Тесля А.А. Лирическая биография: О последней книге Николая Троицкого

ЛИРИЧЕСКАЯ БИОГРАФИЯ: О ПОСЛЕДНЕЙ КНИГЕ НИКОЛАЯ ТРОИЦКОГО[1]

Андрей Тесля, к.филос.н., c.н.с. ИГН БФУ им. И. Канта, научный руководитель Центра исследований русской мысли ИГН  БФУ им. И. Канта
mestr81@gmail.com

 

Троицкий Н.А. Софья Львовна Перовская. Жизнь. Личность. Судьба. – М.; Саратов: Common place, 2018. – 546 с.

 

Биография Софьи Перовской – не только хронологически последняя книга Николая Алексеевича Троицкого (1931 – 2014), большую часть своей долгой жизни посвятившего изучению русского народничества 1870-х – 80-х гг. Она одновременно – и итоговая.

Для исследователей – неординарных, движимых именно личным интересом к конкретной теме – характерно, что зачастую именно главный сюжет, главный персонаж, тот, внимание к которому, стремление его понять направляет и определяет работу, оказывается «на периферии» их монографий. Это вполне понятный страх подступить прямо к тому, что интересует в первую очередь – создать некое объективированное выражение своего понимания.

Здесь сходится многое – и опасение прямого говорения, самораскрытия – ведь непосредственное обращение к ключевому в то же время оказывается проговариванием «своего». И связанная с этим здоровая трезвость исследователя – опасающегося браться за подобное именно в понимании того, что сложно отделить действительное от вчитываемого тобою. Ведь выбор, обнаружение подобного главного сюжета/персонажа – это нередко история про «узнавание», нахождение «своего другого», и то, что оказывалось толчком на первых шагах, затем способно сыграть дурную службу – когда «пониманием» оказывается привнесение своего.

И совсем другая сторона – сложность говорения о «главном» именно потому, что знаешь об этом слишком много – или, точнее, понимаешь, видишь очень многое. И потому любая конкретная форма выражения этого знания-понимания оказывается для самого автора неадекватной – все сказанное/написанное тобой именно для тебя, а не для читателя оказывается неточным, скользящим около, но не попадающим в суть дела или уводящим в сторону.

Вспоминая примеры великих – здесь приходит на ум Теодор Моммзен, так и не дописавший свою «Римскую историю» и утверждавший в старости, что такую книгу можно написать только в юности, когда еще не понимаешь, сколь многого ты не знаешь – когда еще есть смелость на обобщения и «большие картины», которые с ходом лет и по мере большего понимания все более распадаются, ставятся под вопрос. Или, обращаясь к примерам куда более скромным – выдающийся отечественный знаток Стендаля, Борис Реизов, всю жизнь занимавшийся им, так в результате и не написал книги о нем, решившись лишь в трех томах собрать отдельные заметки, наблюдения и уточнения.

В этом плане к последней работе Троицкого нет нужды подходить с теми же критериями, с которыми рассматривается научная монография – так, в его описании реакции на 1 марта не приходится искать более или менее полной картины, автор (сознательно или нет) выбирает именно те суждения и поступки, которые близки его ожиданиям. Не дает он и описания «кризиса верхов», хотя в книге есть озаглавленный соответствующим образом параграф, а его суждения, например, об Александре III и политическом курсе этого царствования если чем и служат, так полемическим противовесом тех публицистических высказываний с прославлением «царя-миротворца», которые им цитируются и вызывают негодование.

Важно не то, чего в книге нет, а то, что она дает – а дает она глубокий, проникновенный портрет Софьи Перовской – который, именно за счет глубины и вдумчивости, хоть и наследует «народовольческой историографии» и последующей традиции, оказывается далек от любой упрощенной схемы.

Подробно описывая семью и семейный быт Перовских, Троицкий показывает расколотое семейство – странный брак отца, в провинциальной глуши делающего предложение молодой Веселовской, которая ему не ровня ни по общественному положению, ни по культурным привычкам – чтобы затем, поднимаясь по ступеням бюрократической лестницы, все более раздражаться на жену, обращающуюся в обузу, неспособную или не любящую светское общение, избегающую приемов – живущую в другом кругу, чем тот, в котором вращается он. И в итоге семейство фактически разъезжается – отец то живет отдельно, то – под одним кровом, но отсоседившись, а для младшего ребенка, Софьи, главным человеком в жизни оказывается мать, как во многом и для матери – Софья. Последнее письмо, которое напишет Перовская, за четыре дня до суда – к матери, удивительное по тону, о том, как на последнем свидании с матерью, по воспоминаниям, она положила голову на колени матери и они долго так просидели – пока мать гладила свою младшую:

«Дорогая моя, неоцененная мамуля! Меня все давит и мучает мысль, что с тобой? Дорогая моя, умоляю тебя, успокойся, не мучь себя из-за меня, побереги себя ради всех, окружающих тебя, и ради меня также. <…>

Мысленно крепко и крепко целую твои ручки и на коленях умоляю не сердиться на меня. Мой горячий привет всем родным. Вот и просьба к тебе есть: дорогая мамуля, купи мне воротничок и рукавички с пуговками, потому как запонок не позволяют носить, и воротничок поуже, а то нужно для суда хоть несколько поправить костюм: тут он очень расстроился.

До свидания же, дорогая, опять повторяю свою просьбу: не терзай и не мучай себя из-за меня; моя участь вовсе не такая плачевная, и тебе из-за меня горевать не стоит.

Твоя Соня».

Уже на суде Желябов скажет, что «главный контингент революционеров состоит из молодежи дворянского сословия» (416) – и действительно, новая волна революционного движения, 70-е, будет вновь дворянской – «кающихся дворян», как найдет в 1874 г. формулировку для описания своего и своих близких опыта Михайловский. Троицкий, описывая формирование Перовской и ее дорогу в революцию, попутно выразительно запечатлевает среду – тесных дружеских кругов, которые стремительно оказываются переплетенными брачными союзами – как и первый опыт Перовской, после ее ухода из дома, попытки жить женской коммуной, которую с трудом разобьют усилия Натансона и его друзей, формируя то, что затем в историю войдет как «чайковцы». И здесь же, в этом подробном описании – заметной становится особая роль Перовской, связанная именно с ее личными качествами: энтузиазмом, способностью заражать других, радостным смехом и гневными выговорами. Та роль «нравственного диктатора», о которой напишет Степняк-Кравчинский, и которая ведь до 1879 г. практически ничем не подкрепляется – это история про репутацию, которая вырастает не из череды свершений, а предшествует им:  в нее, Софью, верят и ей вдохновляются, чувствуя в ней способность к действию – что затем и подтвердится, и история обретет свою завершенность.

«Активное народничество 70-х», по формулировке В. Богучарского, было преимущественно дворянским – и в этом плане не только продолжающим линию 1840-х -60-х, но и являлось своеобразным возвратом к 1840-50-м, поскольку теперь, в отличие от пестроты 60-х, и основными идеологами оказываются именно дворяне.  Своеобразие же 1870-х, отмечает Троицкий, заключалось в появлении в революционном движении в качестве самостоятельных участников – женщин, что становится практическим наследием 1860-х гг., с их акцентом на женской эмансипации. И Софья Ковалевская, одна из самых ярких фигур в движении женской эмансипации 70-х -80-х гг., воспримет образ Перовской как близкий и значимый – выведя ее в своей незаконченной повести «Нигилистка».

Впрочем, есть и другой – своеобразно-лирический – момент в книге: автор обходит стороной, лишь отмечая как факт, отношения Перовской и Желябова. Автор бережен, опасается описывать то, что, в сущности, мало известно – и поверх чего много наслоилось легендарного (в том числе и «черной легенды»).

Повествование Троицкого о Софье Перовской своеобразно закольцовывается. Готовя к печати свою последнюю книгу, автор помещает в приложение первые 1 ½ главы, оставшиеся от задуманного им в 1961 г., в самом начале своей научной жизни, биографического романа о Перовской. Итоговая книга становится детальным, фундированным – но при этом лирическим – повествованием все о той же, главной для Троицкого, героине. Ценным еще и тем, что позволяет увидеть, как она оказывалась способна воодушевлять и восхищать – в том числе и тех, кто был весьма далек от ее взглядов и политических убеждений. И это тоже очень важная и ценная черта – ведь в понимании событий прошлого значима и способность передать то волнение, энтузиазм, пафос,  показать убедительность для действующих лиц тех идей и чувств, которыми эти люди руководствовались. В этом смысле старый постулат романтической историографии – полагающий, что задачей историка должно быть воссоздание картин и образов прошлого, и что историк находится в родстве с художником и по результату, и в особенности по методу своего труда – сохраняет свою долю истины. Со всем, разумеется, набором критических оговорок и возражений, накопленных за минувшие два века.

 

 

[1] Работа была выполнена в рамках гранта РНФ (№ 18-18-00442) «Механизмы смыслообразования и текстуализации в социальных нарративных и перформативных дискурсах и практиках» в Балтийском федеральном университете им. И. Канта.

434

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь