находятся две идеи, то цель книги логически разделяется на две внешне противоречивые задачи. Во-первых, показать, как материальные объекты формировали невольное поведение советских людей. А во-вторых, продемонстрировать, как советские люди распознавали это влияние и осмысливали его. Однако, поскольку слова «невольно» и «неосознанно» не являются антонимами, противоречия здесь нет. Автор представляет аффективное действие материального и его осознание людьми как два условно последовательных события. Рефлексия наступает уже после свершившегося аффекта, и не приводит к его преодолению, только к осознанию. Помимо того, сюжеты, раскрывающие каждую задачу, зачастую существуют в тексте автономно. Далеко не все рассматриваемые кейсы имеют, как в приведенном выше примере, скомпилированном из содержания двух глав, двучастную структуру: «материальный объект порождает практику, практика осмысливается носителями». Первые три из шести глав книги рассказывают преимущественно о том, как советские граждане осмысливали свою историю и свое будущее через посредничество одних материальных объектов, а вторая часть книги посвящена тому, как другие материальные объекты аффективно влияли на советского человека. Идеи аффективного влияния и стихийного материализма переплетены и присутствуют во всех главах, но одна из них всегда занимает подчиненное положение относительно другой.

Первые две главы книги рассказывают о том, как материальные объекты позднего социализма помогали воображению советского человека рисовать картину исторического развития советской нации как прогрессивного движения вперед и вверх, что задавало соответствующую траекторию для формирования личности советского человека. Важную роль в этом играл язык продуктивизма, который представляется автором как идеология и эстетика историософии и визионерства советского будущего. В простом изложении его логика может быть представлена так: более совершенные машины создадут материальную базу для более совершенного общества, которое сможет сформировать гармоничного и творческого homo soveticus; но для создания этих машин их конструкторы должны сначала изменить себя, развить в себе черты созидателя: изобретательность и творческий подход.

В первой главе приведено два примера каналов популяризации продуктивистского взгляда на советское будущее и на предпочтительные личностные характеристики строителя коммунизма.  Первый пример – это движение по популяризации разработанной в СССР теории решения изобретательских задач (ТРИЗ). Второй пример пространства продуктивистского языка – это плеяда научно-технических журналов, популяризировавших любительское конструирование машин и механизмов из подручных материалов. Оба канала идеологии приучали советского человека к мысли о том, что материальные объекты обладают неисчерпаемым ресурсом улучшения и изменения, реализация которого зависит только от творческих способностей, которые человек может в себе развить. Автор считает,  что продуктивистский язык являлся главным образом не инструментом переработки материальности, а средством формирования идентичности советского человека посредством артикулирования его отношений с материальностью, поскольку ни ТРИЗ, ни любительское конструирование не играли существенной роли в советской промышленности.

Вторая глава показывает, что стендовый моделизм как хобби  не только давал советскому человеку пространство для технического творчества, но и формировал его исторические взгляды, основанные на двух принципах. С одной стороны, такой  тип мировоззрения редуцировал историю человечества до области научного и технического прогресса. А с другой стороны,  организация коллекций моделей советской техники в ряды социального прогресса  выстраивало исторический нарратив по формуле «от древних славян до советской современности» в рамках концепции национальной истории, вне марксистских классового и формационного подходов. Таким образом, занимаясь техническим творчеством, школьники параллельно конструировали и усваивали продуктивистский националистический  исторический дискурс.

В третьей главе автор показывает, как в послевоенное – и особенно позднесоветское – время  интеллигенция конструировала романтический националистический образ дореволюционной истории Советского Союза, в котором особое место занимала деревянная архитектура русского Севера, в частности, музея-заповедника «Кижи». Объекты деревянного зодчества преподносились в рамках этого образа как  медиум, соединяющий советское настоящее с воображаемым архаичным и автохтонным, лирическим древнерусским прошлым. В этой интеллектуальной конструкции ключевым элементом являлось дерево, которое, как традиционный строительный материал деревни, превращалось в символ «глубоких культурных корней» советского общества. Примерно также функционировала такая форма культурного досуга, как возрождение национального деревянного судостроения. Активисты этого движения встраивали национальную историю в свою идентичность посредством приобщения к работе с деревом как традиционным и особым, живым материалом. Так, в результате усилий интеллектуалов, дерево постепенно превращалось в символ автохтонности и укорененности в прошлом. Оно, благодаря своей материальности, обеспечивало советским людям возможность вступать во взаимодействие с историей в ее примордиалистском националистическом истолковании.

В четвертой главе рассматривается история советских транзитных пространств, не несущих в представлениях их создателей специальных социальных смыслов и функций: подъездов, подвалов, улиц и гаражей. Призванные обеспечивать скорейшую транспортировку дисциплинированного советского гражданина от места работы или разумно организованного отдыха в пространство личной квартиры в хрущевке или «брежневке», они оказались способны аккумулировать советских людей и аффективно провоцировать их на создание особых форм социального взаимодействия маргинального характера. Среди них автор отмечает особые режимы сексуальной морали, включающие в себя секс до и вне брака, групповой секс, в том числе принудительный. Также он отмечает, что позднесоветский хулиганизм во многом являлся порождением специфических транзитных пространств новостроечных кварталов. В этой же главе автор интерпретирует подростковый вандализм в транзитных пространствах как форму дискурсивной борьбы за территорию маргинализированной молодежи против советских обеспеченных интеллектуалов.

Пятая глава рассматривает историю подвальных тренажерных залов как пример осмысления советскими людьми их взаимоотношений с материальным миром, где материальные объекты  (тренажерное оборудование или «железо») и материальное окружение (подвальные спортзалы) играли ключевую роль в производстве как советских тел, так и советских личностей и социальной среды. Автор приводит примеры двух медицинских подходов, известных широкой советской аудитории, которые объединяют представления о человеческом теле как обладающем неограниченными ресурсами для восстановления в случае целительного воздействия «железа». Подход доктора Илизарова предполагал механическое исправление искривленных или неправильно сросшихся  костей посредством их переработки: искусственного перелома и последующего правильного позиционирования с использованием стальных каркасов. Подход Валентина Дикуля подразумевал дисциплинирование больного тела с использованием тренажеров для реабилитации инвалидности. Советские бодибилдеры развили эти идеи, создавая миф о том, что совершенствование физического тела при помощи железа ведет к совершенствованию личности советского человека в моральном и идеологическом плане. А это, как следствие, ведет к очищению социума от тлетворного влияния Запада через процесс силового принуждения нонконформистов к подчинению силами физически и идеологически верно сконструированного советского гражданина.

Шестая глава посвящена тому, как советские граждане распознавали телевизор в качестве физического объекта, который открывал в отдельных советских квартирах новый коммуникативный портал, разрушал домашнюю приватность и вовлекал советского человека вольно или невольно в интеракцию. Интеракция имела форму перформативных актов, которые вели, за счет своей массовости и синхронности, к формированию нового воображенного сообщества советских граждан. Основная часть статьи посвящена феномену трансляции телепередач Анатолия Кашпировского и Аллана Чумака на центральном советском телевидении в 1988-89 годах. Оба целителя претендовали на способность дистанционно влиять на физическое состояние своих зрителей через посредство телевизора путем оказания или гипнотического, или энергетического воздействия. Огромная популярность подобных телесеансов свидетельствует, по мнению автора, о том, что советские люди распознавали тот факт, что телевизор может вступать с ними во взаимодействие, требовать от них определенных действий и оказывать на них физическое воздействие. Вокруг таких передач объединялись те слои советского общества, которые ранее не имели голоса в пространстве рационалистического продуктивистского языка, и тем меняли облик советского народа.

Книга не стремится представить читателю взаимоотношения советского человека с материальным во всей их полноте. Напротив, автор специально подчеркивает свое желание уйти от генерализации советской истории через ее категоризацию. Важным шагом на пути к этому становится то, что, если в первых трех главах советская культура раскрывается через взгляд городского обеспеченного интеллектуала, то в последних трех главными действующими лицами оказываются малообразованные представители пролетариата и маргинализированная городская молодежь. Своей работой автор пытается добавить глубины и многоплановости историографической репрезентации последних тридцати лет существования Советского Союза за счет добавления к ней ярких штрихов. Возможно, поэтому монография воспринимается скорее не как единое повествование, а как сборник эссе, объединенных общими мотивами. Мозаичность глав и разделов позволяет читателю свободней чувствовать себя в пространстве представленных материалов и провоцирует на развитие предложенных идей и их переосмысление.

Поскольку сюжет стихийного материализма в монографии тесно переплетен с сюжетом аффекта материальной реальности, в ходе чтения сложно оценить, чему автор уделяет больше внимания. Однако складывается ощущение, что он фокусируется скорее на том, как советские люди оперировали культурными смыслами в поле социальной реальности, используя материальные объекты в большей степени как материал для размышлений. В тех же случаях, когда в тексте идет речь о влиянии материальных объектов на тела и идентичности советских людей, это влияние имеет характер вкрадчивого аффекта, неназойливого формирования наиболее удобной траектории движения. Таким образом, материальная реальность советского человека в данной монографии  представляется ускользающей, подозрительно мягкой и податливой: ее можно или уговорить соответствовать ожиданиям людей, или механически переработать. Если же ни уговорить, ни переделать материальную реальность не получится, то ее влияние все равно остается настолько слабым, что его проявления вызывают удивление как у самих героев книги, так и у читателя.

Я считаю, что причиной возникновения этого ощущения является неартикулированное автором кадрирование материала. Несмотря на всю пестроту представленных эпизодов, они происходят в единых декорациях спального района индустриального советского города, застроенного блочными многоквартирными домами. То есть, материал ограничен, во-первых, городской средой, а во-вторых, пространством досуга советского человека. Единственная глава, посвященная деревенскому пространству, отражает его переосмысление городскими интеллектуалами во время отпуска. Разделы, посвященные исцелению больных тел советских людей, представлены так, как они выглядели в пространстве публицистики, а не в повседневных практиках. Кроме того, все рассматриваемые в монографии материальные объекты представляют собой артефакты – вещи, созданные людьми для людей в соразмерном человеку масштабе. Это прямым образом влияет на то, как в книге выглядят взаимоотношения советского человека и материальности. Приспособленность модерной городской среды к физическим параметрам человека делает материальность удобной и незаметной для ее обитателя, запечатленного в часы его досуга, и поэтому внезапные ее проявления вызывают эффект удивления. Возможно, частично такое кадрирование объясняется тем, что автор рассматривает режимы взаимодействия советского человека с материальными объектами через призму дискуссии о сущности советской модерности. Оставаясь в рамках теории переплетенных модерностей [Дэвид-Фокс, 2016], он старается показать советское общество как включенное в международный круговорот модерных идей и вещей.  Оптимизм в отношении возможности изменения материальной реальности является знаковой чертой как модерности в целом, так и советского авангардизма 1920-х годов, к которому автор возводит истоки некоторых из рассмотренных кейсов, и ярче всего этот оптимизм ощущается в пространстве спальных районов советского города.  

Как автор справедливо отметил во введении, невозможно вместить в одну книгу все многообразие позднесоветской истории. Однако я считаю, что выход за обозначенные пространственные рамки мог бы серьезно изменить картину взаимодействия советского человека с материальностью. Очевидно, в пространстве индустриального производства модерной среды оптимизм в отношении взаимодействия с материальными объектами все еще сохраняется, хотя их влияние становится уже менее опосредованным социально и более конкретным. Но если бы описанные в книге кейсы затрагивали материальность, не переработанную под масштаб человека, которая начинается за границами условного города и индустриального производства, то, возможно, вместо метафоры аффекта автору пришлось бы использовать метафору диктата.

Как советское, так и любое другое модерное общество, неизбежно существуют на периферии материальных пространств, плохо поддающихся уговариванию и переработке. Столкновения с ландшафтами и стихиями, а также живой природой во всем ее многообразии, включая человеческую телесность, которые за пределами города случаются значительно чаще, должны давать примеры  менее опосредованного социально и технически и более драматичного влияния материальности на тела и личности советских людей. Конечно, и в городе советские люди могли ощущать непреодолимую силу материальности, однако на страницы книги подобные сюжеты не попали. Я не могу сказать, формируют ли такие столкновения особые способы говорить, но интуитивно ощущаю, что они побуждают человека особым образом молчать.

Книга написана простым и понятным языком и, благодаря мозаичному и увлекательному сюжету, после ее прочтения создается ощущение состоявшейся экскурсии в знакомый, но при этом необычный и загадочный мир советского человека. При этом, она побуждает читателя посмотреть и на другие эпохи, включая его собственную, с предложенной автором точки зрения. Потому книга может быть рекомендована не только специалистам, но и широкому кругу читателей. Однако представленная в тексте оптимистичная картина кажется неполной. Если переводить мое замечание на язык визуальных образов, то я считаю важным отметить, что  параллельно «Приключениям Электроника» (1979) на просторах Советского Союза происходили и новые приключения «Председателя» (1964), сценарно помещенные в период, предшествующий описываемому в монографии, однако в сюжетах, касающихся материальности, являющиеся внеположными политике и времени.

Библиография

Дэвид-Фокс М. Ш. Модерность в России и СССР: отсутствующая, общая, альтернативная, переплетенная? // Новое литературное обозрение. 2016. № 140. С. 19-44.

Дмитрий Валерьевич Блышко

dblyshko@gmail.com

ООО «Аристо Северо-Запад»

192283, г. Санкт-Петербург, ул. Будапештская 97

Dmitrii Blyshko

Expert organization “Aristo NorthWest”

192283, Saint-Petersburg, Budapeshtskaya Street, 97

 

124

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь