Вероника Жобер: Екатерина Дмитриевна Воейкова-Ильина (1887-1965). Моя бабушка

Харбин начала 20-х годов. Е.Д. Воейкова с дочерьми - старшей - Натальей (справа) - будущей известной писательницей Н. Ильиной, и младшей - Ольгой, матерью Вероники Жобер.

 

Я познакомилась с ней весной 1961 года, мне еще не было шестнадцати лет... Это была вообще первая моя поездка в СССР и я тогда встретилась не только с бабушкой, но и с тетушкой, Наталией Иосифовной Ильиной, писательницей, оказавшей такое сильное на меня влияние, приобщившей меня к России, к ее культуре, к истории моей русской семьи. На протяжении последующих четырех лет, до ее смерти в декабре 1965 года, я виделась с бабушкой, пожалуй, три или четыре раза, летом, когда, будучи уже студенткой на кафедре славистики Сорбонны, ездила в СССР со студентами.

С этого времени прошло больше полувека, я сделала своей специальностью русский язык, историю страны моих русских предков, постоянно ездила сначала в СССР, а затем зачастила в Россию. Следуя примеру моей тетушки, автобиографическая проза которой меня вдохновила, я стала заниматься историей семьи благодаря богатому семейному архиву, опубликовала, в частности, несколько сотен писем моей прабабушки Ольги Александровны Толстой-Воейковой. Я сначала интересовалась только теми семейными архивными документами, которые освещали историю Советского Союза. Ведь Наталия Иосифовна не смогла и не сумела, например, использовать до конца всю богатую информацию, представленную в письмах Ольги Александровны. Во-первых, она подходила к этому источнику не как историк, а как литератор, использующий материал в литературных целях. Во-вторых, до горбачевской гласности многое из того, что так подробно описывала Ольга Александровна, а именно советский быт сталинского времени в семье «бывших» в Ленинграде, нельзя было отразить в публикациях, вышедших в СССР.

И получилось так, что я только теперь вплотную подошла к разбору архивных документов, касающихся лично моей бабушки. И попыталась собрать все нужные сведения, дабы описать ее сложный жизненный путь. А это уже совершенно другой пласт, это история русской эмиграции в Китае.

Автобиографии, составленные Екатериной Дмитриевной Ильиной в Шанхае в начале 1950-х годов, дают возможность проследить за главными вехами ее жизни, со скидкой на неизбежную автоцензуру, поскольку они писались для советского консульства, куда она в те годы подавала прошения на въезд в СССР.

Екатерина Дмитриевна Воейкова родилась 3-го мая 1887 года в Самайкине, в родной усадьбе Воейковых в Сызранском уезде Симбирской губернии. Ее родители Дмитрий Иванович Воейков и Ольга Александровна Толстая были симбирскими дворянами. В семье было семь человек детей. Любимым братом ее был Дима, на два года ее старше. Раннее детство ее прошло в деревне, в три года она стала учить английский язык с английской гувернанткой. Когда умер отец в 1896 г., вся семья переехала в Петербург, в квартиру дяди Александра Ивановича Воейкова, известного географа-климатолога. Екатерина Дмитриевна получила прекрасное образование. Она кончила в 1904 г. с серебряной медалью восемь классов частной женской гимназии Людмилы Степановны Таганцевой. Сохранился ее диплом. После этого она два года слушала лекции на юридических курсах при гимназии Марии Николаевны Стоюниной. В 1907 г. поступила на Историко-Филологический факультет Высших Женских Бестужевских курсов. В 1914 г. закончила полный курс наук группы всеобщей истории.

В 1912 г. она вышла замуж за Иосифа Сергеевича Ильина, поручика.

В мае 1914 г. родилась ее старшая дочь Наталия, репатриировавшаяся в конце 1947 г. в СССР, где она стала впоследствии писательницей.

Во время Первой Мировой Войны Е.Д. работала в лазарете при усадьбе в Самайкине и преподавала русский язык, географию и историю на курсах садоводства для инвалидов в школе, основанной ее старшим братом Александром, агрономом и ботаником.

В марте 1917 г. в Петрограде родилась ее вторая дочь Ольга, о чем не упоминается в автобиографии мая 1954 г., вероятно потому, что Ольга была уже иностранкой, замужем за французом, жила в недружественной стране, ведь тогда был разгар холодной войны. А бедная Екатерина Дмитриевна, после неудачной попытки воссоединиться с младшей дочерью, уже несколько лет пыталась получить визу в СССР. Каждый раз, когда она получала очередной отказ, приходилось ждать лишних шесть месяцев, прежде чем снова подавать прошение. И в 1952 году Екатерина Дмитриевна даже попросила свою дочь Наталию написать тов. Швернику, Председателю Президиума Верховного Совета, по этому поводу.

В этой автобиографии, конечно, обращает на себя внимание и, мягко говоря, удивляет лаконичность следующей записи:

«1918 г. Выехала на Дальний Восток». Это, разумеется, требует пояснений.

На самом деле, после октябрьской революции, муж Екатерины Дмитриевны Иосиф Ильин бежал из своей воинской части Юго-Западного фронта и воссоединился с семьей в Самайкине в январе 1918. Он очень быстро понял, что помещикам грозит смертельная опасность и решил в июле с семьей отправиться в Самару, где обосновался Комуч. Там он записался в ряды народной армии, а осенью последовал на Восток в составе армии адмирала Колчака. В конце концов, семья Ильиных очутилась в феврале 1920 г. в Харбине. Всю эту эпопею Иосиф Ильин подробно и красочно описал в своем дневнике, опубликованном в 2016 г. в России.

В Харбине Иосиф Ильин и Екатерина Дмитриевна открыли детский сад, который просуществовал всего лишь три года. Все 18 лет в Харбине, с 1920 до 1938 г., Екатерина Дмитриевна работала свыше сил, преподавала, переводила, писала. Она давала уроки английского, французского, истории в разных институтах и школах, а также частным порядком, работала в русскоязычных журналах и газетах. Ее положение стало особенно трудным в 1930-е годы, после развода с мужем в 1930 г., да еще в связи с оккупацией Харбина японцами.

В 1938 г. она переехала в Шанхай, где уже была ее старшая дочь. До 1941 г. она опять зарабатывала себе на жизнь переводами и частными уроками. С 1941 по 1946 года она была преподавателем «всех» предметов на английском языке в муниципальной школе. В связи с этим в ее автобиографии дана интересная подробность. У нее в документах был указан неправильный год рождения. Эта ошибка была оставлена ею в китайском переводе ее бумаг, потому что ей необходимо было поступить на работу в муниципальную школу, а там существовал возрастной ценз. Дело в том, что младшая дочь Ольга тяжело заболела воспалением легких и Екатерине Дмитриевне очень нужны были деньги. Затем она преподавала английский язык сотрудникам Шанхайского Отделения Военного Атташе при посольстве СССР в Китае. В 1946 г. она получила паспорт СССР, и до 1949 года занималась общественной деятельностью в советских клубах, кружках, ассоциациях. Напомним, что в 1949 году кончилась гражданская война в Китае, установилась власть Мао Цзэдуна и была создана КНР. И в последние годы ее жизни в Китае, вплоть до отъезда в Москву, когда Екатерина Дмитриевна наконец получила визу в СССР (несмотря на наличие советского паспорта!), она преподавала русский язык китайцам в Институте русского языка при Народно-Революционном университете Восточного Китая.

В декабре 1954 года китайские студенты ее проводили до Тяньцзиня, откуда она на поезде отправилась в Москву. Сохранился даже ее железнодорожный билет, за номером 003210, приобретенный 7-го декабря 1954 г. в Китайском Интуристе города Шанхай, в котором несколько талончиков и все надписи на трех языках: китайском, немецком и русском. Ее маршрут пролегал через Читу и Иркутск.

В Москве ее сперва приютила семья петербургской подруги юности Анны Евгеньевны Стратонитской, урожденной Лозинской. Но она ее не застала в живых, Анна Евгеньевна скончалась за два года до ее возвращения на родину. Пристанищем Екатерины Дмитриевны стала полуподвальная квартира в Трубниковском переулке 26, где также жила некоторое время, в начале 1950-х гг., Наталия Иосифовна, когда переехала из Казани в Москву. А прописка стала возможна благодаря семейной няне Марии Гармазовой, которая всю жизнь жила вместе с Лозинскими и Стратонитскими. И вот эта семья приютила также мою бабушку вплоть до ухода на вечный покой. Она похоронена вместе с ними со всеми на Введенском кладбище.

Какие у меня сохранились о ней воспоминания? Их не так много, и они очень разбросанные, да и очень разные. Вот, например, летний вечер, вероятно 1964 г., мы возвращались откуда-то с бабушкой, и она захотела взять такси. На площади Свердлова, перед зданием Малого театра, была стоянка, как сейчас вижу, и выстроилась некоторая очередь. И вот Екатерина Дмитриевна, подойдя, попросила ее пропустить без очереди. Вот, мол, приехала внучка из Парижа и уже завтра уезжает назад. Я очень хорошо помню, как мне стало неловко, даже стыдно. Непонятно было, зачем обращать на себя внимание незнакомых, да еще за счет моего присутствия. Полагаю, что моя реакция была довольно- таки естественной для юной девушки, слегка напуганной тем, что она знала, слышала, читала про эту необычную страну, название которой состоит только из четырех букв: СССР.

Моя бабушка была человеком сдержанным, довольно холодным, всю жизнь сохранявшим свое достоинство, несмотря ни на какие жуткие условия жизни, а их было немало. Она была образованной, начитанной, великолепно владела тремя иностранными языками, и этим она, конечно, импонировала окружающим, особенно в Советском Союзе тех лет. Очень хорошо помню ее комнату в довольно приличной (в том смысле, что кроме нее там жила только одна семья) коммунальной квартире, на Кутузовском проспекте 18. Ее там соседи буквально боготворили, всячески опекали, она там держала роль «grande dame» (настоящая дама). Я только сейчас, на склоне лет, понимаю, что это значит, и с чем это связано. Для нее, воспитанной в дворянской семье, где соблюдались твердые принципы поведения, к тому же англичанкой,  незыблемым принципом было английское: «Never complain, never explain» (Никаких жалоб, никаких объяснений). Екатерина Дмитриевна сама признается 23 июня 1906 г. в своем дневнике, что «я воспитана англичанкой, это воспитание сразу сделало меня сдержанной, холодной, но эта сдержанность дорого далась мне».

На самом деле, Екатерина Дмитриевна заплатила высокую цену за свою сдержанность, если учесть, что она вышла замуж без любви, за человека абсолютно неспособного ее понять, ей помочь, на которого никак нельзя было опираться. Она это вполне осознает, и об этом можно найти отчаянные строки (на английском) в ее дневнике 1913 года.

Зато в 1906 году было так много надежды! Увлекающаяся юная барышня участвует в бурной политической жизни, собирает вокруг себя летом в имении компанию сверстников ‑ кузенов и друзей. Сочиняются стихи, поются песни, пишутся экспромты. Все эти молодые люди сумели запечатлеть эти незабываемые дни, кто рисунками, кто фотографиями, в прелестном альбоме, именуемом «Самайкинская шайка».

 

Самайкинская шайка

 

Как в Симбирской губернии

Есть Воейковых именье

Основалася в ней шайка,

У которой есть хозяйка:

Мара толстая девица.

Поразительные лица:

Катя – сонная кадетка,

Миша, что стреляет метко,

И прелестная Вераша –

Обольстительница наша

И ее поклонник верный

Ваня – глупый непомерно,

Вот – Надюша амазонка,

Что кричит, смеется звонко,

<...>

Вс. Пыльский[1],

Самайкино, 16 июня 1906 г.

 

Этот альбом сохранился, и находится сейчас в Ульяновске (бывшем Симбирске), в архиве известного местного краеведа, Сергея Львовича Сытина.

А в архиве[2] Екатерины Дмитриевны Ильиной, среди дневниковых записей, я нашла интересный документ, относящийся к тому же, на самом деле беспокойному лету 1906 года.

Речь идет о совершенно пожелтевших листочках. Двенадцать страниц, как будто вырванных из тетради, исписанных правильным, ровным и слегка угловатым почерком на страшно потрепанной бумаге в линейку. Черные чернила удивительно сохранились, ведь прошло больше ста лет! Это ‑ письмо, написанное Екатериной Дмитриевной Дмитрию Дмитриевичу[3], своему любимому брату, всего лишь на два года ее старше.

Екатерина Дмитриевна подробно описывает случившееся в родной деревне в ночь Ивана Купалы с 23-го на 24-ое июня 1906 г. События, развернувшиеся в ту ночь, как нельзя лучше говорят о том, какие настроения царили в тот год в России среди крестьян и рабочих. У всех на слуху слова «митинги», «погромы», «костер», «пожар».

Молодая барышня (ей исполнилось девятнадцать лет в мае) недавно вернулась из Петербурга, где она усердно посещала собрания Думы[4], будучи ревнительницей партии Народной свободы[5]. Вот ее первая «деревенская» дневниковая запись от 1-го июня:

В Самайкине[6] все так тихо, спокойно, жара страшная, много ягод, много верховых лошадей, так что иногда кажется, не сон ли все это было, эта Дума и т.д. Но нет, все-таки отпечаток нынешнего времени лег и на наши палестины: крестьяне недовольны, травят луга, сожгли плетень, отделяющий луга от деревни, в селе стоят стражники. Вряд ли все это кончится особенно благополучно. Известия из Петербурга приходят так поздно и дают так мало. В Думе идут разговоры по аграрному вопросу, но пока только еще разговоры. Как мне бы хотелось написать моему Дмитрию Дмитриевичу[7], спросить его, что он думает о положении дел, что будет дальше <...>, все-таки мне будет очень пусто в этом году летом без политических треволнений. Здесь мне приходится выдерживать страшные нападения от всех за к-д <кадетские> убеждения<...>.

А вот само письмо:

 

Самайкино, 24-го июня[8]

Дорогой Дима, посылаю тебе описание ночи Ивана Купалы[9] в Самайкине, которая чуть не кончилась для нас очень трагически. Еще за несколько дней до 23-го мы решили устроить с Надей[10] костер на Лысой Горе[11], т.к. это место очень высокое и красивое. 23-го мы остались дома Мара[12], я, Надя и сестра[13]. Мама[14] уехала в Сызрань, Ваня[15] был в Пензе с Варварой Петровной[16]. Приехали накануне Сережа и Коля Ушаковы[17]. Вераша[18], Миша Пушкин [19], так что мы после ужина довольно большой и шумной компанией двинулись на гору. Для удобства все были в мужских костюмах, даже я надела тетину черкеску (т.е. скорее белый кафтан, к котор. приделали патроны) и папаху. Развели костер, уселись возле него в самых непринужденных позах, затянули песни, болтали.... Почему-то все сели лицом к югу и спиной к Репьевской горе, а не вокруг костра. Прошло около получаса... Вдруг откуда ни возьмись летит камень, ударяет Колю Ушакова в ногу и после этого являются несколько теней: татары и русские, которые упрекают нас в том, что мы зажгли костер. "Вы нас так перепугали, говорят они, что это вы выдумали костер теперь жечь ! Ведь это нас Mаковцев[20] будут обвинять в том, что мы это сделали, если что- нибудь случится. Тушите сейчас!" Мы все, к счастью, почти совсем не испугались, хотя пугаться было чего. Перед нами стояло человек шесть фабричных с очень озлобленными лицами и с камнями в руках, за ними слышались еще голоса. Можно было предположить, что их было еще больше. К счастью, они появились перед нами, а не из-за спины, что дало нам возможность очень быстро освоиться с положением и ответить очень спокойно. "Отчего же мы костер не можем разложить?" "Костер" подхватили они, "напугал он народ ‑ ваш костер-то. Издали кажется, что звезда какая- то светится, а не то пожар. Долго ли до греха теперь." Здесь я уже поняла, что наша затея в такое время была несколько безрассудной и очень миролюбиво сказала: "Ну, жалеем, что напугали вас своим баловством, очень жалеем." Но один из стоявших сзади злобно засмеялся. "Хорошо, мы не будем бояться вашего костра, но зато и вы не бойтесь нашего, он только побольше вашего будет, да и потеплее". "Ну, что же, посмотрим ваш костер," спокойно ответили мы, хотя на сердце было нехорошо. В первый раз нам пришлось слышать прямо из уст мужиков, что они подожгут нас. Вообще держали они себя более, чем непринужденно, один подошел к огню, прикурнул папиросу и, увидев лежащие на полу сапоги Сережи, он толкнул их ногой: "А это что?" "Сапоги, бери их, надевай, баре и так дойдут", послышались голоса. Парень хотел надеть сапог, но Сережа спокойно встал. "Будет вам казенное добро то разбрасывать," крикнул он. "Нет ничего казенного," буркнули ему в ответ, "все крестьянское. Что с ними разговаривать то, бери сапоги да и только"   "Набаловать вас," ответил Сережа и влез в свои сапоги. Они не посмели оспаривать их и, после нескольких пререканий, они ушли с приказанием тушить костер. Мы не сомневались в том, что они уже не вернутся, и так как мы очень мало испугались, то в нас появился задор и желание показать, что мы их не боимся. "Подложим еще хвороста," предложила Надя. Благоразумие Миши Пушкина одержало верх, однако, и мы решили затушить костер и идти по Репьевской дороге[21], как наиболее безопасной. Захватив непромокаемки, накидки и т. д. двинулись очень спокойно по направлению к дому. Мы как-то все по одиночке, не торопясь. Не успели мы отойти несколько шагов по направлению к кустам за Лысой Горой, как послышался дикий крик, гиканье. "Бей их, держи!" И громадная ватага бросилась на нас. Первое движение у меня было встать на месте, не бежать, все равно догонят, но сзади послышался голос одного из Ушаковых: "бегите, скорей бегите" и наши в паническом страхе, спотыкаясь, бросились в кусты. Бог знает, прямо страшно подумать, чем могло бы кончиться это дикое бегство нескольких девушек от 6-ти чел. фабричных, они бы догнали нас, это конец. У меня в голове проносились мысли, неужели мы, которые сейчас только смеялись, пели вокруг костра, будем ранены, неужели кто-нибудь из нас будет убит. Это была минута ужасная. Но тут произошел случай, изменивший все. Мара, которая вместе с Мишей и Верой бежала около меня, видя, что нас настигают, вдруг с диким ужасом прошептала: "Неужели... неужели они нас бить будут?" Это было сказано таким ужасным тоном, с какой-то мольбой в голосе, что мне сразу вспомнилось ее слабое сердце, страшные последствия испуга для нее, представилась невозможность всем убежать, и я решила, что необходимо кому-нибудь остаться и задержать погоню. Я круто обернулась. Передо мной стояла толпа рабочих без шапок, пьяных, с камнями в руках. Один из них держал в руках мою папаху. "Чья шапка?" спросил грубый голос. "Моя", ответила я после минутного колебания. Жребий был брошен, я осталась. Остался и Миша, Марин голос оказал на него такое же влияние как на меня, он раздвинул руки, чтобы закрыть Мару и Верашу от глаз мужиков, шепнул им: "Спасайтесь" и остался возле меня. Мара и Вераша услышали мой несколько дрожащий голос: "Моя", и бросились опрометью в кусты. Мы остались с Мишей вдвоем перед 30-ью человеками, которые грозно подступали на нас, но бросили погоню за другими. Это сразу успокоило меня, я боялась, что они только часть шайки оставят около меня, а другая часть будет продолжать погоню. Но нет, моя жертва не была бесполезна и я уже спокойно продолжала. "Шапка моя ‑ отдайте мне ее." Не знаю, спокойный ли голос подействовал на них или они вообще спохватились, что пересолили, но они сейчас же вернули мне папаху и я, нахлобучив ее на прическу и приняв снова боевой черкесский вид, уже строго продолжала: "Что это вы с ума сошли так пугать людей.? Что вам нужно? "А вы это что?" задорно подскочил ко мне молодой ткач с засученными рукавами "вам велели потушить костер, толком вам это говорили, артель в 20 чел. приходила, а вы и не подумали тушить." "И все это ты, братик, врешь," презрительно ответствовала я. "Как только пришли ваши и сказали нам, что наш костер принимают за пожар, то мы сейчас же пожалели о том, что их заставили пробежаться из-за нашей глупой затеи и потушили. Ну а теперь-то вам что надо, что вы бежите за нами и пугаете только. Здесь барышни больные, одна со слабым сердцем, другая сестра милосердия, вы их уморить можете."Небось своих-то жалеют", подхватил все тот же мальчишка, "а нас нет. Кто из нас кровь пил столько десятков лет, да и теперь еще пьете. Кто за наших телят штрафы огромадные берет, кто стражников вызвал, вы, все вы..." Этот ткачишка окончательно бесил меня. "И опять врешь" громко крикнула я, "опять врешь. Мало мама для вас Маковцев делала? Не давала она вам собирать хворост даром в лесу, не заступалась за вас? Нет, скажите? А что касается стражников, то ведь не я же их вызывала, что ж вы ко мне из-за них пристаете? " (Когда говорили про стражников то слышались голоса: "бить их, чего глядеть.") "Ну не вы, так мамаша ваша." "Да и не мамаша, а брат[22]". "А с братом мы еще разделаемся[23]", злобно прошептали они. Так он вам родной что ли, вы за него и отвечайте." "Что же вы женщину, что ли, бить будете, трусы'" спокойно прозвучал рядом голос моего спутника Миши. "Или меня? Я здесь чужой, не здешний." "Нет, зачем бить?" смущенно ответили те "Вот что, барышня, мы вас трогать не будем, а вы нам за беспокойство пожалуйте на пол ведерчика." "Да я и рада может дать," сказала я, успокоенная таким поворотом дела, "да у меня сейчас ничего нет". "И у меня тоже", сказал Миша. "Нет так мы и поверим, чтобы такие господа без денег ходили. Давайте нам деньги да и все тут, а то по карманам пошарим". "Ну и шарьте", крикнула я, "нет у нас с собой, да и все тут. Хотите завтра дам, а сегодня не могу. Скажите ваши фамилии." Я сама удивилась наивности последней просьбы. Разве спрашивают у разбойников фамилии? "Фамилии? " злобно пробурчал ткаченок, это для того, чтобы вы на нас доносили потом". Час от часу не легче. "Да черт с ними с вашими фамилиями", вышла я наконец из терпения, да только как же переслать вам деньги-то? На улице что ли положу я вам их? " "Да это Катерина Дмитриевна никак,"послышался сзади голос и русая борода в красной рубашке поднялась из-за куста, чтобы разглядеть мое лицо. "И впрямь Катерина Дмитриевна. Ну, ей можно поверить. Присылайте вы завтра деньги через учителя Петра Федоровича[24], он для нас самый хороший человек, он передаст." "Верно, верно, Петру Федрычу", раздались голоса. "Ну, хорошо, завтра пришлю", обещала я, но перед тем как идти я не могла упустить случая устроить митинг, хотя и при довольно романтической обстановке. Уже поворачиваясь идти, я сказала им: "Ну, а насчет большого пожара это вы повремените малость. Вам же хуже будет. Не забывайте, что войска..." "Это вы насчет того, чтобы не доносить о том, что вы костер-то разводили. Ну, так и быть, не донесем." "Да вы и впрямь с ума сошли," уже не на шутку вспылила теперь я "что вы доносить-то будете? Что я на своей земле (так эта земля пока что еще наша) развела костер. Доносите на здоровье!" Но парню очевидно не понравился мой тон."Вы хорошо говорите, а я скажу еще лучше", ответил он," земля должна принадлежать крестьянам и будет им принадлежать рано иди поздно. А вашего здесь нет ничего." "Ну, ну. Пойдем, пойдем домой," послышались голоса. "Нет, послушайте еще меня, не поджигайте хутора. Не поджигайте ничего, не забудьте, что есть еще войска, что не все они на вашей стороне. Разгромы и поджоги вселяют только анархию. Теперь нужно ждать решения Думы и если она скажет взять у нас часть земли, то мы, конечно, отдадим ее, беспрекословно. Поддерживайте Думу, не забывайте этого." "Думу" ‑ опять звучит голос того же ткача, "да мы эту Думу самую может втрое больше чем вы чтим. А уж против ее решения вам ничего сказать нельзя будет." "Да и не скажем," продолжаю я в том же духе, "я может быть впятеро больше вас за Думу стою... " Но остальным надоедает эта история. "Ну, идемте, братцы, домой, говорят они, сказала, что пришлет деньги Катерина Дмитриевна ну, значит, и пришлет. Нечего нам больше здесь делать." "Да Катерина ли это Дмитриевна? ", выразил кто-то свое подозрение из задних рядов. "Не веришь," спросила я, "ну смотри" и, скинув шапку, я сделала несколько шагов в сторону голоса. "Не нужно, не нужно" послышались голоса, верим. "Прощайте." И ватага с говором скрылась в темноте. Мы с Мишей остались стоять, пока они не исчезли в кустах, а потом уже двинулись домой. У меня было страшно радостное чувство. Мы не отступили от позиций, держали себя с достоинством и всё же спасли остальных. Не торопясь и весело гуторя, мы двинулись еще раз к дому, т.е. к Репьевской дороге. "Однако, Катя, ты деляга, как я на тебя посмотрю," одобрительно произнес Мишук,"никогда я этого от тебя не ждал." А "сонной[25] кадетке" это была самая лучшая похвала. Мы подходим уже к Репьевской дороге не к настоящей от креста, а к боковой[26], как вдруг услышали сзади себя голоса. Признаюсь, я струсила на минуту, подумала, что это нас опять ищут фабричные. Но, верная своему принципу: "не бежать", остановилась и даже крикнула: "Ау"   "Э.э э, " послышались голоса. "Да это Коля и Сережа" сказал Миша. Действительно, к нам подскакали два верховых братца Ушаковы. "Где остальные ?" было первым вопросом. Они не знают. "Как, да разве вы не вместе были? " испугались мы. "Нет", несколько смущенно ответили храбрые братья", мы скорее домой побежали за подмогой. Мы всех скорее..." -"То-то, всех скорее! Эх, вы!", невольно вырвалось у меня. "Ну что же делать, ищите их по лесу, а мы пойдем домой". Мы скорыми шагами направились к дому. "А у у", слышался голос Миши. Дома, очевидно, все перепугались. Как хорошо, что мамы нет. "У-у" ответили мы. Пришли наши? Н- е-е- т. "Да где же они?" и мы бегом спустились с горы в объятия Минаевны[27] и Маши. Кто послан за ними? "Андрейка, да двое Ушаковых. Дeмин с оружием пошел. Слышали выстрел?" скороговоркой докладывает Миносовна. "Куда же они девались?" Мы садимся все около конюшни на Репьевской дороге и начинаем прислушиваться. Кучер Михайла скачет в сторону Алакаевской[28] дороги, другие в различные стороны. Из леса появляется Надя с сестрой милосердия. Они сделали большой круг, долго плутали, и наконец вышли к дому. Веры и Мары они не видели от самой опушки. Все наши опасения сконцентрированы только на них двух. Надя рассказывает, что у опушки леса она видела два силуэта, приняла их за Веру и за меня. Хотела окликнуть, но сестрица[29] испугалась, думая, что мужики могут быть близко. Так они и расстались.

Начинается время томительного ожидания, пятеро верховых скачут со всех сторон, но найти не могут. "А-у" раздается по нашему лесу, непривычное оживление царит везде. Мы бабье, Минаевна, горничные, стряпки, я сидим около дома, чтобы женскими голосами в лесу не спутать ищущих (это оказалось страшной глупостью в конце концов) и кричим: "А у, Вера, Мара а а "   Эхо раздается со всех сторон, но ответа нет. Мы теряемся в догадках, куда они могли деваться, если даже они сидят где- нибудь в овраге, но крики и топот лошадей должен быть слышен версты за 3 от дома. Коля Ушаков скачет на хутор и через несколько минут двор наполняется народом. Приехал Xотенко, объездчики, старосты, прибежали кузнецы, Парфен. Прибежал испуганный Valentin[30]. Вид последнего меня приводит в ярость. Про него все время говорили, что он собирает рабочих, подготовляет погром имения и вдруг он здесь в такую минуту. Я подзываю его... "Скажите, пожалуйста, что значит вся эта история?" Val[31] бледнеет"! "Т.е. как это?" "Ну да, не знаете ли вы в чем дело?" Он понял, наконец, и отвечает : "Е. Д., даю честное слово, что я сделаю все возможное, чтобы расследовать завтра же эту историю. А я здесь совершенно ни при чем". И он срывается с места, бросается по направлению к Лысой Горе... "Мария Дмитриевна, а-у». Слышится его отчаянный голос, уже далеко от дома. 10 всадников разъехались в разные стороны, рыщут по лесу, кричат. Время от времени кто-нибудь подъезжает к нам. "Что, нет?" "Не-ет"! Безнадежно махает рукой и скачет дальше. Мы все, Хотенко, Миша Пушкин и вся женская половина дома, кроме Нади, ускакавшей искать пропавших, и Веры с Марой, сидим на сене за конюшней в диком отчаянии: где они?... Прошло часа 2 в томительном ожидании. Было уже около 3-х, когда вдруг на Репьевской дороге послышались разговоры, смех. "На-а-шли? " кричу я. "Да-а ", радостно отвечают нам. Мы бросились встречать. Несколько смущенные, но радостные фигуры пропавших девиц появляются в сопровождении целой толпы искавших. Начинаются расспросы, рассказы. Оказывается, что после того, как мы остались с толпой, наши девочки потеряли из виду и остальных. Они бросились бежать по направлению к Репьевской дороге, но побоялись вернуться к дому, думая, что толпа пойдет туда и решили пройти Алакаевской дорогой. Они бежали тихо, по временам останавливаясь, прислушивались, не слышно ли наших криков. Но все было тихо, и они опять продолжали путь. "И зачем это Катя там осталась?" спрашивали они."Ведь они убьют, изувечат и ее и Мишу." "И все из-за шапки'" негодовала Вераша, которая слышала мой ответ. Они решили уже потихоньку вернуться домой, как вдруг совершенно явственно для них послышались мужские голоса в лесу: "А-у '" и топот лошадей. У страха глаза велики. И девочки, вспомнив о том, что мы говорили о костре на Лысой Горе, как о вероятном сигнале для "сбора всех частей" и для погрома, решили, что это собираются мужики из Самайкина и с Маковки. Они бросились в кусты и скрылись там. Но крики не переставали, слышались отовсюду. "Барышни!" слышался совершенно близко мужской незнакомый голос,"а-у!"   "Они нас ищут, убьют нас", мелькает в головах бедных девочек, и они прячутся все дальше в кусты. "Мара, Вера" опять слышат они. "Наши!" является у них мысль, но нет, голос незнакомый. "Они это нарочно" решают девочки. "Из наших могут нас искать только Сережа и Коля да Надя с Катей. Слушай, нет ли женских голосов?" И они слушают долго, мучительно долго слушают, но женских голосов нет, а где-то не вдалеке опять гаркнул чей-то грубый голос: "А-у товарищи! " как им кажется. "Идут, идут на митинг" испуганно шепчет Мара и жмется ближе к Вере. "Нет, нельзя откликаться, нельзя подавать голоса." И в их воображении уже встает картина, как будут их искать, наткнутся на их куст, найдут. И вдруг совершенно явственно для той и для другой слышится тревожный свисток фабрики. Этого не было, и вероятно почудилось им только. "Пожар, хутор горит, ой ой ой", чуть не рыдает Мара, неужели нам больше никогда не увидеть нашего дома целым. Они силятся увидеть зарево, но боятся встать и остаются в кустах. Вдруг они слышат Надин голос: "Мара, Вера, где вы?" В страшной радости они откликаются, но им никто не отвечает. Может быть, они нарочно заставляют Надю кричать, чтобы нас заполучить", мелькает в их уставших головах страшная мысль, которая подкрепляется тем, что опять слышится незнакомый мужской голос невдалеке. Они остаются в кустах, решают сидеть там до рассвета, а потом идти к Ребровским[32] в Алакаевку. Но тут опять слышатся голоса Нади и Коли. "Ну уж все равно, пойдем", и уставшие девицы бредут, спотыкаясь в паутине, по лесу опять по направлению к Репьевской дороге. Мужские голоса их окружают, при каждом из них они замирают, бросаются в кусты, потом бредут дальше. Наконец они выходят на Репьевскую дорогу, решают, будь что будет, идти по ней до дома. И вдруг навстречу им три попыхивающих папиросы. Они решают, что это Миша, радуются... но нет, три незнакомых грубых голоса. «Марья Дмитриевна», слышится им, "это вы?" "Да", замирает она на месте. А кто говорит? Фабричные, мелькает у них в головах. "Я Андрей"-"Сын Игнатия? " радостно вопрошает Марья. "Да!", и гордый своей находкой Андрей столяр и его спутники ведут барышень домой. Рассказ кончен, но здесь подъезжают Надя и Коля с сенсационной новостью. "Слушай," говорит Надя и ее глаза блестят от интересного приключения,"опасность все- таки была около боковой Репьевской дороги. Проезжая с Колей по опушке, мы встретили Valentin’а, он бежал с расстегнутым воротом рубашки, с перекошенным лицом."Скорей, скорей, на перерез", крикнул он нам, показывая в сторону Репьевской дороги. "Сейчас три мужика на меня бросились, затрещину дали", и побежал их искать". Val скрылся в лесу, а Коля с Надей ускакали. "Я думала, что сейчас увижу Веру и Мару связанными,'' захлебываясь рассказывала любительница приключений Надина,"что их отбивать придется." Слава Богу это не было так, и девочки были целы. Но история с Val. мне вовсе не понравилась. Оказывается, когда он кричал в лесу имя Мары, то наткнулся на трех мужиков. "Наши?" спросил он. "Да ваши," злобно ответили ему, "будешь знать, как хозяйское добро стеречь" и тяжелая рука опустилась ему на спину. Когда он обернулся, мужики уже исчезали в лесу. Он страшно испугался, что такая же участь постигнет Мару и Веру и предупредил верховых.

Однако, все уже было кончено, мы выпили чая с Хотенко, потом вышли на двор, где все еще был народ, отпустили стражников, прискакавших предложить свои услуги, распрощались с хуторскими[33] (совсем позабыли о том, что им нужно было дать за поиски), и пошли спать. Нечего и говорить, что заснуть мы не могли раньше пяти часов.

На другой день я вскочила в восемь. Передо мной была еще трудная задача: как покончить дело с Маковцами. К репрессивным мерам я решилась не прибегать, дать деньги нужно, раз я дала свое слово. Но как это тогда? Они подумают, что мы испугались, выкупаемся, что же делать? Мамы не было, посоветоваться было не с кем. И вот мы решили сделать так. С Петром Федоровичем "премудрым пескарем[34]" говорить я не хотела, так что решено было ехать на Маковку около 12-ти во время обеда, вызвать его на улицу, и когда соберется кучка народа из Маковцев, отдать ему 3-4 р. со словами: "Вчера я обещала каким-то разбойникам дать им деньги на водку через вас. Вот эти деньги, но я даю их не потому, что я боюсь их, а потому что я дала свое слово." Это, может, было очень красиво, но очень глупо. Довольно идиотский был и другой план: созвать на Маковке сход и спросить стариков, что значит вся эта история и солидарны ли они с ней. Но то-то и дело, что задача была трудна, нужно было и сдержать слово и сохранить свое достоинство. К счастью, утром, пойдя в сад, мы встретили Val., который объяснил, что вся эта история была предпринята шайкой головорезов, желавших напугать нас и выманить на водку деньги и что к его рабочим они отношения не имели. Это не уменьшало опасности для нас, в тот вечер скорее увеличивало eе, но успокаивало нас в том отношении, что это не первый признак аграрного волнения, а просто так нападение. "Но как же быть с деньгами? "спросила я,"давать их или нет, ведь меня связывает слово." "Как хотите," усмехнулся тот, "если хотите поддержать черносотенные разбойничьи элементы Маковки, то давайте. Но пеняйте на себя тогда, если такая история повторится. Странно только, что они просили передать деньги Петру Федoровичу." "А что?"

"Да ведь П.Ф. удивительно честный и прямой человек, он всеми силами старается сдерживать их, не допустить их до кровопролития, до поджогов, а они его вмешивают в эту историю, получается такое впечатление, как будто он с ними заодно". Может быть, эти слова относились столько же к самому Valentin[35], сколько к Петру Федорoвичу, но они во всяком случае навели нас на мысль, что вместо идиотской демонстрации на улице лучше всего будет прямо поехать к П.Ф. рассказать ему все происшедшее и оставить ему деньги в его распоряжение. Сказано сделано. П.Ф. внимательно выслушал наш обстоятельный рассказ, посмеялся над некоторыми комическими эпизодами его, но в общем посмотрел на дело очень серьезно. "И нужно же было вам теперь костер разводить", пожурил он нас. "Ведь теперь настроение такое, что всякое подобное действие способно произвести взрыв. Теперь только Дума несколько поддерживает спокойствие, доверия к правительству никакого и это неминуемо влечет за собой анархию. Мне иногда страшных трудов стоит восстановить спокойствие, удержать их озлобление страшное. Слава Богу, ваша семья мало подает поводов ненавидеть ее, но теперь восстановляет себя Александр Дмитриевич. Теперь вам нечего бояться Маковцев, но осенью вряд ли можно будет остановить их.'' И, вспомнив про костер, он сказал то, о чем я еще раньше думала: "вчерашним происшествием вы очень много испортили, уважение к вам было; теперь оно несколько подорвано. Не нужно было бросаться бежать с самого начала, спокойное слово всегда действует на толпу. Много напортили вы этим и мне; они примут этот костер как вызов, как провокацию, трудно будет убедить их, что это только детская забава." А я стояла уже не как вчерашний храбрый черкес, или демагог, рассуждающий с толпой и останавливающий ее одним словом, а как набедокуривший ребенок. «Что же с деньгами то делать, П.Ф.?» вертела я злосчастные 3 рубля в руках, "ведь я обещала их дать." "Гм", задумался он. "Это самое неприятное из всего, на водку этих денег я им не дам. Но раз уж вы должны сдержать свое "дворянское" честное слово, то я предложу выписать на них газету, пожертвовать в церковь. Ну, прощайте, постараюсь все устроить, но не забудьте, что настроение очень серьезное, что на Маковке есть элементы, прямо ожидающие всякого повода к погрому. Ваш поступок может быть легко истолкован ими в свою пользу".

Мы уехали, оставив дело в руках опытного адвоката и радуясь, что наша роль в нем кончилась.

 

25го Июня. Дело мало по малу разъясняется. Почти все фамилии участников его известны. Последние не смеют даже пикнуть на Маковке об этом, односельчане хотели их вздуть за "озорство". Деньги мне П.Ф. сегодня преблагополучно вернул, т. к. за ними никто не пришел. Так. обр. вся эта история отразилась глав. обр. на Val’е, обидевшемся на мои злосчастные слова и желающем уходить .

Прощай. Крепко целуем.

Боевая Шайка.

П.С. Пожалуйста, сохрани эти манускрипты и верни мне их по приезде в Самайкино.

 

Как мы знаем, 1-ая Государственная Дума, избранная весной 1906 г., на которую возлагалось столько надежд со стороны Конституционно-Демократической партии (кадетов), просуществовала недолго. 8-го июля был принят высочайший манифест о роспуске Государственной Думы. Для Екатерины Дмитриевны, которая с таким энтузиазмом принимала участие в политическом процессе на стороне кадетов, роспуск Думы был сокрушительным ударом. Ведь она весной ходила на все заседания Думы в Таврическом дворце, помогала членам бюро партии, ее хвалил Дмитрий Дмитриевич Протопопов, называя ее «M-lle Energie » (барышня Энергия). Будущее казалось, и для нее самой, и для страны в целом, радужным.

Это знаменательное событие, естественно, было отмечено в Самайкинском альбоме. 13-го июля 1906 г. Екатерина Дмитриевна записывает:

Шайка распадается

Разгон Думы разогнал шайку

и подписывается: Кадетка

Можно, пожалуй, считать, что роспуск Думы явился первым провалом в судьбе молодой кадетки. После этого ей на долю выпадут страшные испытания: первая мировая война; ранение мужа; революции 1917 года; гражданская война; великий исход через Сибирь; эмиграция в Харбине; японская оккупация Маньчжурии; переезд в Шанхай; китайско-японские сражения; вторая мировая война; создание КНР. Но Екатерина Дмитриевна выжила, вернулась на родину и продолжала всю жизнь писать дневник, который, к нашему счастью, сохранился в семейном архиве.

 

Вероника Жобер, Париж, апрель 2020 г.

Литература

Воейкова-Ильина Е. Д. «Нам не уйти от родины навеки...» : дневники, письма, воспоминания. М. Русский путь. 2010.

Громова Т. Воейковы из Самайкина (отец и сын)// Симбирский вестник. Выпуск III. Ульяновск: "Симбирская книга". 1996. С. 64-77.

Громова Т. Симбирский Мичурин// Ульяновск. Мономах. 2009. Νο 4. С. 18-19.

Громова Т. «Климаты земного шара, в особенности России» О первом русском климатологе Александре Ивановиче Воейкове// Культура и время. Νο 3. 2012. С. 166-175.

Громова Т. Барышня крестьянка // С Симбирском связаны судьбой. Изд. «Корпорация технологий продвижения».Ульяновск. 2015. С. 193-203.

В.П. Жобер. Репьевка, Самайкино, Золино и другие... Исчезнувшие усадьбы Симбирской губернии//Русская усадьба. Сборник Общества изучения русской усадьбы. Выпуск 24 (40). Издательский дом «Коло. Санкт-Петербург. 2018. С. 283-294.

Жобер В. Бабушкин дом казался странным// Ульяновск. Мономах. 1997. Νο 2. С. 23-25.

Дмитрий Воейков (1843-1896) общественный деятель// Самарские судьбы. Биографическая энциклопедия. Самара: Издательский дом «Добрусич», 2011. С. 108-109.

Русская семья «dans la tourmente déchaînée…» : Письма О.А. Толстой-Воейковой, 1927-1930 гг. / Публ. и коммент. В. Жобер. Изд. 2-е, испр. и доп. –СПб.:Нестор-История, 2009.

Когда жизнь так дёшево стоит...

Письма О.А. Толстой-Воейковой, 1931-1933 гг. / публ. и коммент. В. П. Жобер. ‑ СПб.:Нестор-История 2012.

Скитания русского офицера: Дневник Иосифа Ильина. 1914-1920 / Иосиф Ильин; [подгот. текста, вступ. ст. В.П. Жобер, примеч. В.П. Жобер и К.В. Чащина, разработка карт-схем Т.В. Русиной]. – М.: Книжница : Русский путь, 2016. – 480 с. : ил.

 

 

[1] Псевдоним Всеволода Георгиевича (1885-1939), двоюродного брата детей Воейковых, литератора.

[2] Личный архив Вероники Жобер. Париж.

[3] Дмитрий Дмитриевич Воейков (1885-1938), горный инженер, с 1922 года работавший на заводе «Красный выборжец» в Ленинграде. Арестован в 1937 г., расстрелян в сентябре 1938 г.

[4] Первая Государственная Дума, избранная весной 1906 года, насчитывала, из общего числа 448 депутатов, 153 кадета.

[5] Или партия кадетов.

[6] Село Сызранского уезда Симбирской губернии, где находилась родная усадьба Воейковых.

[7] Дмитрий Дмитриевич Протопопов (1865-1934), землевладелец симбирской губернии, в марте 1906 г. был избран депутатом от Самарской губернии в 1-ую Государственную Думу. Был членом и активным деятелем Конституционно - демократической партии.

[8] Сохранена пунктуация оригинала.

[9] Ивaн Купала, народный праздник восточных славян, посвящённый летнему солнцестоянию, отмечаемый 24 июня (7 июля).

[10] Надежда Александровна Башмакова (1885-1938), будущая жена Александра Дмитриевича Воейкова. Училась вместе с Екатериной Дмитриевной в Таганцевской гимназии. Арестована в марте 1935 г. в Ленинграде, сослана в Астрахань. Расстреляна в Сталинграде в январе 1938 г.

[11] Лысая Гора, местное название одного из холмов, примыкающих к Фабричным Выселкам, где находился суконный завод.

[12] Мария Дмитриевна Воейкова (1890-1977), младшая сестра Екатерины Дмитриевны. В 1909 г. вышла замуж за Василия Андреевича Денисова, крестьянина села Томышево, рядом с Самайкином. В годы Первой мировой войны управляла имением Воейковых и школой садоводства А.Д. Воейкова. После смерти матери (1936) уехала в Ленинград, работала в ВИРе. Арестована в 1951 г., освобождена в 1955 г.

[13] Евдокия Николаевна Урядова (?- 1957), бывшая швея Воейковых, медсестра, фактический член семьи, жившая с Воейковыми в Петербурге с 1896 г.

[14] Ольга Александровна Воейкова (1858-1936), симбирская дворянка, вдова Дмитрия Ивановича Воейкова, брата известного климатолога Александра Ивановича Воейкова. О. А. всю жизнь вела обширную переписку со множеством корреспондентов.

[15] Иван Дмитриевич Воейков (1889-1962), младший брат Екатерины Дмитриевны, ученый-агроном.

[16] Варвара Петровна Шнейдер (1860-1941), искусствовед, педагог, была учительницей рисования Н.А. Башмаковой и Екатерины Дмитриевны Воейковой.

[17] Сергей Алексеевич (1887/88 - после 1967) и Николай Алексеевич (1886- 1918) Ушаковы, двоюродные братья детей Воейковых, сыновья Анны Александровны Толстой-Ушаковой, сестры Ольги Александровны Толстой-Воейковой.

[18] Вера Владимировна Ивановская (1888-1972), будущая жена Михаила Юрьевича Мусина-Пушкина.

[19] Михаил Юрьевич Мусин-Пушкин (3.04.1889 - 1918), троюродный брат детей Воейковых.

[20] Рабочие суконной фабрики т-ва Тибербулата Акчурина на Маковке, в деревне Фабричный Выселок, в Самайкинской волости.

[21] Дорога, ведущая из Самайкина, где была усадьба Воейковых, в Репьевку, где находилась усадьба Бестужевых/Толстых/Мертваго.

[22] Имеется в виду Александр Дмитриевич Воейков (1879-1944), самый старший брат. Агроном, ботаник, организовал в Самайкине крупный научно-акклиматизационный помологический питомник, и в начале 1906 г. открыл при нем частную научную школу садоводства. После 1922 г. переехал с Дальнего Востока в Маньчжурию, семь лет работал заведующим опытным полем на станции Эхо, на КВЖД. Умер в Харбине.

[23] И на самом деле в 1907 г. была попытка покушения на А.Д. Воейкова. Как известно из архивного документа (ГАУО Ф.855. оп.1. д. 851, л. 401. 12 ноября 1907 года), 14 сентября были приняты меры к розыску шайки злоумышленников, намеревавшихся произвести покушение на жизнь землевладельца сызранского уезда Воейкова. Екатерина Дмитриевна тоже рассказала об этом в своем дневнике. Благодарю Татьяну Громову за предоставленную мне архивную информацию.

 

[24] Кудрявцев.

[25] В своем дневнике Екатерина Дмитриевна часто жалуется на свою нерешительность, стеснительность.

[26] В оригинале письма здесь стоит рисунок с крестом, дорогами, и холмом Лысой горы.

[27] Кухарка. Она упоминается в семейном альбоме «Самайкинская шайка» : Шайку кормят до отвала/А она кричит все "Мало!"/А Минаевна в ответ:/"Вы уж съели весь обед"...

[28] Алакаевка, сельцо в Самайкинской волости.

[29] Е. Н. Урядова.

[30] Это загадочное лицо, фамилия неизвестна. Екатерина Дмитриевна всегда пишет его полное (Валентин) или сокращенное (Валь) имя латиницей.

[31] Валь.

[32] В 5 км от Фабр. Выселок в сторону Алакаевки находилось имение Евсталии Васильевны Ребровской.

[33] В той же Самайкинской волости два хутора числились за Воейковыми: «Холмы» и «Полянка». Вероятно речь идет здесь о крестьянах, живших в Холмах.

[34] Ссылка на героя сказки Салтыкова-Щедрина.

[35] В государственном архиве Ульяновской области нашлись сведения об этом загадочном Валентине. Земский начальник 5 участка сызранского уезда докладывает г. Симбирскому губернатору по поводу волнений и крестьянских беспорядков: «По некоторым имеющимся у меня данным участниками, если не руководителями, митингов являются садовник питомника А.Д. Воейкова Валентин (фамилия не известна), уже бывший в тюрьме за революционную пропаганду, и учитель Самайкинской фабричной школы (Ф.И.О. не известны).» ГАУО Ф. 76 оп.9. д. 159. - 1906 г. Благодарю Татьяну Громову за предоставленную мне информацию.

715

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь