Лярский А.Б. Модернизация в Российской империи: макропроцессы в микродействии

 

Поскольку в своей новой книге Б.Н. Миронов по большей части развивает и уточняет уже не раз высказанные им идеи, то я не сомневаюсь в том, что только критика или поддержка этих положений с моей стороны будет совершенно излишней. Также несомненно, что и критика и апология новой работы пройдут по той же интеллектуальной колее, которая была проложена предыдущими дискуссиями. По крайней мере, мои критические замечания в основе своей не изменились, как не изменилось и представление о выдающихся достижениях Б.Н. Миронова в изучении истории России. Поэтому я хотел бы обратить внимание на близкие мне сюжеты, которые в этой работе Бориса Николаевича получили новые существенные дополнения. Одновременно, поскольку наука – коллективный труд, основанный на кумулятивном эффекте, я буду обращаться к собственным материалам для обсуждения некоторых идей, высказанных Б.Н. Мироновым.

В своих работах Б.Н. Миронов использует разнообразные методики и подходы. Я хотел бы всячески поддержать близкий мне когнитивистско-антропологический «уклон» работ Б.Н. Миронова. Автор справедливо полагает, что та часть реальности, которую можно структурировать и описать с помощью математических выкладок, не может быть единственным источником человеческих действий. Не менее, а может быть и более важно, что именно думает человек об окружающем мире, на каких основаниях построены эти представления и как именно они влияют на поведение людей. Кроме того, немаловажен вопрос (и лично мне он наиболее интересен), как именно механизмы модернизации отражаются в конкретных людских биографиях? Что такое модернизация на индивидуальном уровне? Как макропроцессы превращаются в отдельную человеческую жизнь? Новая книга Б.Н. Миронова дает богатый материал и прочную основу для размышлений на эту тему. Опираясь на работу Бориса Николаевича и на свои материалы одновременно, я хотел бы и уточнить собственные интерпретации, и несколько скорректировать идеи, связанные с концепцией модернизации России. Основное внимание будет уделено образовательным стратегиям, характерным для позднеимперского периода.

В отличие от Б.Н. Миронова я отдаю предпочтение не количественным, а качественным методикам. Поэтому начнем с казуса. Малоизвестный сейчас писатель Алексей Алексеевич Демидов родился в крестьянской семье в 1883 году. Согласно его автобиографии, учился в церковно-приходской школе, потом служил в помощниках у писаря, после – в конторщиках в имении графа Бобринского. После этого работал в Крестьянском банке мелким чиновником. Активно занимался самообразованием и экстерном сдал экзамен за 4 класса гимназии. В 1916 году был призван на военную службу в Петроград и там попал в главное артиллерийское управление, став, как он сам писал – «военным чиновником». В 1916 году Алексей Демидов знакомится с Горьким и начинает писать самое значительное свое произведение, роман о крестьянском детстве «Жизнь Ивана» [Антология крестьянской литературы: 325-329; Писатели. Автобиографии и портреты: 109 - 113]. С источниковедческой точки зрения следует подчеркнуть, что сам автор пытался создать из собственной автобиографии документальное повествование. При всей наивности подобного утверждения, Демидов относился к своему замыслу чрезвычайно серьезно, как к научно-этнографическому труду; вплоть до того, что когда он узнал о существовании книги О.П. Семеновой Тянь-Шанской с таким же названием и похожим сюжетом, он подверг свою книгу редактуре, т.к. по простодушным представлениям А.А. Демидова, один из основных признаков научной работы – новизна [Демидов: 3]. При этом его автобиография воспринималась как адекватное описание реалий крестьянского детства и современными автору [Рыбников 1920], и позднейшими исследователями[Задков 2005]. Однако нас интересует не столько описание крестьянской реальности, сколько взаимодействие автора и его текста. А.А. Демидов сам является продуктом социальной трансформации и вглядывается в собственное крестьянское детство с новых социальных позиций Как же выглядит крестьянская жизнь конца XIX  века глазами писателя, испытавшего модернизацию на собственном опыте? Прежде всего, А.А. Демидов будет описывать крестьянскую жизнь как жизнь грязную в самом прямом, санитарном смысле этого слова: с испражнениями животных, взятых на зиму в избу, со вшами в немытых головах и тараканами на замызганных стенах. Описания яркие и неаппетитные настолько, что читателю сразу становится понятным все отвращение автора к этой стороне своего детства. При этом автор описывает свою семью как семью зажиточную – его дядя, у которого жил маленький Ваня, мог взять (и вернуть) кредит в 100 рублей, мог за один год построить и мельницу, и каменный дом. Еще одним признаком крестьянского детства в книге было описание тяжелейшего труда – косьбы или пахоты: « … он чуть не плакал и от того, что лошадь его не слушалась, и от того, что ныли грудь, руки и спина от чирьев, растревоженных небрежными, невольными движеньями. И к обеду он так измучался и устал, что едва отпряг свою лошадь и влез на нее, чтобы уехать домой… Невозможно передать, как измучался Ванька после обеда в непосильной работе... Весь организм его ныл, и слезы сами собой катились на поворотах, когда было нужно затаскивать соху и складывать с сошников на землю. Поднять соху, как это делают взрослые, он не мог… И много горьких слез было пролито Ванькой в этом возрасте. Но не им одним. Его ровесники, попахав, тоже переменились. Что-то тяжелое отражалось на их лицах, куда-то исчезла обычная живость и веселость; как будто они узнали и хранили в тайне души что-то нехорошее, горькое, что связало им руки…» [Демидов: 175]. Да, конечно, грязь может быть интерпретирована как метафора и художественное преувеличение, равно как и страдание ребенка в страдную пору; стремление Демидова превратить роман в этнографическое описание можно счесть невыполнимым. Однако выбор образов и метафор не случаен – для «окультуренного крестьянина», проведшего много лет на конторской работе, возвращение назад, к старым нормам гигиены и работы, невозможно. Именно грязь и тяжесть работы он выбирает в качестве главных метафор крестьянской жизни; эти образы дополняются также изображением насилия и грубости в крестьянской жизни.

Я думаю, что этот и подобные ему примеры демонстрируют, что модернизация проявляется не только в виде усвоения идей или повышения доходов. Она приходит в виде рутинизированных практик, которые постепенно расширяют сферу своего воздействия, превращая в норму то, что ранее казалось экзотикой. Часто не отрефлексированное воздействие измененных структур повседневности на представление человека о мире куда более существенно, чем воздействие любого PR. Прежде всего, и это подчеркивает Б.Н. Миронов, на изменение этих структур влияла возможность сравнения наличного существования с иными возможностями; часто эти знания приходят извне. Так, в романе Демидова единственным человеком, который говорил о необходимости мытья рук, был время от времени приезжавший из города отец. Более того, модернизация проявляется в расширении перспектив и появлении новых социальных лифтов, которые позволяют избавиться от невероятно опостылевшей рутины крестьянского труда. В романе зависть главного героя к соседям вызывает вовсе не богатство – его семья богата, - а образ жизни: сыну урядника мальчик завидует не потому, что его доход выше, а потому, что его отец получает жалованье и его детям не надо вставать на пахоту. И образование – доступный социальный лифт – в этом случае выглядит как спасение: «разговоры показывали Ваньке, что есть возможность какой-то другой жизни, лучшей чем их, следует только учится и для этого не нужно быть графом или вообще барином», и когда, получив образование, герой оценивает свои перспективы, он прежде всего понимает, что не станет возвращаться к прежнему образу жизни: «остаться в деревне и проводить жизнь бок о бок с Ильичем ему уже не хотелось – страшили грязь и зловоние, беспросветное будущее, как в могиле и тяжелый труд, который Ванька не один раз придумывал переложить на машины… словом, увидев в известной доле комфорт и наслушавшись в управе, как иногда хорошо на стороне люди живут, Ваньке было тяжело погребать себя в Екатерининском» [Демидов: 171, 247]. Мы знаем, что именно образование стало социальным лифтом для самого автора романа – грамотный и прошедший через «процесс цивилизации» крестьянский подросток поступил на работу в банк и стал «офисным служащим». Сейчас, по прошествии столетия глобальных социальных изменений этот отход от «природной жизни» может и не выглядеть в глазах избалованного горожанина как социальный рост, но для самого А.А. Демидова и его современников это безусловный социальный успех, о котором следовало написать роман.

Следуя в русле рассуждений Б.Н. Миронова, следует сказать, что пример Демидова не единичен. Конечно, не все становились писателями, но отвращение к крестьянскому образу жизни приобретали многие. Это вполне подтверждается и данными обследований крестьянских детей, проведенными Н.А. Рыбниковым как в 1916, так и в конце 1920-х гг. И в 1916 г., и в 1928 г. крестьянские дети в равной степени не любят крестьянский труд. Из крестьянских детей 1928 года сельскохозяйственный труд любили только 14, 1 % опрошенных [Рыбников 1930: 22], а в 1916 году и того меньше - 11,9% [Рыбников 1916: 109].

Б.Н. Миронов справедливо отмечает рост числа учащихся и рост числа учебных заведений в империи. Но важно отметить то, что часто ускользает при количественном анализе – человеческий смысл этого роста. Модернизация как расширение возможностей и жизненных перспектив с помощью образования приходит не только к крестьянам – мы буквально повсюду можем наблюдать эти явления. Надежды на новое будущее – вот что приносит с собой образование. Незадолго до революции, в январе 1917 года тот же Н.А. Рыбников провел анкету среди школьников городских училищ города Москвы. На вопросы отвечали школьники и школьницы 11 – 12 лет, учащиеся Четвертого Андроньевского  городского женского начального училища и Четвертого Сретенского мужского городского начального училища. В анкете содержались вопросы о том, как дети представляют себе свое будущее, и о том, кто у них родители. У подавляющего большинства в основе их представлений о будущем был, если так можно выразиться, повышающий социальный тренд: сын служащего железной дороги собирался стать инженером, сын повара собирался учиться в реальном училище, сын плотника намеревается идти в торговую школу, сын дворника пойдет служить «в контору», сын другого дворника нацелился в гимназию с перспективой будущего учительства [Научный архив РАО. Ф. 47. Оп.1. Д. 1. Л. 52, 55, 58, 68] При этом многие указывают, что дальнейшее учение – это желание их родителей; дети рыночных торговок и кухарок должны быть отданы в реальное училище, а дочери кузнеца и слесаря пойдут в гимназию по решению своих отцов и матерей [Научный архив РАО. Ф.47. Оп.1. Д.1. Л. 68, 73, 79, 80, 101, 102]. Кроме того, невозможность учиться уже требовала, с точки зрения самих учащихся, какого-то обоснования (чаще всего – это необходимость зарабатывать деньги для семьи [Научный архив РАО. Ф. 47. Оп.1. Д.1. Л. 56, 61], в то время как учеба уже не требовала никаких обоснований. И те, кто должны были, по мысли своих домашних, зарабатывать деньги, находились в явном меньшинстве, по сравнению с теми, кто собирался продолжить ученье (в третьем классе сретенского училища таких было 6 к 20 из отдавших анкеты). Точно также отметим, что из примерно 50 ответивших на анкеты учеников и учениц только трое написали, что будут заниматься тем же, что и их родители. В этом смысле антропологический смысл социальной трансформации часто можно описать как обретение будущего, как изменение социального времени. Б.Н. Миронов отмечает в своей работе изменение отношений крестьянина со временем. Тот, кто нацелен на воспроизводство опыта предков, не интересуется будущим, а тот, кто получает возможность иного опыта и иных переживаний, связывает с будущим определенные надежды. Модернизационный процесс трансформирует представление о социальном времени и это представление (с необязательным прошлым и открытым будущим) становится основой построения траектории собственной судьбы [Ассман 2017]. Открытое будущее позволяет видеть себя хозяином времени и жизни. Это порождает деятеля, созидающего мир. Причем речь идет не о сознательных идейных людях, а о тех, кто воспринимает возможность выбирать будущее – в профессиональном или социальном плане –как само собой разумеющуюся, неотъемлемую часть жизни. К сожалению, мы знаем, что надеждам учеников и учениц, записанным в январе 1917 года, не суждено сбыться, но у детей из Сретенского городского училища нет никаких сомнений, что им доступно открытое будущее с перспективами социального роста.

При этом именно в сфере образования хорошо видны неочевидные опасности модернизационного процесса. Б.Н. Миронов пишет о миллионе фрустрированных рабочих, которые поставляли взрывоопасный материал для социальных конфликтов, вследствие невозможности жить нормальной семейной и сексуальной жизнью. Но отчаяние из-за невозможности воспользоваться плодами модернизации в сфере образования могло быть не менее сильным. Тот же А.А. Демидов приписывал своему герою, конторщику, попавшему на гимназический бал,  следующие мысли: «В гимназии уже много было учащейся молодежи, когда пришел туда Иван. Все чистенько одеты, лица почти у всех веселые. Гуляют попарно и группами, хохочут, отчего в зале ярко освещенном, легкий гул…. Но этот праздник болью кольнул где-то внутри Ивана: какие они все счастливые и есть отчего?! Все учатся. А как же я?» В итоге именно недостаток образования воспринимался героем как главное препятствие и к финансовому благополучию, и к личному счастью с образованной девушкой [Демидов: 300]. И, как и в предыдущем случае, нетрудно найти подтверждение тому, что герой Демидова не одинок. Вот как пишет о подобных чувствах в своем дневнике жаждавший образования ученик аптекаря из Острогожска М. Мелентьев (1882 г.р.): «Четверг 11 октября. Вчера был выходным. Пошлялся один по улицам. Знакомых никого. Жду зимы – все веселее. На коньках побегаешь. Помню прошлую осень, сколько я мучился, скучал и страдал. В гимназиях мужской и женской были частые балы и вечера. Все там, а я один на пустых улицах. Тоска и зависть ужасные. Тогда- то вот особенно гимназисты казались мне людьми необыкновенными, изысканными милостью божией… Четверг 22 ноября. Какая тоска была сегодня утром уходить из дома в аптеку. С завистью смотрел, как веселыми гурьбами шли гимназистки и гимназисты с народом от поздней обедни. Чем хуже я их!» [РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 3.  Дело 55. Л. 6, 7].

И этот разрыв в возможностях преодолевался громадными усилиями. Один из корреспондентов Н.И. Кареева так описывал свой путь к образованию: «двенадцати лет окончил двухклассное министерское училище и с тех пор живу своим горбом. Теперь мне 26 лет и я студент естественник Казанского университета. Прежде чем получить аттестат зрелости, мне пришлось побывать во всевозможных шкурах: письмоводителем у лесничего, пристава, помощником волостного писаря; позднее учителем; потом, по окончании лесной школы, живя в Томске заниматься грошовыми уроками, быть помощником лесничего, наконец землемером. Короче говоря, промотать свое здоровье, а в общем все время олицетворять птичку с длинным клювом и хвостом» [ОР ИРЛИ. Ф. 422. Д. 11. Л. 100 об - 101]. Уже не раз упомянутый А. Демидов вспоминал, что подготовка к сдаче экзаменов за 4 класс гимназии стоила ему огромного труда и потери здоровья, а на аттестат зрелости подготовиться самостоятельно сил уже не хватило [Антология крестьянской литературы… С. 327 – 328.]

Кроме того, что доступ к образовательным ресурсам был явно недостаточен и мог осознаваться как вопиющая несправедливость, еще и результат процесса образования мог быть очень травматичен. Прежде всего это было связано с огромным культурным разрывом, существовавшим между теми, кто имел доступ к образованию, и теми, кто его был лишен. В книге Б.Н. Миронова эта проблема затрагивается только в аспекте взаимонепонимания социальных слоев, но следует учитывать, что в Российской империи начала XX века огромное количество учащихся оказывались первыми в семье, получающими систематическое начальное или среднее образование. Образовавшийся культурный разрыв между родителями и детьми часто порождал внутрисемейный межпоколенческий конфликт.

Сама мысль о том, что происхождение может быть препятствием к образованию, представляется нам кощунственной и воскрешает в памяти так называемый «циркуляр о кухаркиных детях». Любые разговоры о том, что для представителей низших классов должно быть иное образование, кажутся нам ухищрением власть имущих для сохранения собственных привилегий. Но глядя на проблему глазами некоторых современников, мы понимаем, что у этих идей могли быть не только политические основания — контраст между образованными детьми и их необразованными родителями действительно мог быть очень травмоопасным, причем речь не обязательно шла о среднем образовании. Дела о самоубийствах учащихся, сохранившиеся в РГИА, в фонде Министерства Народного просвещения, дают массу примеров подобных конфликтов.

Вот пример. Харьковский учебный округ, ученик Пензенского городского четырехклассного училища Павел Дубовлин, 17 лет. Согласно донесениям директора училища и попечителя округа у Дубовлина были постоянные трения с отцом, не терпевшим возражений, обладавшим характером властным и деспотичным. Мельник по роду занятий, отец часто ругал и бил сына, считая, что обучение и чтение книг отвлекает его от работ по хозяйству, и специально заставлял его таскать мешки с мукой, чтобы он понимал, в чем настоящее дело. После одной из ссор (кстати, по поводу кандидатов в выборщики для избрания членов Государственной думы) Павел назвал отца глупцом, был в очередной раз побит — и в этот же день покончил с собой. Причины самоубийства были квалифицированы как «семейные» [РГИА. Ф. 733. Оп. 199. Д. 105. Л. 46–47, 67] Естественно, что и получение среднего образования могло приводить к резким конфликтам: так, в 1907 г. в городе Болхове (Орловская губерния) отравилась карболовой кислотой ученица прогимназии Мария Шестакова, четырнадцати лет. Ее семейное положение описывалось как тяжелое (отец безработный, брат — алкоголик, и в довершение всего мать в этот момент болела тифом). Сама ситуация, приведшая к самоубийству, выглядит так: отец приказал девочке сделать что‑то по хозяйству, та отказалась, мотивируя это тем, что ей еще нужно учить уроки. Отец ударил ее «по физиономии». «Это не жизнь, а каторга», — закричала вышедшая из терпенья девочка и тут же нашла в стакане, приготовленном для дезинфекции, карболовую кислоту и выпила. Комментируя ситуацию, председатель педагогического совета прогимназии указывал на то, что весь тон учебного заведения, в котором обучалась несчастная, резко контрастировал с «болховским домостроевским укладом жизни»: «С одной стороны, „прогимназия“, „среднее учебное заведение“, „будущие учительницы“, „иностранные языки“, обращение на „Вы“ и действительно гуманное отношение к детям, а с другой — чистка коровников, мордобитие, сквернословие (историческая особенность болховитян) и тому подобное». Да и реакция местного населения была любопытной: «Пока не было прогимназии, все было тихо, а теперь собственной дочери морду начистить нельзя» [РГИА. Ф. 733. Оп. 199. Д. 106. Л. 134–135, 294–299]. Девочка оказалась в тяжелейшем положении — на перекрестке культурных сред. По мысли комментатора, контраст оказался слишком велик, смертельно велик для этой девочки. Вообще, как доказывал автор донесения, для города Болхова прогимназии слишком много — для культурного уровня болховитян достаточно было бы открыть городское училище, однако на него денег не дадут, а на прогимназию, хоть она и дороже, дадут, поскольку наличие среднеучебного заведения «удовлетворяет тщеславие зажиточных горожан».

Этот контраст проявлялся не только в виде конфликтов с рукоприкладством. Наличие этого контраста — между низким положением семьи и процессом получения среднего образования с его перспективами новых возможностей — было очевидно и для современников, и для самих учеников. Сами дети могли тяготиться подобным контрастом, тем более, когда он был чрезмерно велик. Случай, о котором далее пойдет речь, аккумулирует в себе много жизненных трагедий одного человека и не может быть сведен только к контрасту между образом жизни родителя и ребенка, но именно в этом случае контраст выступает наиболее резко.

В Лубне повесилась шестнадцатилетняя Викентия Сыкачева. К сожалению, девочку нашли поздно и спасти ее не удалось. О ней в отчете было написано, что ее «тяготило и раздражало сознание своей заурядности. Отличаясь прекрасными способностями, переходя из класса в класс с наградами, Сыкачева была все‑таки недовольна собой и считала себя натурой малоодаренной. Вообще она относилась к себе слишком строго и преувеличивала свои нравственные и умственные недостатки». Кроме высокой успеваемости, Викентия увлеченно читала — в одном из  писем она писала, что с книгами «в свои 17 лет она успела пережить то, что другие переживают в 40». Девушка очень хотела стать актрисой, мечтала о поступлении на сцену.

Однако, кроме всего прочего, ей еще был поставлен диагноз — эпилепсия (я сознательно не буду уделять внимание медицинским аспектам казуса), что, как считала Викентия, полностью закрывало дорогу к карьере артистки. В предсмертном письме она написала следующее: «Когда‑то я думала, что кому‑нибудь пользу принесу, что у меня есть что‑то выдающееся. Напрасно, ничего особенного нет и я должна буду тянуть канитель, как и все люди, а я этого не могу. Как я страдала, как я- то боролась, сознавая свою посредственность… Утешьте маму и убедите ее, что иметь такую дочку грешно. С искалеченной душой, с испорченной натурой, быть может я дала бы жизнь поколению психопатов и т. д.» И далее: «Прочтите маме то, что я напишу»: «Мамо. Чи я тобе не казала, що рано, чи пизно це буде. И не лучше тоби це, що мене нема. Меньше грошей пиде тих, що в теби нема, и нихто тебе не буде грызты. Забудь мене. Пыдь в деревню… Прощай мамо, не помынай лыхом…»

Из доклада, отправленного в министерство, выясняется, что Викентия была внебрачной дочерью кухарки, жила с матерью на кухне и спала с ней в одной постели. Заработная плата матери была 2 рубля 50 копеек в месяц. Были ли у этой зарплаты какие‑то дополнительные условия вроде дарового жилья и еды или что‑то напутал автор документа, неизвестно, но сумма вызвала недоумение даже в министерстве и чиновничий карандаш поставил напротив этих цифр доклада знак вопроса.

В отчете гимназии указывалось, что жизнь в кухне чрезвычайно ее тяготила и контраст между мечтами и действительностью был слишком велик. «Глубина этих переживаний еще увеличивалась от контраста домашней бедной обстановки с настойчивыми грезами Викентии о служении искусству и поступлении на сцену. Но этим грезам и мечтам был положен окончательный предел безотрадной действительностью» [РГИА. Ф. 733. Оп. 199. Д. 185. Л. 249–262]. Нельзя не обратить внимание на то, что мать гимназистки — безграмотная крестьянка, которая даже не говорила как следует по‑русски и Викентия переключается с одного языка на другой не только с точки зрения лексики, но и с точки зрения дискурса — в первой части предсмертного письма, адресованного, видимо, грамотному и образованному человеку, обоснованием причин служит потеря смысла существования и сознание собственной заурядности, а в аргументах для матери материальный аспект и мотив греха.

В определенном смысле следует согласиться и с чиновниками учебных заведений, и с теоретиками модернизации – контраст между надеждами, порожденными перспективами меняющегося общества, и реальностью, окружающей учащихся, мог быть слишком велик, порождая конфликты как внутри семьи, так и внутри отдельной личности. При этом отыграть ситуацию назад нельзя, изменить что-либо уже невозможно: так, когда один из крестьян просил не исключать его сына из реального училища, он мотивировал это тем, что сын не приучен к физическому труду и не сможет жить в деревне [РГИА. Ф. 733. Оп. 165. Д. 250. Л. 164.]. Также и начавший размышлять об устройстве мира, начитавшись В. Бёльше, Макса Штирнера, Ч. Дарвина, пережил большое потрясение и перестал верить в Бога наш проводник в мир модернизации – крестьянский сын А.А. Демидов: «Перестав совершенно верить в бога, я испытал горечь отчаяния от пустоты душевной. Как мне хотелось вернуть свое неведение! Но, увы, этого нельзя было сделать. […] Был момент, когда я проклинал книги, хотя уже и ценил их, как источник знания…» [Писатели. Автобиографии…: 111] Ни неведение, ни гигиенические привычки, ни навыки жизни уже практически невозможно было вернуть – и эти внутренние конфликты носили, безусловно, массовый характер. Во всяком случае, именно крестьянские дети дали основной прирост количества самоубийств во время так называемой эпидемии самоубийств 1907 – 1913 гг. [Лярский 2017: 365-366].

Как видно из этих рассуждений, я поддерживаю тезис Б.Н. Миронова о травматичности модернизации и неоднозначной оценки ее последствий. Она не убирает, а обостряет и усиливает архаичные элементы жизни, иногда придает им новый импульс, и только при подобном усилении архаика проявляется, становится не само собой разумеющейся и может быть преодолена. Например, именно индустриальное развитие продемонстрировало несправедливость низкого статуса женщины и ребенка — через его использование в жестокой эксплуатации. Традиционная культура не видела в таком положении дел ничего особенного, и только фабричная жизнь показала, какую опасность может нести в себе низкий статус. Или религиозный фундаментализм, не представляя собой ничего нового, являет свою бесчеловечность с особой силой в эпоху Интернета и автоматического оружия и навязывает другому миру настоящую войну. Позитивистская наука подбирала аргументы для обоснования христианской морали и т.д. При этом следует обратить внимание на то, что социальная среда производит отбор, усиливая или приглушая те или иные трансформационные процессы в зависимости от их востребованности. История с автоматами, попавшими в руки воинственных племен Вьетнама, прекрасный тому пример: из спорадических контактов с западной цивилизацией горцы заимствовали самое, по их мнению, необходимое.

С этой точки зрения демографическая трансформация России, о которой так уместно пишет Б.Н. Миронов, представляется мне менее сознательным и более стихийным явлением, чем это представлено в книге. Мужчины и женщины начинают ограничивать рождаемость не потому, что они станут более рациональны и, как пишет Б.Н. Миронов, способными «к самосознанию и самоанализу, к адекватной оценке своих личных интересов и мотивов поведения», чувствующими себя «субъектом своих действий» и воспринимающими «окружающую среду как объект воздействия». Я же уверен, что речь должна идти не о сознательности человека, а о доступности блага, о простоте и удобстве в использовании. Модернизация, еще раз повторюсь, в большинстве случаев входит в жизнь обычного человека не через сознательность, а через повседневность, не через вспышки революций, а через рутину ежедневных повторений. Потребность в ограничении рождаемости к концу XIX века сформировалась уже во всех слоях населения, и как только появилась возможность эту потребность реализовать – она была реализована. Эту потребность не раз отмечали исследователи и ее же очень хорошо демонстрируют материалы автобиографий представителей разных слоев населения, собранные Н.А. Рыбниковым в 1920-х гг. Так, крестьянка, родившаяся в начале века, вспоминала (орфография  и пунктуация оригинала сохранены): ««вообще унас мама неразбиралась сребенком всегда кричала и била постояно поголове иличто станеш просить или говорить все летели колотушки а небыло разеснения и также и ласковова привета чтоббы хорошее отношение все как бутобы сердица говорит…и часто мама  паминала когда осердица закричит да надавало вас араву нет вам пропасти както убогатых помирают дети а вас некуда недевает» [Научный архив РАО ф. 47 оп.1. д. 23. л.138.] Похожие настроения наложили отпечаток на воспоминания женщины из ремесленной среды: «Нас было 5 человек… Отец бросил мать… Мы бедствовали, живя у бабушки. Я понимала все это. Я видела и испытала бедность. Вдруг родился еще братец. Приходит бледная, исхудалая мать из приюта, неся братца. У меня это не вызвало никакой радости. Как, почему, зачем, когда мы бедны, мать еще родила? Братец кричал, а я негодовала и раздражалась от этого плача еще больше. Я всю вину сваливала на мать, а не на отца… …мать делает что-то нехорошее, недозволенное, нечестное. Говорит, что есть нечего, а сама родит. Значит, она нас не любит, а делает что-то ради удовольствия. После этого я перестала уважать мать и ненавижу и братца и новорожденных детей…»[ Научный архив РАО ф. 47 оп.1. д. 23. л. 50] Нам ничего не известно о том, как повлиял опыт жизни в многодетных семьях на репродуктивные практики этих конкретных женщин, но общая тенденция, очерченная Б.Н. Мироновым, демонстрирует снижение рождаемости.

И последнее. Работа Б.Н. Миронова убедительно связывает процесс модернизации дореволюционной России и постреволюционную трансформацию. Я по-прежнему думаю, что Борис Николаевич преувеличивает роль PR в развитии революции[1], но преемственность модернизационного процесса налицо. И это сыграет свою роль в поддержке революционных преобразований. Речь идет не только об уничтожении таких заметных явлений, как сословное неравноправие или монархическое правление. Любой «старый режим», «старый порядок» накапливает осадочные породы в виде массы мелких неудобств, конечно, исторически сложившихся, но сложившихся в запутанный и осложняющий повседневную жизнь лабиринт препятствий на пути к желанной цели. Революции подготавливаются не только пропагандой и интригами, не только военными катастрофами, но и набором мелких несправедливостей, накоплением массы неурядиц – например, невозможностью  получить образование из-за рождения в неподходящей среде. Очевидно, что реформа, открывшая широкий доступ к среднему и высшему образованию, создала большевикам если не большое количество сторонников, то большое количество одобрительно относящихся к новой власти людей в городах, например, из числа тех, которые не могли добиться «аттестата зрелости» в силу финансовых или социальных причин. Но не менее важно и то, что дореволюционный старт подготовил кадры для будущей советской модернизации. Приведу еще один пример. Выше цитировался отрывок из воспоминаний безграмотной крестьянки. Вот что она писала о собственном образовании (сохраняется правописание оригинала): «Когда меня отдали вшколу 8 л поучица непришлось изанедостатка было все нехватка а посмотриш вучилищ и училище все както сибя чувствуеш отсталой среди учениц чуть все нехватка первое нужен грифель попросиш денек умамы то уней нет начинает кричать где я тебе взела воровать штоли прикажеш итак остаюсь обиженой все желание отпадывает училась одну только зимуи завсю зиму ненаодну тетрадь мне мама не давала. Когда учительница зделает тетради и просит принести денек по 2 к придеш мама дай денек натетрать она опять закричит незнаеш куда дватся и наговорит все и так прйдеш вучилище боися учительницы както сибя щитаеш всегда отсталой … так зиму проучилась и больше непришлось…» [Научный архив РАО. Ф. 47. Оп.1. Д. 23. Л. 146]. И в той же папке с воспоминаниями хранится еще одна автобиография крестьянской девочки, чья жизнь была не менее тяжелой, но образовательная стратегия семьи была иной (что заметно и по орфографии): ««Нимало было труда с тем, чтобы поступить в школу. Моя мама понимала так, что выучившись грамоте крестьянская девушка должна годиться только читать покойникам. Но не так понимал мой отец. Он всеми силами старался чтоб мы были грамотными и я проучившись три года сдала экзамен. За что получила свидетельство» [ Научный архив РАО ф. 47 оп.1. д. 23. Л 154 об]. И судьба этих крестьянок в новой России 1920-х годов сложилась в соответствии с уровнем образования, полученного в дореволюционной России – первая была чернорабочей, а вторая, чьи родители более ответственно подошли к делу образования, стала начальницей бригады. То же можно сказать и о человеке, с биографии которого я начал свой небольшой комментарий, об Алексее Демидове. Как бы мы не относились к кошмарам советского строительства, следует признать, что со стороны тех, кому новая власть дала возможности социального роста через образование и карьеру, многократно усилив доступность и открытость этих социальных лифтов, она, эта власть, пользовалась поддержкой. По крайней мере, А.А. Демидов, как и его герой в продолжении романа, искренне поддерживал новую власть именно за ее цивилизаторский подход. Но старт в этом «движении вверх» дала ему именно дореволюционная Россия.

 

Список литературы:

Антология крестьянской литературы послеоктябрьской эпохи. М.-Л. 1931

Ассман А. Распалась связь времен? Взлет и падение темпорального режима модерна. М.: НЛО. 2017

Демидов А. Жизнь Ивана М. 1923. 1-е изд.

Задков, Ю. Трилогия А. А. Демидова «Вихрь», «Жизнь Ивана», «Село Екатерининское» — ценный источник по истории русской провинции // Провинция в контексте истории и литературы : материалы I Крапивенской краеведческой конференции.— Тула, 2005.— С. 137—145

Лярский А.Б. «Простите, дорогие папа и мама» : родители, дети и борьба с подростковыми самоубийствами в России конца XIX – начала ХХ века — СПб. : Крига, Победа, 2017

Писатели. Автобиографии и портреты современных русских прозаиков. М. 1928

Рыбников Н.А. Деревенский школьник и его идеалы. Очерки по психологии школьного возраста. М. 1916.

Рыбников Н.А. Крестьянский ребенок. М. 1930

 

Лярский Александр Борисович кандидат исторических наук,  Высшая школа печати и медиатехнологий Санкт-Петербургского государственного университета промышленных технологий и дизайна. (ВШПМ СПбГУПТД).

 

[1] Тезис о том, что особенности мышления крестьян делали их особенно подверженными влиянию пропаганды, представляется весьма спорным (если не считать декрет о земле только пропагандой). С одной стороны, весь опыт европейской колонизации говорит о том, что никакая пропаганда не способна переломить влияние традиционной культуры, если она не сопровождается наглядной демонстрацией силы (тем самым предотвращая откат в традицию при первой возможности) или, что более эффективно, постепенным воздействием экономических и технологических преимуществ. С другой стороны, события последнего столетия (и последнего десятилетия в особенности) показали, что никакое высшее образование не является панацеей от воздействия PR, скорее наоборот.

327

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь