Столов В. О некоторых аспектах подготовки СССР к войне c Германией (размышления о событиях 80-летней давности и их отражении в новейших публикациях). Письмо в редакцию


Автор: Валерий Столов. Педагог, лектор, экскурсовод. Живёт в СПб. 

Ключевые слова: Вторая мировая война, Великая Отечественная, план «Барбаросса»; TheSecond World War, The Great Patriotic War, Barbarossa's plan

Аннотация: В письме рассматриваются некоторые вопросы генезиса Второй мировой войны и подготовки к ней СССР, вызывающие острые дискуссии в современной историографии и публицистике. 

 

Наше письмо-статья является  ответом на приглашение  журнала «Историческая экспертиза» к участию в дискуссии, приуроченной к 80-летию начала Великой Отечественной войны, и посвящена некоторым спорным вопросам, связанным с местом и ролью этого события в современных представлениях историков.

Наследие прошлого во многом продолжает довлеть над нами при рассмотрении вопроса о подготовке СССР к войне с Германией, начавшейся 22 июня 1941 г. Преодолеть  политически мотивированный тезис о том, что к этой войне страна оказалась не готовой (и прежде всего – по вине высшего её руководства, персонифицированного в лице И.В. Сталина), что её «проспали», совершив множество труднообъяснимых «ошибок» (которые при этом являются совершенно очевидными для позднейших критиков этого руководства), очень непросто. Тем не менее, введение в оборот множества недоступных в прежние годы документов, как и приход в сферу научных изысканий новых людей, зачастую – «со стороны», не имеющих изначально исторического образования, способствует значительному прогрессу в понимании этой проблемы.

Наше выступление стало откликом  на призыв журнала «Историческая экспертиза» принять участие в обсуждении этого,  наиболее трагического события отечественной истории в преддверии его 80-летней юбилея и представляет точку зрения автора  на некоторые его аспекты в свете фактов, отражающих современный уровень научных знаний.

К вопросу о генезисе Второй мировой войны

Войны являются неотъемлемой частью многотысячелетней истории человечества и, по всей видимости, сохранятся и впредь на неопределённое время. Вопросы о закономерностях, определяющих их происхождение, оживлённо обсуждаются историками, политологами, представителями других социальных дисциплин.

На этом фоне Вторая мировая война занимает своеобразное положение. С одной стороны, она  подчиняется тем общим тенденциям и закономерностям, которые характерны для войн как таковых. С другой, этот вооруженный конфликт явился самым масштабным из всех известных как по своему размаху, так и по количеству жертв (большинство из которых пришлось на мирное население). Понятно, что при анализе  катастрофы таких невиданных прежде масштабов всегда будет возникать  предположение, что её можно было избежать или, по крайней мере, существенно уменьшить масштабы причинённых ею жертв и страданий.

Поэтому на протяжении многих лет как в общественном сознании, так и в историографии господствовали представления, что эта война стала результатом злодейского заговора против мира. Под разработчиком подобного заговора подразумевался нацистский режим в Германии, возглавляемый А.Гитлером.  В  последние годы возникла модифицированная версия,  которая в качестве центрального звена такого заговора рассматривает  заключение сталинским режимом Пакта о ненападении с Германией 23 августа 1939г. Насколько подобное видение является релевантным, отражает реальные исторические обстоятельства, предшествовавшие сентябрю 1939 г.?

Ответ на этот вопрос  требует уточнения некоторых  понятий и явлений, позволяющих корректно описать процесс генезиса ВМВ и роли в этом процессе нашей страны. Для этого обратимся к трудам М.И. Мельтюхова, который в своей работе «Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939-1941» (М.: Вече, 2000) и последующих книгах и статьях впервые в отечественной историографии уделил внимание этой проблеме.

Прежде всего, это относится к определению самой Второй мировой войны. Мельтюхов предлагает понимать под этим событием  серию войн с участием великих держав,  причины которых коренились в итогах Первой мировой войны. На наш взгляд, такое, даже носящее достаточно общий характер определение, уже представляет собой некий инструмент, позволяющий придать разговору на данную тему более точный и конкретный, а не интуитивно понятный (и оттого часто не совпадающий у разных людей) смысл, как это нередко имеет место.

Проиллюстрируем эту мысль примером. Часто возникает вопрос: когда СССР вступил во Вторую мировую войну? Ответ на него часто бывает идеологически (или политически) обусловленным. В зависимости от позиции отвечающего мы слышим либо «17 сентября 1939 г.», либо «22 июня 1941 г.». И прийти к единому мнению в этом случае бывает очень сложно; взаимные возражения часто переходят в перебранку. А вот другой пример. Являлась ли  война между Перу и Эквадором, начавшаяся практически одновременно с немецким вторжением в СССР, частью Второй мировой войны? Любой человек, не задумываясь, ответит на этот вопрос отрицательно. И будет, разумеется, прав. Но вот для обоснования этого  ответа необходимо использовать некий формальный признак, в соответствии с которым вооруженный конфликт между государствами, происшедший в период с конца 30-х гг. и до 1945-го (т.е. до капитуляции Германии в Европе и Японии – в Азии), либо относится ко ВМВ, либо нет. И этот признак указан в том определении, которое мы привели выше. Т.е., если речь идёт о конфликте, в котором хотя бы с одной стороны участвовала великая держава, и причина которого коренилась в итогах первой мировой, то он рассматривается как часть второй мировой войны. Если же хотя бы одно из двух этих условий не соблюдено – то нет.

Из этого видно, почему, скажем, советско-польская война сентября 1939 г. – это, действительно, часть Второй мировой. А вот включать в неё происходившую  почти одновременно  и притом гораздо более продолжительную и кровопролитную советско-японскую, боевые действия которой  развернулись  на территории Монголии (в отечественной историографии обычно именуемую «Конфликтом на Халхин-Голе»), представляется делом спорным. Таким образом, как было сказано, желание дать  рабочее определение Второй мировой войне является инструментом, способствующим систематизации наших представлений о крупнейшем вооруженном конфликте в истории человечества и спокойному, доказательному обсуждению различных связанных с ним сюжетов.

Следующее терминологическое пояснение касается использования применительно к периоду Второй мировой войны понятий «агрессивная» и «миролюбивая» политика. В силу  серьёзной травмы, пережитой населением стран, принимавших участие в войне, которую после её окончания называли «Великой», а впоследствии стали именовать Второй мировой, мысль о новой европейской «мясорубке» отвергалась общественным сознанием. Во многом поэтому в тот период и возник термин «агрессия», носящий однозначно отрицательную коннотацию,  вызывающий всеобщее осуждение. Однако не следует забывать, что преимущественное распространение он получил именно в лагере победителей. В тех  же странах, которые потерпели поражение, утвердившаяся система мироустройства, обычно именуемая Версальско-Вашингтонской (по названиям городов, в которых состоялись международные конференции, утвердившие её основные рамки), ассоциировалась с территориальными утратами, утраченными надеждами и национальным унижением. Поэтому новая война, призванная «исправить» эти негативные последствия предыдущей, виделась в них как возможная и даже отчасти неизбежная. Причём состав этих «ревизионистских» держав, как они впервые в отечественной историографии названы в труде коллектива авторов под руководством А.Д. Богатурова (Кризис и война: Международные отношения в центре и на периферии мировой системы в 30-40-х годах, М.: МОНФ, 1998), не исчерпывается странами «Оси» - Германией, Италией и Японией, как это традиционно принято в литературе. По мнению авторов упомянутого труда, к ним также относились СССР и США.

Внешнеполитические задачи, решаемые этой пятёркой, не сводились только к обеспечению  собственной безопасности, что присуще любому государству. Они также включали в себя и преследование экспансионистских целей. Эти цели могли быть направлены как на достижение прежнего статуса, утраченного в результате Первой мировой войны, так и принципиально нового, прежде данной стране не свойственного. (Последнее замечание относится к США, преодолевающим рамки изоляционизма).

Вообще попытки чёткого разделения внешнеполитических устремлений на преследующие сугубо оборонительные цели и наступательные (экспансионистские), как правило, характерны для пропаганды, призванной защитить «своих» и, напротив, осудить «чужих». Исследования, предпринимаемые  в поисках исторической истины, такого  разделения не придерживаются. В силу различных причин (включая, разумеется, и психологические, заключающиеся в оправдании собственных действий), цели экспансионистские тесно переплетены с оборонительными, направленными на защиту завоёванного ранее. И это верно не только в отношении ХХ века. Например, в период бурного империализма второй половины XIX в. Британская империя стала активно присоединять небольшие острова в океанах, которые до этого ценности не представляли. Однако в эпоху паровых флотов возможность устройства на них угольной и телеграфной станций, которые могли служить пунктами бункеровки для военных эскадр и центрами связи с Адмиралтейством, резко повысила привлекательность их аннексии.  Поэтому такие острова стали объявлять собственностью британской короны.

 Отталкиваясь от этой исторической аналогии, можно сказать, что в эпоху механизированных войск, способных вести наступление в невиданном прежде темпе, возросла роль территории как таковой. Поэтому теперь любая область, безотносительно её экономической ценности, служила целям обороны.  То время, которое затрачивал агрессор на её преодоление, могло быть использовано на возведение рубежей обороны в глубине своей территории.

Возможность реализации указанных целей требовало скоординированных усилий в самых различных сферах: экономической, политической, военной и идеологической. Как это воплощалось в жизнь в СССР?

Крупнейшей программой преобразований, реализуемых в  экономической сфере,  являлась индустриализация, осуществляемая в рамках пятилетних планов. Они были направлены, главным образом, на развитие базовых отраслей промышленности: топливно-энергетического комплекса,  металлургии, тяжелого машиностроения, транспорта. Т.е. тех самых отраслей, недостаточное развитие которых стало главной причиной невозможности для России в период 1914-1917 гг. прилагать военные усилия с той степенью интенсивности, на которой настаивали союзники, и что, в конечном итоге, обернулось революционным взрывом. Большевики, оказавшиеся у власти в результате этого взрыва, разумеется, не желали повторения судьбы имперского и Временного правительств. Они были убеждены, что новая война непременно наступит. (Как было сказано выше, подобные настроения были характерны для  всех стран, потерпевших поражение). Поэтому в первые годы после революции развитие материальной базы, необходимой для ведения той модели современной войны, которая выкристаллизовалась в  период Первой мировой, связывалось с планами «мировой революции» (под этим эвфемизмом  скрывалась, по сути, идея победы революции советского типа в Германии, необходимые предпосылки для которой усматривались в наличии многочисленного фабричного пролетариата и «боевой» партии, ориентирующейся на русских большевиков). Однако к середине 1920-х гг. провал этого плана стал очевидным. Поэтому и был предпринят курс на «построение социализма в отдельно взятой стране», что в первую очередь означало создание собственной индустриальной базы, способной обеспечить массовый выпуск вооружений в случае новой войны.

Серьёзные усилия предпринимались по преодолению негативных последствий недавно закончившейся мировой войны и в политической сфере. За пределами страны эти усилия носили «гибридный» характер, поскольку проявлялись как в дипломатической сфере, так и в сфере нелегальной, осуществляемой по линии Коминтерна. Они были направлены на преодоление международной изоляции и мобилизацию «агентов влияния» в лице носителей левых взглядов во всех слоях общества. Внутри же страны усилия были направлены на укрепление, в том числе и самыми драконовскими методами, единства советского общества, исключение из него нелояльных слоёв, могущих выполнить роль «пятой колонны» в будущей войне. В частности, по мнению большинства историков, печально знаменитый «Большой террор» 1937-38 гг., осуществляемый в виде т.н. «массовых операций», преследовал, среди прочих, и эту цель: «зачистки» страны в преддверии всё более приближавшейся большой войны.

Мероприятия, проводимые в идеологической  сфере, были направлены на подготовку населения (особенно- юного поколения) к войне, на воспитание готовности принять в ней участие. Квинтэссенцией подобной пропаганды стала известная фраза, принадлежащая наркому обороны К.Ворошилову: «Советский народ умеет и любит воевать!»

Наконец, в сфере военного строительства усилия были сосредоточены на подготовке армии в свете современных наступательных теорий, оснащении её наиболее эффективным оружием, подготовке командных кадров в духе следования этим наступательным теориям. В дальнейшем мы ещё затронем тему перевооружения Красной армии, чтобы оценить степень готовности её к войне, начавшейся в июне 1941г.

Таким образом, расхожее деление  политики различных государств в преддверии Второй мировой войны на «миролюбивую» и «агрессивную», с чьей бы стороны такое деление не предпринималось,  было вызвано не сущностью утвердившихся в этих странах политических режимов и не степенью их ответственности, (и, уж тем более – не моральными принципами политических лидеров), а, главным образом – характером задач, вытекающих из статуса данной страны в Версальско-Вашингтонской системе международных  отношений. Там, где этот статус не оставлял места для желаний его повышения, новая война рассматривалась как нежелательная, а проводимая политика может быть охарактеризована как «миролюбивая». Если же, как в случае с СССР, был избран курс  на восстановление (или обретение впервые) великодержавного статуса, то готовность начать войну, способствующую достижению  поставленных целей, превращалась в неотъемлемую часть государственной политики. Как видим, термин «агрессивность» не лучшим образом передает суть  этих особенностей.

Советский Союз в условиях германских успехов в начальный период Второй мировой войны

В последние годы в научный оборот введены многочисленные факты, позволяющие лучше понять и оценить события, происходившие в СССР на протяжении последнего года перед немецким вторжением 22 июня. Картина, вырисовывающаяся в их свете, безусловно, подлежит дальнейшему уточнению и корректировке, но её общие контуры вполне ясны и позволяют отказаться от устаревших взглядов, господствовавших на протяжении предшествовавшего периода (который может быть условно назван «перестроечным»)  и служивших почвой для разного рода «сенсационных разоблачений» в духе небезызвестного «Ледокола».

В своих общих чертах эта картина выглядит так. Разгром Франции в мае-июне 1940 г. и устранение Англии от дел на континенте позволили Москве продолжить свой курс на инкорпорацию территорий, до ПМВ входивших в состав Российской империи. Так в состав СССР вошли Прибалтийские государства и Бессарабия (а также Северная Буковина, до 1914 г. являвшаяся частью Австро-Венгерской монархии). Этот эпизод носит отчётливое сходство с другим, имевшим место на 70 лет раньше.  Тогда  Россия точно также использовала факт разгрома Франции Пруссией и в известной «Ноте Горчакова» известила мир о том, что больше не считает себя обязанной соблюдать положения Парижского трактата, ограничивающие её действия на Чёрном море. Этот пример демонстрирует, что неправомерно усматривать в советской экспансии 1940 г. только проявление коммунистического глобализма или какого-то особенного сталинского коварства: эти действия лежали в русле отечественной политической традиции. 

Однако именно на пике успехов Вермахта началось охлаждение отношений  между СССР и Германией. Если в первые месяцы после заключения Договора о дружбе и границе между двумя странами советская пропаганда клеймила Англию и Францию как «поджигателей войны», подчёркивала их желание вмешаться в финскую войну (именно опасения такого вмешательства, судя по всему, и заставили Сталина поторопиться с заключением Московского договора 13 марта 1940 г., хотя инициатива на фронте к этому моменту прочно перешла к Красной армии), то уже в период «Битвы за Англию» советская пресса с большой теплотой рассказывала об английских лётчиках, защищающих в ходе неё родное небо.

В этой обстановке состоялся визит наркома иностранных дел В.М.Молотова в Берлин в ноябре 1940 г. Происшедшие  в его ходе переговоры показали наличие существенных  разногласий между двумя странами. Предложения  немецких лидеров (с Молотовым беседовал как его коллега Риббентроп, так и сам Гитлер) представителю Кремля  поучаствовать в разделе Британской империи в виде продолжения традиционного для России стремления к «южным морям» не нашли отклика. В свою очередь, заинтересованность Советского Союза в контроле над Балтийскими проливами и присутствии на Балканах (в Румынии) была воспринята вождями рейха как доказательство угрозы со стороны Советов и необходимости проведения против них военной кампании, преследующей самые решительные цели. В то же время ввиду дефицита ресурсов и особенностей русской географии эта кампания должна была стать скоротечной и завершиться до наступления холодов. Как известно, 18 декабря 1940 г. Гитлер подписал Директиву № 21, обязывающую высшие военные инстанции Германии разработать план такой скоротечной войны, целью которой являлось бы полное сокрушение противника и ликвидация российской государственности.

Существовали ли планы войны с Германией в СССР? Разумеется. И они последовательно рассекречиваются на протяжении вот уже четверти века. Эти – целый комплекс документов: мобилизационные планы, планы стратегического развёртывания. Корректируемые каждый год (а в последний предвоенный, учитывая стремительное изменение геополитической обстановки в Европе – даже и чаще). В этих планах именно Германия однозначно предстаёт основным противником. (Полномасштабная война с Японией после успеха, достигнутого в локальном конфликте на Халхин-Голе, воспринималась как маловероятная). 

Однако видение конкретных форм и сроков такой войны сильно отличалось от немецкого. Для Гитлера, решившегося на ведение войны на два фронта, фактор времени превращался в решающий. Отсюда – и решение полностью разгромить Россию при помощи скоротечной летней кампании, лишив ее способности к организованному сопротивлению. Если эта задача оказывалась нерешённой, то  поражение в войне становилось неизбежным (что и подтвердили дальнейшие события). Поэтому ставка была сделана на тот способ ведения войны, что столь блестяще зарекомендовал  себя на Западе в ходе кампании 1940 г. и получил неофициальное название «блицкриг». В его основе лежала способность к развитию наступления на большую глубину, не позволяя противнику создать укреплённую оборону. Главным инструментом реализации этой стратегии становились танковые (или механизированные) группы. Их отличительным качеством являлась высокая подвижность, приобретаемая благодаря тому, что все входившие в их состав подразделения: разведка,  артиллерия, пехота, сапёры, группируемые вокруг главной ударной силы – танков, были механизированы, т.е. могли передвигаться с тем же темпом, что и бронированные боевые машины. В свою очередь,  у немецких танков того периода преимущество было отдано также высокой подвижности, даже за счёт защиты и огневой мощи. Особое внимание уделялось взаимодействию механизированных частей с авиацией, которая оказывала им непосредственную поддержку на поле боя и могла выполнять другие задачи в их интересах, (например, снабжения топливом далеко выдвинувшихся вперёд передовых отрядов). Всё это обеспечивало   немецким танковым группам свободу действий в условиях, когда основная масса тогдашних войск передвигалась в пешем строю и продолжала использовать конную тягу в артиллерии и обозах. В то же время  их действия в отрыве от главных сил представляли собой авантюру, которая могла дорого обойтись, если противнику удалось бы создать прочную оборону. Но в  1940 г они принесли грандиозный успех, позволив за месяц с небольшим разгромить Францию. Это порождало иллюзию, что подобный успех можно будет повторить и в России…

Из Кремля же предстоящая война выглядела иначе. Созданный в годы первых пятилеток промышленный потенциал вкупе с людскими резервами и занимаемыми страной обширными  географическими пространствами позволяли делать ставку на стратегию измора, в противовес германской стратегии сокрушения.  Рассекреченные планы советского Генштаба начала 1941 г.,  которые отражают видение будущей войны с Германией, показывают, что целями планируемых операций были Кенигсберг и Варшава, а никак не Берлин. Иными словами, это говорит о том, что лишь по достижении этих рубежей предполагалось приступить к разработке следующего этапа войны. Т.е. ни о каком подобии «блицкрига» с нашей стороны не было и речи. Войне следовало начаться по более «классическому» сценарию. Это касалось как сугубо военной её составляющей, так и политической. Предполагалось, что ей будут предшествовать переговоры, срыв которых обернётся предъявлением ультиматума. За это время могла быть произведена мобилизация и начато развертывание армии по штатам военного времени.  На войска же, сосредоточенные в приграничных округах, возлагалась задача прикрытия границы до подхода основных сил. То, что война может начаться без предупреждения и сразу же со вторжения  главных сил противника, в расчет не принималось (потому что предшествующая практика отношений великих держав подобных случаев не знала). Собственно говоря, та самая внезапность, на которую делал ставку Гитлер, включала в себя эти два элемента. Первый – нападение без предшествующих дипломатических процедур, связанных с предъявлением противной стороне требований, отказ в удовлетворении которых и дает формальное основание для объявления войны. Второй – начало наступления сразу же главными силами, несмотря на их относительную немногочисленность, в расчёте на высокую техническую оснащенность и обученность.

Указанные различия в видении предстоящей войны проливают свет и на ещё одно часто упоминаемое обстоятельство, которое, тем не менее, также нуждается в пояснениях. Речь идёт о т.н. «доверчивости» Сталина, проявленной накануне войны к Гитлеру, столь дорого обошедшейся после 22 июня. Однако любому, кто хоть сколько-нибудь знаком с исторической личностью советского диктатора, известно, что глубокая недоверчивость к людям, скрытность (являющаяся оборотной стороной  этой недоверчивости) составляла одну из её доминировавших черт. Как же в этом свете понимать  упрёк в излишней доверчивости? Разумеется, не в том смысле, что Сталин оказался очарован своим партнёром и потому некритически отнёсся к его словам и, главное – действиям. Речь идёт именно о том, что в представлении Иосифа Виссарионовича (как и любого другого политика той эпохи) война развивается  в соответствии с неким алгоритмом, описанным выше. И в рамках этого алгоритма у обеих сторон существует свобода действий, позволяющая найти достойный ответ на возникающие вызовы. Поэтому под «доверчивостью» Сталина в данном случае следует понимать, на наш взгляд, именно его убеждённость, что с момента, когда перспектива скорого начала войны обретёт реальные контуры, в его распоряжении окажется достаточно времени на проведение мобилизации и развёртывание войск, чтобы встретить врага во всеоружии. Но, как было сказано, сознательный отказ Гитлера от считавшейся тогда обязательной процедуры начала войны обеспечил ему искомую внезапность. Можно провести такую аналогию для иллюстрации этой мысли. Некий должник знает, что срок погашения долга уже наступил, но не торопится расставаться с деньгами. При этом он принял решение сделать это, как только поймёт, что дальше «оттягивать» возможности больше нет:  требования рассчитаться становятся всё настойчивей, следуют угрозы, предупреждение об обращении в суд, и т.д. Пока же этого не произошло, он полагает, что у него ещё есть время. Но однажды он застаёт дверь своей квартиры выбитой, а имущество – арестованным в счёт долгов. И на вопрос: «Как же так?», получает ответ, что кредитор решил взыскать долг без лишней бюрократической волокиты. Нечто подобное произошло в отношениях между СССР и Германией в июне 1941г: последняя тоже начала войну «без волокиты».

Этому началу предшествовало резкое обострение политической обстановки на Балканах, которые традиционно, ещё с имперских времён, воспринимались Россией как наиболее чувствительная сфера собственных интересов.

Но какой бы противоречивой ни была информация о намерениях Германии, осознание неизбежного приближения войны в Кремле присутствовало. Своеобразным «триггером», резко ускорившим этот процесс, стали события на Балканах. Вторжение германских войск в Югославию, последовавшее 6 апреля (после того, как в конце марта было свергнуто правительство, подписавшее пакт о присоединении к странам Оси, а новое заключило договор о дружбе и ненападении с СССР), и капитуляция Белграда всего через 11 дней, а также последовавшая эвакуация британских войск из Греции, свидетельствовали об очередном усилении позиций Германии. Её дальнейшая экспансия могла быть осуществлена лишь за счёт СССР. (Происшедший параллельно пронацистский переворот в Ираке был нейтрализован англичанами). 

Данные события повлекли за собой быструю реакцию со стороны советского руководства. В частности, активизировались работы по созданию новых систем оружия (более подробно речь об этом пойдёт ниже).

5 мая Сталин произносит речь перед выпускниками военных училищ в Кремле. Точный её текст неизвестен, содержание восстановлено по воспоминаниям нескольких очевидцев, допрошенных затем в немецком плену. Из них следует, что Сталин сделал особый упор на то, что мирный период заканчивается и молодых офицеров ждёт участие в войне. На следующий день советский диктатор сменил В.Молотова на посту Председателя Совета народных комиссаров, став формальным главой правительства. И если в рамках принятой в стране системы власти это не имело принципиального значения, то с дипломатической точки зрения, «уравнивая» свой статус с таким же формальным статусом А.Гитлера, Сталин мог рассчитывать на свою личную встречу с германским «коллегой», которая могла бы урегулировать существующие между странами противоречия. 

В эти же дни началась скрытая мобилизация под видом Больших учебных сборов (БУС), в ходе которой из запаса было призвано около миллиона человек. Подобный способ перевода приграничных частей и соединений со штатов мирного времени на штаты военного был уже отработан в конце 30-х годов: например,  перед «Польским походом» в сентябре 1939-го, или же перед войной с Финляндией в конце той же осени. К середине мая относится и эпизод, который до сих пор вызывает у историков разноречивое толкование. Речь идёт о появлении документа, получившего в литературе «Записка Жукова»,  а официально именуемого  «Соображения к плану стратегического развёртывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками», речь идет о записке, поданной от имени наркома обороны  Тимошенко Сталину примерно  15 мая 1941 г. (более точной даты историкам установить не удалось). Суть заключавшегося в ней предложения выражена фразой: «Всего Германия с союзниками может развернуть против СССР до 240 дивизий. Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар. Чтобы предотвратить это и разгромить немецкую армию, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий Германскому Командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск» (Военно-Исторический журнал. 1992, № 2. С. 17-19.)

Согласно  позднейшему признанию самого Жукова, сделанному им историку Анфилову, Сталин, увидев документ, «вскипел» и закричал на них с Тимошенко: «Вы что, с ума сошли, немцев хотите спровоцировать!». После этого к данному предложению более не возвращались. Какую интерпретацию можно дать этому эпизоду? По-видимому, военное руководство стало догадываться, что началу войны может и не предшествовать дипломатическая стадия. В этом случае германская армия получает преимущество, ибо ей противостоит ещё неотмобилизованная, пребывающая в штатах мирного времени Красная армия. (Как мы знаем, именно на это и опирался расчёт Гитлера. Мероприятия, проводимые в рамках БУСов, распространялись лишь на небольшую долю приграничных частей и не охватывали основную часть Красной армии).

После публикации текста «Соображений…» на них часто ссылаются  сторонники версии о «превентивном нападении» Сталина на Германию. Но главное значение этого документа заключается в том, что он «высвечивает» ту ситуацию,  в которой оказалось советское руководство накануне германского вторжения, как оно видело ситуацию и как предполагало с ней справиться. Хотя, разумеется, версия Жукова не может восприниматься как окончательная правда (чем, к слову, часто грешила отечественная историография).

Однако Сталин, по-видимому, верил в свое чутьё и  дипломатический талант и считал, что контролирует ситуацию. Тем более, что немецкая сторона активно прибегала к дезинформации советского руководства. В частности, была организован «вброс» о том, что между военными и фюрером существуют существенные разногласия по поводу войны с Россией. Т.е. якобы генералы подталкивают Гитлера к такой войне, сам же он сомневается в её целесообразности. В действительности, как мы сегодня знаем, ситуация была близка к противоположной. Именно со стороны генералитета существовали опасения повторить судьбу «Великой армии» Наполеона, но Гитлер, уверовавший в свою счастливую звезду, уверял их в успехе «Барбароссы». 

Перелёт в Англию заместителя Гитлера Гесса, состоявшийся 10 мая, также  добавил неопределённости в отношении намерений Берлина  и осложнил задачу по адекватному реагированию на них. Помочь в этом высшему советскому руководству призвана была разведка. В своё время немалое развитие получила версия о том, что она снабжала Сталина достоверной информацией о планах нападения на СССР, но он, по непонятным причинам, её игнорировал. Сегодня очевидно, что это – не более чем миф. Единственная правдивая информация в сообщениях разведки последних недель перед войной заключалась в том, что война неизбежна. Но на сей счёт сомнений и так не было. А вот конкретные детали немецкого плана, и, прежде всего – о направлении главного удара, вскрыты разведкой не были. В результате предполагалось, что таким направлением станет украинское, в то время как в действительности главный удар наносился по центру – в Белоруссии.  И, разумеется, разведке не удалось узнать о замысле нанести удар внезапно и сразу же главными силами.

Тем не менее, в последние дни перед нападением масштабы военных приготовлений уже невозможно было скрыть. Отчасти реакцией на них послужило знаменитое Заявление ТАСС от 14 июня (впервые оно было озвучено накануне, 13-го числа). Судя по всему, его целью являлся зондаж немецких намерений. После того, как ответа из Берлина не последовало, наступила лихорадочная деятельность по развертыванию наличных сил, переименованию округов во фронты, занятию приграничной полосы… 

21 июня сведения о том, что война начнётся на следующий день, пошли потоком (в т.ч. – от перебежчиков). Советскому постпреду (послу) в Берлине Деканозову было дано указание добиться встречи с Риббентропом и получить от него необходимые разъяснения; но имперский министр иностранных дел избегал её.

Вскоре после полуночи из Западного особого военного округа поступила информация о том, что с вечера немецкие сапёры приступили к снятию проволочных заграждений вдоль границы.  Также и из других округов сообщали о немецких перебежчиках, которые на протяжении 19-20 июня сообщали о неизбежном нападении в ближайшие дни. (Получивший широкое распространение «перестроечный» миф о том, что эта информация была проигнорирована, а самих её носителей расстреляли по приказу чуть ли не самого Сталина, не соответствует действительности). Другие донесения  в Москву сообщали о массовых нарушениях советского воздушного пространства самолётами Люфтваффе.

Около 20 часов в адрес высшего политического руководства было отправлено спецсообщение разведорганов, в котором, со ссылкой на сотрудника германского посольства в Москве Кегеля, являющегося советским агентом, указывалось, что в посольстве завершено уничтожение секретной документации и что  нападения следует ожидать уже в ближайшие часы. Буквально в течение четверти часа (с 20.25 до 20.40) в Кремле происходит резкий поворот. Вся плановая работа, посвященная текущим вопросам,  «отодвигается в сторону» и на повестку дня выходит лишь вопрос о предстоящей войне. В ходе совещания в кабинете Сталина принимается решение о приведении вооруженных сил СССР в полную боевую готовность. Соответствующую директиву за подписью наркома обороны начинают передавать в войска в 00.30. В многочисленных публикациях и обсуждениях тех событий, начиная с 1993 г., когда её текст был впервые открыто опубликован в пятом номере «Военно-исторического  журнала», она обычно именуется «Директивой № 1», хотя в действительности номера она не имела. Помимо очевидного опоздания, с которым  был предпринят этот шаг, следует отметить ещё одну особенность директивы, существенно снижавший её действенность. В ней от командования приграничных войск требовалось «не поддаваться на провокации» врага. Для военных, привыкших к предельно точным и конкретным указаниям, такая формулировка явно не способствовала чёткому уяснению того, каких действий от них ждут. Сталин, по-прежнему не имевший полной уверенности в том, что всё происходящее уже вышло за пределы «игры нервов» и что способов оттянуть войну не осталось, продолжал «цепляться за соломинку» и тем самым лишь дезориентировал тех своих подчинённых, которым через несколько часов предстояло встретить первый и самый страшный немецкий удар. 

В конце дня в Кремле была составлена и отправлена в приграничные округа (уже фронты!)  Директива наркома обороны о приведении вооруженных сил  в полную боевую готовность. 

Таким образом, можно сделать вывод, что предстоящая война с Германией руководством СССР осознавалась. Однако особенности советской политической системы, её закрытость, непубличность, обернулись тем, что внешне военный кризис  никак не проявлялся и сохранялась видимая «беззаботность». Но под ней скрывалась усиленная подготовка к войне. А то, что, тем не менее, немцам удалось достичь столь необходимой внезапности при нападении, стало следствием предельного вероломства Гитлера, полного пренебрежения им нормами международного права.

К сожалению, со времён всё того же пресловутого «Ледокола» получило широкое распространение суждение, являвшееся, по сути, центральной мыслью этой книги. А именно: что преступная натура Сталина вполне была способна на такое же внезапное нападение на Германию, которое предпринял Гитлер в отношении СССР. Однако факты свидетельствуют о другом. Во всех случаях, когда СССР прибегал к силовому давлению на соседние страны с целью приобретения новых территорий, он всегда в той или иной степени старался подвести под свои действия некие правовые нормы. Случай их полного попрания в ходе Второй мировой войны произошёл именно 22 июня 1941 г. Так что, даже если предположить, что Советский Союз при определённом ходе  событий (например, в случае полного вскрытия немецких агрессивных планов предстоящей войны или же если бы вермахт увяз в Ираке) мог взять на себя инициативу в открытии боевых действий против Германии летом 1941 г.,  то, скорее всего, это произошло  бы примерно в том же порядке, что и объявление Великобританией и Францией войны Германии 3 сентября 1939 г. Т.е. предъявление ультиматума и, в случае его отклонения – война. В крайнем случае – ссылка на провокацию противоположной стороны, как это было перед началом «Зимней войны».

При этом Сталин считал (вполне обоснованно), что время работает против Гитлера и любое затягивание срока начала войны отвечает интересам СССР. Это было связано как с продолжающимися потерями Германии в ходе войны с Англией и других кампаний (в частности, на Балканах), так и с климатическими ограничениями, неизбежно встающими перед любой армией, решившейся на вторжение в СССР. Как мы знаем, эти ограничения и сыграли в итоге важную роль в срыве «блицкрига», породив известный миф о том, что над немецкими полководцами одержал верх «генерал мороз».

Директива Гитлера № 21 от 18 декабря 1940 г. устанавливала дату готовности Вермахта к наступлению 15 мая следующего, 1941 г.  Она была выбрана из экономических и военных соображений, тесно переплетённых друг с другом. Середина мая – это срок окончания весенних полевых работ. По мысли немецких стратегов,  советские колхозники должны были закончить сев, чтобы после захвата сельскохозяйственных угодий немцы смогли воспользоваться взошедшим урожаем. Кроме того, отвлечение большого количества людей и автотракторной техники на эти работы должно было затруднить проведение мобилизации. Сугубо же военные соображения заключались в высыхании после весенней распутицы дорог и спада уровня воды в реках, которые в России имеют смешанный, снеговой-подземный тип питания. Это должно было облегчить передовым частям Вермахта (прежде всего – танковым и механизированным) задачу их формирования.

Как известно, в реальности германское наступление началось позже на месяц и одну неделю – 22 июня. Задержка была вызвана как политическими причинами (вторжением в Югославию), так и неуверенностью немецкого командования  в успехе операции,  желанием как следует «подкопить силы» перед её началом. Практически сразу после войны в попытках оправдать провал «Барбароссы» стало высказываться мнение, что эта отсрочка сыграла роковую роль и что более ранний срок наступления, близкий к изначально установленному, мог привести к поражению Советского Союза.

Насколько обоснованным является это предположение? Попробуем ответить на этот вопрос. Прежде всего, вторжение в Югославию было предпринято в ответ на антинацистский переворот в этой стране. Как считает большинство исследователей, он был проведён при участии советских (и, возможно, британских) спецслужб. Если это так, то можно констатировать успешность внешнеполитической деятельности СССР в период подготовки к столкновению с Германией. Заставляя своего противника (пока ещё тайного) совершать, как говорят в теннисе, «вынужденные ошибки», он влиял на ситуацию в свою пользу. Кроме того, более поздно начав «Барбароссу», вермахт не только столкнулся с необходимостью проделать намеченный путь до Москвы за более короткий срок, но и смог воспользоваться более благоприятным для себя действием географического (климатического) фактора.  Например, реки к концу июня обмелели ещё больше и задача их форсирования оказалась облегчена. Лошади (а основной тягловой силой в армии в 1941 г. всё ещё оставались они, механизация вовсе не была тотальной) имели возможность питаться на отдыхе свежими травами, задача доставки для них фуража при этом снималась. Таким образом, нет оснований видеть в сдвинутом сроке начала наступления некую фатальную ошибку, сорвавшую безупречный план, разработанный немецкими стратегами.  Это был лишь один из множества факторов, которыми реальная жизнь «разбавляет» теоретические построения. Срыв «блицкрига» и неспособность вермахта достичь тех целей, которые были поставлены в плане «Барбаросса», произошли не потому, что он начал осуществляться позже оптимального срока, а в силу совершенно других причин, проявившихся уже после 22 июня. 

Одна из них заключалась в том, что вооружение Красной армии оказалось более сильным, чем полагали немцы. Следующие наши размышления посвящены именно данному аспекту.

Перевооружение Красной армии накануне войны и его роль

На фоне описанных выше политических событий, предшествующих советско-германской войне, в СССР, образно выражаясь, происходило укрепление материального фундамента грядущей Победы 1945 года. Так можно назвать процесс создания новых образцов техники и вооружения, разработанных и принятых в массовое производство на отечественных предприятиях. Затем, планомерно наращивая их выпуск, Советский Союз добился прежде всего количественного превосходства над своим противником. В условиях массовой войны это количественное превосходство и стало фактором, предопределившим конечную победу. Удачность сделанного ещё в мирный период выбора избавила от необходимости разворачивать перевооружение в разгар боев и мобилизации экономики (которая в СССР была к тому же осложнена процессом эвакуации промышленности).

При разработке этого нового поколения вооружений были приняты некоторые принципиальные решения, оправданность которых вполне подтвердилась впоследствии. Остановимся на некоторых из них, т.к. эти чрезвычайно важные с точки зрения объяснения исхода войны факты хорошо известны специалистам в области техники, но  обычно оказываются обойдёнными вниманием в работах общеисторического характера.

 Как известно, Вторую мировую нередко называют войной моторов, имея в виду ту роль, которую сыграла в ней механизация. Среди боевых машин той эпохи наиболее массовыми стали самолёты и танки, многие образцы которых, также будучи созданными перед 22 июня 1945 г., затем составили основу соответствующих парков. Какие же решения предопределили их успех?

Начнём с авиации.  При проектировании самолётов упор был сделан на смешанные, дерево-металлические конструкции. С точки зрения технологического совершенства это был определённый шаг назад, т.к. все передовые авиационные державы к концу 30-х гг. перешли на производство боевых самолётов, имеющих исключительно цельнометаллическую конструкцию. Однако для массовой сборки в условиях ограниченной производственной базы, характерной для СССР, это решение открывало возможности для непрерывного наращивания выпуска авиационной материальной части, что, как показал опыт войны, имело решающее значение. И не случайно в конструкции самолётов Люфтваффе (германских ВВС) к концу войны, когда Рейх столкнулся с многочисленными производственными трудностями, дерево стало занимать всё больший удельный вес. Можно без преувеличения сказать, что, хотя имевшие смешанную конструкцию и более слабые моторы советские самолёты зачастую обладали худшими лётными качествами и запасом прочности (а также устойчивостью к пожару), они, поступая на фронт во всё возрастающих количествах,  способствовали переходу господства в воздухе к советским ВВС.

Военная судьба разработанных накануне 1941 г. боевых самолётов сложилась очень по-разному. Это хорошо видно на примере двух машин-истребителей, МиГ и ЛаГГ. Первый демонстрировал наиболее сильные лётные качества и к началу войны выпускался самой массовой серией. Однако уже к зиме его постройка была свёрнута.  Причиной тому стала сложность освоения машины малоопытными лётчиками, а также то, что свои преимущества он демонстрировал на большой высоте, в то время как большинство воздушных боев на советско-германском фронте к тому времени происходило на малых и средних высотах. Так что широкая слава к марке «МиГ» пришла лишь в послевоенный период, когда наступило время реактивной авиации.

А самые слабые возможности в начале войны демонстрировал истребитель ЛаГГ. Раздосадованные его низкими лётными качествами пилоты даже расшифровывали его название издевательски как «Лакированный Гарантированный Гроб». Самолёт удерживался на производстве лишь из-за неимения лучшего. Однако в 1942 г., когда удалось «скрестить» его  с новым мощным двигателем воздушного охлаждения, в результате появился самолёт Ла-5. К концу войну его следующая модификация, Ла-7, стала лучшим советским истребителем, ничем не уступающим немецким.

Так что окончательную оценку оружию давала лишь война. Тем не менее, сделанная ещё до её начала  ставка на широкое использование древесины, полотна и других неметаллических материалов в конструкциях новых самолётов оправдала себя. Благодаря этому никогда, даже в самые тяжёлые периоды войны, не иссякал поток новых машин, отправляемых с заводов на фронт.

Теперь обратимся к танкостроению. Какие реализованные в нём накануне войны решения повлияли на то,  что в её ходе советские танки проявили себя наилучшим образом?  Здесь можно выделить два, наиболее принципиальных из них. Первое относится к «сердцу» танка – его двигателю. Все средние и тяжёлые бронированные  машины оснащались быстроходными дизелями В-2. Этот мотор создавался и доводился чрезвычайно долго: практически на протяжении всех 30-х гг. Однако, избавившись в ходе этой доводки от большинства своих «детских болезней»,  он практически  идеально «подошёл» принятым на вооружение незадолго до начала войны среднему танку Т-34 и тяжёлому КВ. Благодаря ему они (в особенности – «тридцатьчетвёрка») обрели высокую удельную мощность и подвижность. Это позволило нашему среднему танку, последовательно совершенствуемому в ходе войны, войти в историю как лучший представитель своего класса.

Второе решение касается броневой защиты танков военных лет. Разработка специальной гомогенной броневой стали марки 8С, обладавшей высокими противоснарядными свойствами и притом  хорошо поддающейся сварке, позволило развернуть перед самой войной массовый выпуск танков нового поколения, имевших усиленную толщину броневой защиты по сравнению с предшествовавшим.  С внедрением новой танковой брони связан ещё один примечательный эпизод. Развёртывание её выпуска ограничивалось  дефицитом имевшихся  в стране производственных  мощностей по прокату броневых плит большой толщины. И тогда это привело к ещё одному чрезвычайно важному решению. А именно привело к приостановке работ по строительству сталинского «большого флота»: линейных кораблей типа «Советский Союз» и тяжёлых крейсеров типа «Кронштадт». То, что накануне войны  ресурсы, направляемые на развитие флота, были перераспределены в пользу сухопутных сил, главной ударной силой которых в предстоящей войне предстояло стать танкам, также следует выделить как важный аспект подготовки к войне. При этом необходимо подчеркнуть, что  сам Сталин был большим поклонником линейного флота; программа его развития была принята во многом под его давлением. Тем не менее, убедившись в том, что прокатывать броню для танков невозможно без отказа от «замораживания» строительства больших надводных кораблей, он согласился на этот «размен».

Потребностями в первую очередь массового производства определялись приоритеты и при принятии на вооружение других образцов  оружия и боевой техники. Тем, которые были дешевле в производстве и менее требовательны в эксплуатации, отдавалось предпочтение перед пусть и обладавшими лучшими характеристиками,  но при этом дорогими и сложными. Этот принцип может быть проиллюстрирован ситуацией, сложившейся с личным оружием пехотинцев. В предвоенные годы был взят курс на их оснащение самозарядной винтовкой взамен магазинной «мосинки», полученной в наследство от императорской армии. Было создано несколько вариантов такого оружия, последний из которых, СВТ-40, и начал поступать на вооружение стрелковых подразделений. Однако в ходе Зимней войны с Финляндией у наших противников очень хорошо зарекомендовали себя именно пистолеты-пулемёты, которые в условиях зимней холмисто-лесистой местности позволили проявить все свои достоинства. В СССР с середины 30-х гг. небольшими партиями выпускались пистолеты-пулемёты Токарева (ППД), предназначенные, в первую очередь, для вооружения командного состава. Однако по опыту финской войны было принято решение о более широком использовании этого класса ручного стрелкового оружия, в т.ч. – и рядовыми бойцами. Для этого потребовалась разработка нового образца, более дешёвого в производстве. Такой образец был создан конструктором Шпагиным (ППШ), принят на вооружение и начат производством. Благодаря  широкому использованию штампованных деталей, не требующих при своей обработке многочисленных станков и квалифицированной рабочей силы, он идеально подходил к условиям военного времени. Поэтому в годы войны ППШ был выпущен наиболее массовой серией по сравнению со всеми своими аналогами – ок. 5 миллионов экземпляров. А образ советского бойца, вооруженного ППШ, увековечен сегодня на многочисленных памятниках и прочно отождествляется с образом солдата-победителя.

Таким образом, подлинная история того, как оружие использовалось советскими бойцами для отражения вражеской агрессии, очень далека от той «жульверновской» интерпретации, которая до сих пор имеет широкое хождение, особенно в популярной литературе. Как мы помним, великий французский фантаст вывел фигуру гениального изобретателя – одиночки, сумевшего опередить своё время и создать машины, намного превосходящие то, чем располагали его враги. Такими стало принято изображать и конструкторов советских вооружений, начиная со времён «оттепели». Их идеи неизменно наталкиваются на непонимание и неприятие военных, черпающих свои косные представления в устаревшем опыте Гражданской войны. А за ними маячит фигура неграмотного и некомпетентного Сталина, не способного разобраться в сложных технических вопросах и оттого с подозрением относящегося к предлагаемым новаторским решениям. В действительности все, что создавалось в конструкторских бюро и, тем более – принималось затем в производство, делалось по заказу армии. Только та могла решать – какое оружие ей нужно. Ну, а решающим фактором при приёме образца на вооружение  являлась приспособленность существующего производства к его массовому выпуску, а не выдающиеся тактико-технические характеристики. И этот подход вполне оправдал себя в годы войны.

***

Журналом «Историческая экспертиза» опубликован выполненный А.Ф. Арсентьевым обзор «Критика историческим сообществом статьи В.В. Путина «75 лет Великой Победы: общая ответственность перед историей и будущим»: https://istorex.ru/uPage/New_page_29?fbclid=IwAR3PJE0QYUelpkJBzp_hvf03hWto0rlMkAWnt-IxHHZdG_d7CBPZ7__jZbk  Поскольку многие поднимаемые в этом обзоре  вопросы перекликаются с рассматриваемыми выше,  кратко рассмотрим позиции упомянутых в нём историков.

И начнём с профессора А.Б. Зубова, с которым сложно согласиться практически по всем пунктам его позиции.  В частности, с  мнением о справедливости условий Версальского мира по отношению к странам-агрессорам, и с тем, что репарации были приемлемыми для Германии.

Прежде всего, следует оговорить,  что сама классификация Центральных держав как «агрессоров» была предпринята архитекторами Версальского мира именно с целью возложения на них вины за войну и, как следствие – наказания  за эту вину. Современная историография в целом не склонна рассматривать  лишь одну коалицию в этой роли, рассматривая разразившуюся в 1914 г. войну   как результат обоюдных действий. Да и сам термин «агрессия» не был на тот момент определён. В любом случае, начало австро-сербской войны, переросшей через несколько дней в общеевропейскую, сопровождалось соблюдением соответствующих норм тогдашнего международного права, которое, в свою очередь, рассматривало войну как легитимное средство реализации государствами своих политических целей.

Теперь – по поводу  тезиса Зубова о «мягкости и справедливости» тех мер, которые были предприняты в отношении Германии. Строго говоря, побеждённые никогда не руководствуются соображениями гуманности и справедливости в отношении побеждённых. Правда, бывали случаи, когда, в силу политических соображений, их старались сильно не унижать.  Так повели себя победители в отношении Франции в ходе Венского конгресса. Но в отношении Германии в Версале никакого снисхождения не было: её военная мощь должна была быть уничтожена навсегда.  Для страны, обязанной своим «взлётом» в предшествующее столетие практически исключительно армии, такое ограничение не могло не восприниматься населением как незаслуженное и унизительное.  

Говоря о мягкости и справедливости мер, предпринятых победителями в отношении Германии, игнорируется тот факт, что они противоречили  «14 пунктам» В.Вильсона, намерение следовать которым подразумевалось на момент заключения перемирия в ноябре 1918 г. И репарации (а именно стремлением их получить было вызвано возложение на побеждённых ярлыка «агрессоров»), и, тем более - отторжение от Германии территорий с немецким населением, представляли собой чересчур разительный контраст с теми принципами, которые провозглашались в качестве новых норм международной жизни, чтобы не вызывать чувства протеста и желания эту несправедливость исправить. И то, что в данном случае речь идёт не об эмоциях, а о просчитанной политике, говорят и создание «Черного рейхсвера», и советско-германское военное сотрудничество, и программы разработки вооружений, осуществляемые за пределами Германии, но в её интересах.

Наконец, концентрация прежде всего на Германии не позволяет в полной мере оценить всю сложность и глубину противоречий, заложенных в Версальской системе. А разве то недоверие и опасения, которые испытывали к Польше буквально все её соседи, не способствовали углублению кризиса, приведшего к новой мировой войне? 

Следующий тезис Зубова, назвавшего Пакт от 23 августа 1939 года главной причиной начала Второй мировой войны, способен вызвать лишь изумление, ибо  он страдает совершенной алогичностью. Ведь начало войны, в первую очередь, означает некие действия, а не обещание воздерживаться от них. А именно такие обязательства в отношении предстоящей германо-польской войны принял на себя СССР в указанном пакте.

Что касается представлений о том, что советско-германский пакт сыграл некую особо негативную роль в генезисе Второй мировой войны, то они во многом обусловлены тем, что его заключение стало крупнейшим поражением британской дипломатии, исходившей из установки о принципиальной невозможности достижения советско-германской договорённости. Её достижение вызвало у правящих кругов Англии шок, следствием которого и стало наделение этого документа признаками едва ли не главного фактора, приблизившего войну. То, что спустя 80 лет российский историк на полном серьёзе воспроизводит эту версию, не может не вызвать изумления. 

Также трудно назвать историчным тезис другого историка, упомянутого в данном обзоре - С. Айбусинова , о том, что СССР был заинтересован в экспансии на юг, которая была ему предложена  в ходе визита Молотова в Берлин,   и что доказательством этому служит участие в оккупации Ирана летом 1941г.

Лукавство данной аргументации заключается в следующем.  Безусловно, «южное» направление являлось традиционным для России/СССР и предложение Молотову было сделано, исходя именно из этого. Однако не менее важно и то, что это предложение, исходящее от Германии, было отклонено, а реализовалось оно (в форме оккупации Ирана) в кооперации с Англией.  Иными словами, Москве вовсе не было все равно – в союзе с кем добиваться собственных внешнеполитических целей. И поэтому партнёрство с Германией, демонстрирующей намерение произвести наиболее радикальный демонтаж существовавшего миропорядка, было отвергнуто ради сотрудничества с западными державами (пусть и постепенного), которые в конечном итоге смирились с необходимостью выписать Москве «входной билет»  в «высшую лигу» мировой политики.     

***

Современное переосмысление  истории Второй мировой войны следует освободить как от советских штампов, так и пришедших им на смену антисоветских. Какими бы ни были отвратительными некоторые проявления сталинского коммунистического  режима, в своей внешней политике он ничем принципиально не отличался от других государств и лишь пытался «встроиться» в систему международных отношений с максимальным комфортом для себя, а не сокрушить её ради собственного абсолютного доминирования, что отличало гитлеровский режим в Германии. Нежелание видеть эту разницу, попытки при каждом удобном случае проводить знак подобия между двумя столь разными системами, не способствует приближению к исторической истине.

 

 

265

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь