Моника Палмбергер: «Практики “пересечения границ” и проявления солидарности существовали до, во время и после войны»

Рубрика: Проблемы национальной памяти.

Ландшафты памяти в (пост)Югославии.

 

Редакторы раздела - Милица Попович (Центр международных исследований Института политологии (Париж) и Университет Любляны) и Наталия Майсова (Университет Любляны и Католический университет в Лувене, Бельгия).

 

Государство Югославия существовало дважды - как монархия и как социалистическая республика. В регионе переплелись различные исторические и религиозные традиции и государственные режимы – это породило множество несходных политических образований и, соответственно, множество политических и национальных/этнических идентичностей. В период социализма в Югославии была осуществлена радикальная модернизация, приведшая к беспрецедентному развитию страны. Распад социалистической республик, начался в ходе кризиса 1980-х и продолжился во время войн 1990-х. В январе 1992 Социалистическая Федеративная Республика Югославия прекратила существовать. Гибель югославского государства не означает, что югославская идея или югославская память окончательно исчезли. В эпоху,  отмеченную «политическим злоупотреблением властью и в величайшей степени несправедливыми процессами приватизации» (Dolenec 2013: 7), каждое из семи государственных образований (Босния и Герцеговина, Северная Македония, Сербия, Словения, Хорватия, Черногория и Косово[1], возникших на обломках Югославии, обнаруживает особый ландшафт памяти, изобилующий внутренними сражениями, в ходе которых позиции сторон иногда сближаются, а иногда расходятся, в результате чего формируется сложная сеть внутри-югославской памяти.

 

Согласно наблюдению Кэтрин Бэйкер о том, что «национализм был инструментом, а не причиной» (Baker 2015: 129), (пост)югославская память продолжает вести диалог, преодолевая границы (пост)югославских государств. Хотя в этой серии интервью авторы исходят из перспективы отдельных республик, это ни в коем случае не означает нашего согласия с тем, что (пост)югославская память больше не работает в качестве одного из «узлов памяти» (nœuds de mémoire, Rothberg 2009) и не производит новые солидарности, а также новые возможности для мысли и действия.

 

Перед вами очередное интервью с ведущими исследователями памяти, в каждом из которых обсуждается политика памяти в одной из (пост)югославских республик. По мере подготовки они будут публиковаться на сайте журнала «Историческая экспертиза». В печатной версии журнала они будут собраны вместе в качестве отдельного раздела, что позволит представить всеобъемлющий обзор современного состояния ландшафтов (пост)югославской памяти.

 

М.П. и Н.М.

 

 

  1. Республика Босния и Герцеговина – город Мостар.

 

Интервью с доктором Моникой Палмбергер (Monika Palmberger), стипендиатом программы Элизе Рихтер, Департамент социальной и культурной антропологии Венского университета.

 

Вопросы и Введение Милицы Попович.

Париж – Вена, 1.08.2020

 

Abstract: Monika Palmberger: “There are practices of ‘border crossing’ and acts of solidarities before, during and after the war”. As Bosnia and Herzegovina remains a country institutionally-divided on an ethno-national basis between its three consitutuent peoples – Bosniaks, Croats and Serbs, top-down memory politics encourage these divisions. Using the still divided city of Mostar as an example, Dr. Monika Palmberger gives insight into the discursive tactics opposing hegemonic memory narratives, through a generational approach and focusing on the generation of the Last Yugoslavs, thus underlining the importance of studying the integrative potential of positive memories of the pre-war period.

Key words: memory politics; generations; Yugonostalgia; divided cities; ethnic divisions

 

Резюме: Поскольку Босния и Герцеговина остается страной, разделенной по этнонациональному признаку между тремя народами – босняками[2], хорватами и сербами, политика памяти «сверху» содействует этому разделению.  Доктор Моника Палмбергер рассматривает все еще разделенный город Мостар как пример дискурсивных тактик, которые противостоят господствующим нарративам памяти. Для этого она использует поколенческий подход и уделяет особое внимание памяти поколения «последних югославов», подчеркивая тем самым важную роль исследований, нацеленных на выявление объединительного потенциала позитивной памяти о довоенном периоде.

Ключевые слова: политика памяти, поколения, «югоностальгия», разделенные города, этническое разделение.

 

 

Не многие государства разделены в той же степени, что Босния и Герцеговина – страна разобщенных людей и разделенных городов. В 1991 в процессе изменений всего югославского общества были приняты поправки Конституции, согласно которым эта югославская республика объявлялась плюралистической демократией с рыночночной экономикой. 20 декабря того же года Босния и Герцеговина объявила о независимости от социалистической Югославии. В 1992 она была признана мировым сообществом в качестве суверенного государства. В этом же году началась война, длившаяся три года. Дейтонское мирное соглашение, подписанное в Париже 14 декабря 1995, положило конец войне и установило новые конституционные рамки. Сегодня Босния и Герцеговина состоит из двух основных образований – Республики Сербской, с преимущественно сербским населением и Федерации Боснии и Герцеговины, разделенной на десять кантонов, где босняки и хорваты составляют большинство. Кроме того, существует незавимый округ Брчко, находящийся под международным управлением. Сложное устройство боснийской государственности, до сих пор находящейся в зависимости от внешних сил, воспринимается как серьезное, порой даже непреодолимое, препятствие для развития страны.

Три государствообразующих народа – босняки, хорваты и сербы – представлены тремя господствующими партиями, образованными по этническому признаку. Вопреки решению Европейского суда по правам человека относительно дела Сейдич-Финци  (Sejdić-Finci)[3], все остальные этнические общины в стране подвергаются дискриминации в качестве «Других». Политические партии за редкими исключениями представляют «главные этнические группы, подчеркивая свою ответственность только перед членами своего этноса, а не перед всеми гражданами страны» (Kapidžić 2020: 82). Такая политическая среда, в которой преобладают националистические дискурсы, создала партийные подсистемы, выстроенные по этническому принципу. Поэтому голосование за представителей другого этноса (cross-ethnic voting) невозможно даже вообразить (Kapidžić 2017). В ситуации когда 60% молодых людей остаются безработными (Turčilo et al. 2019: 11), этническое разделение общественного организма и этнически ориентированная партийная политика «просачиваются» в политику памяти.

По справедливому утверждению Никласа Молла (Nicolas Moll) ландшафт памяти Боснии и Герцеговины характеризуется «фрагментацией, сосуществованием и соревнованием различных нарративов и политик памяти» (Moll 2013: 911). Каждый из трех государствообразующих народов создает свою политику памяти, в независимости от того о каких исторических событиях идет речь: о средневековой Боснии, либо о войне 1990-х. Повествование о государственном континуитете ведется с разных «укрепленных позиций» (anchoring points), антифашистская традиция Второй мировой войны «этнизируется» и присваивается, общегосударственный нарратив отсутствует.

Город Мостар является центром одного из десяти кантонов Федерации Боснии и Герцеговины. Он считался одним из наиболее полиэтничных городов социалистической Югославии. После войны город остается строго разделенным по этническим линиям. Граница между общинами босняков и хорватов проходит по реке Неретве, ставшей границей между двумя господствующими политиками памяти. Этно-националистические нарративы памяти носят конфликтный и антиюголавский характер. Последний инцидент – разрушение надгробных памятников Мемориального кладбища партизанам произошел в Мостаре в апреле 2020. Даже режим изоляции, установленный в связи эпидемией Ковид-19, не остановил войны памяти[4]. Фашистские граффити и разрушение памятников событиям Второй мировой войны – не редкость для постсоциалистического времени и пространства. При этом идет процесс реабилитации так называемого Независимого хорватского государства, улицы в западной (хорватской) части Мостара переименовываются в честь лидеров режима усташей[5] (Moll 2013: 920).   

Попытка создать универсальный символ, а именно установка в 2005 памятника Брюсу Ли, указывающему рукой на линию разделяющую город, не увенчалась успехом. Монумент был вскоре разрушен и с тех пор не восстановлен (Moll 2013: 925). Тем не менее, остается надежда, что, вопреки разделяющим нарративам, совместными усилиями удастся создать мнемоническую солидарность.

В данном интервью доктор Моника Палмбергер представляет свой взгляд на происхождение и смысл вышеобозначенных проблем, прежде всего, применительно к Мостару. Палмбергер получила степень доктора Оксфордского университета за работу, основанную на долгосрочных полевых исследованиях памяти и поколенческой проблематики не только в послевоенном Мостаре, но и в Боснии и Герцеговине в целом. В настоящее время она является стипендиантом фонда Элизе Рихтер в Венском университете и научным сотрудником в Центре исследований межкультурных связей, миграций и меньшинств в университете Лёвена (Бельгия). Она является главным исследователем (principal investigator) в «Многофункциональном центре заботы и обучения мигрантов информационным и коммуникационным технологиям (REFUGEeICT – Multi-local Care and the Use of Information and Communication Technologies Among Refugees), проекте поддержанном Австрийским научным фондом  (FWF). Ранее доктор Палмбергер была стипендиантом фонда Герты Фирнберг (Hertha Firnberg Fellow) и главным исследователем проекта «Расставляя памяти по местам: пожилые трудовые мигранты в Вене» (Placing Memories: Ageing Labour Migrants in Vienna) также поддержанном Австрийским научным фондом; научным исследователем Института по изучению религиозного и этнического разнообразия в Гёттингене при Обществе Макса Планка; а также приглашенным профессором в Центре исследований межкультурных связей, миграций и меньшинств в университете Лёвена.

Исследования Палмбергер опубликованы во многих международных рецензируемых журналах: Journal of Ethnic and Migration StudiesInternational Journal of Comparative Sociology, Space and Polity, Identities and Focaal. Кроме того, она является автором и соредактором следующих книг: How Generations Remember: Conflicting Histories and Shared Memories in Post-War Bosnia and Herzegovina (Palgrave Macmillan, 2016), Memories on the Move: Experiencing Mobility, Rethinking the Past (Palgrave Macmillan, 2016, with Jelena Tosic), and Care Across Distance: Ethnographic Explorations of Aging and Migration (Berghahn, 2018, with Azra Hromadzic). 

 

 

  1. В вашей книге “How Generations Remember: Conflicting Histories and Shared Memories in Post-War Bosnia and Herzegovina” (Как поколения помнят: Конфликтующие истории и общие памяти в послевоенной Боснии и Герцеговине), вышедшей в издательстве Палгрэйв Макмиллан в 2016, вы используете поколенческий подход к обсуждению стратегий и тактик памяти, которые вы понимаете в духе Мишеля де Серто как индивидуальные усилия жителей разделенного города Мостар придать смысл своим идентификациям и повествованиям. В своей работе вы доказываете, что память невозможно свести к процессам, идущим сверху вниз. Как бы вы описали нарративы индивидуальной и коллективной памяти в сегодняшней Боснии и Герцеговине? Как они взаимодействуют и каков вклад индивидов в «ткание» публичных нарративов памяти? Конфликтуют ли личные памяти о социалистической Югославии с государственной политикой памяти?

Большинство научных и медиа дискуссий по поводу памяти в государствах-наследниках Югославии сосредоточены на том, что мы называем «публичной памятью», которая активно пропагандируется в том числе политиками, журналистами и историками. Поэтому многообразие индивидуальных позиций по отношению к прошлому исследовано в незначительной мере. Этот односторонний взгляд рисует картину политики памяти как процесс, идущий сверху вниз. В процессе полевых исследований в Мостаре я заметила, что люди не просто противостоят изменениям политического контекста и политики памяти, но они таким образом стремятся согласовать их со своим личным опытом прошлого. Поэтому их реконструкции прошлого более изменчивы, чем созданные профессионалами, пишушими официальную национальную историю. Для того, чтобы «уловить» эти нюансы я применила к своей работе различия между стратегией и тактикой, предложенные Мишелем де Серто  (de Certeau, 1984). Я показываю какие дискурсивные стратегии применяются теми, кто объявляют себя представителями нации, чтобы проповедывать «правильную» (легитимную) версию национальной истории. Дискурсивные тактики используются индивидами, чтобы создать собственное пространство в поле власти. В конечном счете индивидуальные памяти должны оставаться более гибкими, чем публичные нарративы прошлого. Тогда как последние являются стратегическими, то первые могут быть описаны как ориентированные на конкретные задачи (target-seeking). Это прекрасно видно в случае памяти о социалистической Югославии. Персональные памяти намного более двусмысленны и порой конфликтуют с публичными нарративами социалистической Югославии. Поэтому, отвечая на ваш вопрос, да – персональные памяти о социалистической Югославии временами конфликтуют с государственной политикой памяти. Это особенно справедливо для поколения, которое я именую «последние югославы».

В ходе полевых исследований в Мостаре (2005–2008) я поняла, что «последние югославы» – это поколение, которое обнаруживает, что находится в промежуточном положении между старыми и новыми политическими воззрениями, и которое весьма своеобразно действует, когда сталкивается с противоречиями по поводу собственного прошлого и прошлого родных городов. Так война 1992–1995 всеми моими респондентами воспринималась как биографический разрыв, но данное поколение ощущало этот разрыв в гораздо большей мере (Palmberger 2013b). Сравнивая «первых югославов», переживших Вторую мировую войну и трудности послевоенного периода, и «постюгославов», которые были детьми во время войн 1990-х и не обладали личным опытом жизни в Югославии, с «последними югославами», необходимо сказать, что это поколение выросло в сравнительно стабильных условиях. Когда началась война «последние югославы» либо уже обладали собственным жильем и делали карьеры, либо были на пороге этого. Реальные жизненные ситуации в которых представители этого поколения находились к началу войны, играют ключевую роль в понимании их дискурсивных тактик. Война и кардинальные социальные преобразования сыграли рещающую роль в биографиях представителей всех проколений, но «последние югославы» рассматривали эти события как глубочайший перелом их жизней. 

Тактики этого поколения переключаются между двумя дискурсами: первый – яркие позитивные воспоминания о жизни в Югославии, второй – защита того пути «развития нации», который привел к разделению Мостара. Разрыв, причиненный войной и концом социалистической Югославии, не только разделил жизни «последних югославов» на до и после войны, но и проник в совокупность их нарративов, спецификой которых является недостаток убежденности (lack of conclusiveness).

Интересный вопрос: как интегрировать хорошие памяти о (довоенном) прошлом с памятями о конфликтах и войне? Это тот вопрос, с которым наверняка сталкиваются все люди, живущие в Боснии и Герцеговины. Иногда они приходят к выводу, что не могут доверять собственной памяти об югославском прошлом. Таков случай молодой женщины из Мостара, которая недвусмысленно охарактеризовала себя как хорватку, изучавшую хорватский язык в университете, расположенном в хорватской части города. Ее детство пришлось на последние годы Югославии. Этот период жизни она вспоминала с заметной ностальгией. В центре ее памяти были многоквартирный дом, где она выросла, и добрососедские отношения жильцов (komšiluk). Соседи различного этнического происхождения жили дружно, ходили друг к другу в гости, а их дети играли вместе. Эти воспоминания были не только дороги ей, но и представляли вызов. Время от времени она переставала доверять собственной памяти и начинала думать, что взрослые только притворялись друзьями и лишь дети дружили искренне, поскольку не знали о своих этнических различиях.

Публичное выражение ностальгических чувств по поводу Югославии можно также увидеть в дискуссиях по переименованию улиц. Так жители Сараево активно протестовали против переименования улицы Маршала Тито в честь первого президента Боснии и Герцеговины Алии Изитбеговича. Это один из случаев когда решение культурных, академических и политических элит отностельного того, что надо вспоминать публично, а поводу чего следует хранить молчание не нашло отклика у значительной части жителей Сараево (Palmberger 2018).  

 

  1. Каким образом, если перейти на локальный уровень, различные нарративы памяти взаимодействуют в разделенных городах? Вы исследовали практики по созданию городских «мест памяти». Как вы считаете, они усиливают или ослабляют разделение городов по этническому принципу?

Для ответа мне необходимо вернуться к молодой хорватке, о которой я уже говорила. Она и другая молодая женщина, которая определяла себя в качестве боснячки, часто навещали меня. Однажды, когда мы втроем встретились у меня дома боснячка соблюдала пост, так как было время Рамадана. Хорватка не знала об этом и спросила вторую мою гостью почему она не хочет отведать с нами кофе с тортом. Когда она узнала причину, наступила неловкая тишина. Потом они прервали молчание и начали делиться детскими воспоминаниями об Югославии, о том какие сладости им тогда нравились и с каким восторгом они вступали в ряды юных пионеров Тито. Это был не единственный случай из моего опыта, когда общая память об Югославии помогала преодолеть нынешние этно-национальные расхождения (Palmberger 2008).  

Надо сказать, что в городе существует всего несколько мест, где босняки и хорваты могут встречаться и еще меньше, где они могут обмениваться различными точками зрения по поводу опыта прошлого. Босняки и хорваты обучаются раздельно по различным школьным и университетским программам. Им предлагаются противостоящие нарративы истории их родных мест, особенно повествования о Второй мировой войне, об Югославии эпохи Тито и о войне 1990-х. Существуют инициативы по созданию учебников, представляющих разные точки зрения. Есть несколько публичных мест, которые позиционируются как места для встреч всех горожан Мостара, но это большая редкость. 

Тем не менее, не стоит недооценивать силу позитивных памятей о довоенном периоде. Мои работы демонстрируют, что позитивные памяти о довоенных межэтнических отношениях обладают мощным интеграционным потенциалом. Я имею в виду не только физическое пересечение границ, но и более метафорические значения, например вопрошание по поводу «примата» национальной идентификации. Подобные акты пересечения границ в столь значительной мере опираются на позитивные памяти о довоенных межэтнических отношениях, что в послевоенные годы их постоянно воскрешают, с целью восстановить эти отношения. Моя работа содержит предложения по усилению интегративного потенциала таких памятей. Для этого требуется уделять им большее внимание, рассматривая их не только как правдивую и ценную интерпретацию прошлого, но и как часть местного наследия, обладающую объединительным потенциалом (Palmberger 2013a).

 

  1. Как различаются реакции основных религиозно-этнических общин Боснии и Герцеговины на события Второй мировой войны и создание социалистической Югославии?

Господствующий дискурс босняков – представление себя в качестве жертв – прежде всего связан с событиями 1992–1995, а потом уже с периодом Второй мировой войны. Господствующий дискурс хорватов сосредоточен в первую очередь на памяти о титовском периоде подавлении, как хорватской нации, так и католической религии, а также на памяти о многовековой борьбе хорватов за национальное освобождение. На мой взгляд боснийский и хорватский дискурсы концентрируются на разных исторических периодах.

В господствующем боснийском дискурсе война 1990-х представлена исключительно как время страданий мирных жертв. В этом нарративе хорваты и сербы воспринимаются как угроза боснийской нации, так как два этих народа отрицают право босняков на государственную независимость. Себя же босняки избражают как нацию, которая уважает права других народов. Необходимо отметить, что Вторая мировая война рассматривается, в том числе и в школьных учебниках, в «связке» с недавней войной. Авторы учебников внушают, что война 1990-х может быть объяснена и может быть даже была предвосхищена событиями прошлого, а именно длящейся десятилетиями, если не столетиями, враждебностью хорватов и сербов по отношению к боснякам.

В господствующем хорватском нарративе социалитическая Югославия представлена как темное прошлое, которое было необходимо преодолеть в целях национального освобождения. Эпоха Тито выступает как время подавления хорватской нации, а война 1990-х – как время окончательного освобождения. Этот нарратив не принимает во внимание участие хорватов в соцалистическом проекте Тито. Война за независимость 1991–1995 (domovinski rat), согласно данному нарративу, принесла освобождение. При этом полная независимость была достигнута только хорватами Хорватии, но не хорватами, проживающими в Боснии и Герцеговине. В дискурсе освободительной борьбы хорватской нации преступления так называемого Независимого хорватского государства в годы Второй мировой войны замалчиваются или им отводится незначительная роль.

 

  1. В чем, по вашему мнению, состоит специфика памяти Боснии и Герцеговины?

Из-за войны мы как-то забыли, что народ Боснии и Герцеговины пережил еще и глубочайшие социальные и экономические перемены. Даже специалисты в области социальных наук чаще всего не учитывают этот аспект. В моей работе о памяти поколений различный жизненный опыт, который охватывает более ранние, чем война 1992–1995, периоды и основанные на этом опыте различия памятей, играют решающую роль в том, что я именую «поколенческим позиционированием». Если вернуться к поколению «последних югославов», то как я уже говорила, они выросли в относительно стабильной, по сравнению с предшествующим и последующим поколениями, политико-экономической ситуации. Для «последних югославов» одной из главных, если не важнейшей, из сегодняшних забот является чрезвычайно ограниченный рынок рабочих мест в Мостаре. Многие общественные предприятия обанкротились из-за войны, утраты рынков и отъезда многих квалифицированных работников. Переход от югославской экономики с ее социалистическим рынком к неолиберальной капиталистической экономике безжалостно ударил по жизненному укладу «последних югославов». Утрата социальных гарантий и экономического благосостояния прямо сказались не только на их быте, но и на том как они вспоминают более ранние времена. Память об Югославии жестко увязана с опытом безопасности. Говоря о сегодняшней необеспеченной жизни в Мостаре, некоторые даже утверждают, что в годы недавней войны проблем было меньше, хотя подобные утверждения и отдают цинизмом. Один из «последних югославов» сказал мне, что во время войны было легче, поскольку тогда люди думали лишь о выживании, а не о том как оплатить счета за электричество.

 

  1. Исходя из долговременной исторической перспективы, могли бы вы сказать насколько актуальны и (или) уместны в современной Боснии и Герцеговины колониальные нарративы об Австро-Венгерской и Оттоманской империях? Существует ли то, что Боян Баскар (Bojan Baskar 2007) назвал «австро-ностальгией», хотя бы среди старших поколений?

Да, я встречала несколько человек, в основном преклонного возраста, с глубокой ностальгией вспоминавших Империю Габсбургов. Особенно запомнились двое.

Одного из них – глубокого старика – я встретила в Сараево. Он родился на исходе оккупации Боснии Габсбургами и, когда он был ребенком, отец каждое лето отправлял его в Австрию практиковаться в немецком. Мы встретились историческом центре Сараево в кафе именуемом Wiener Café, где он смаковал венский Sachertorte (типичный венский шоколадный торт) и делился своими воспоминаниями. Мне как австрийке было любопытно встретиться с австро-ностальгией старого босняка, который вспоминал далекие времена, разговаривая на австрийском диалекте немецкого и чьи манеры вызывали в памяти так назваемую венскую школу.

С другим пожилым босняком я познакомилась в Мостаре и тесно общалась с ним в течение нескольких лет. Он был учителем немецкого языка на пенсии и у него часто квартировали немецкоязычные студенты. Его тесная связь с немецким языком, включала и причастность к истории Габсбургов, о которой он «вспоминал» как хорошем периоде в жизни не только Мостара, но и Боснии и Герцеговины в целом. В отличие от сараевского старца у него не было непосредственной памяти о том времени, но он приводил рассказы старших членов семьи. Несколько раз мне посчастливилось прогуляться с ним по Мостару. В ходе этих прогулок он показывал мне общественные здания эпохи Габсбургов и хвалил инфраструктуру, созданную в тот период. Он уверял меня, что жители Мостара отговаривали эрцгерцога Франца Фердинанда от от поездки в Сараево, но тот не прислушался к ним.    

 

  1. Увы, Франц Фердинад поехал в Сараево, где был убит Гаврило Приципом. Принципа считают, то террористом, то борцом с колониализмом. Как эти нарративы пересекаются в контесте Первой мировой войны и сараевских событий 1914 года?

С учетом рассказов двух пожилых людей, которые ностальгировали по империи Габсбургов, неудивительно, что существуют те, кто видят в Принципе скорее террориста, чем борца за свободу. Наиболее интересным здесь, на мой взгляд, являются переосмысление его покушения под влиянием пост-югославского контекста политики памяти. Я хорошо помню беседу с женщиной, родившейся в конце 1960-х. Однажды, когда мы сидели с ней в кафе, она совершенно серьезно сказала, что сожалеет о прежнем согласии с версией своего школьного учебника истории, прославлявшего убийцу Франца Фердинанда. Теперь, сказала она, ей жалко и эрцгерцога, и его супругу Софию.

 

  1. Обратимся от прошлого к будущему, в какой мере городские нарративы памяти отражают надежды жителей Мостара?

Мои основные полевые исследования проводились с 2005 по 2008 годы, т.е. я начала их десять лет спустя после войны. Сейчас прошло уже двадцать пять лет после ее окончания. В ходе моих недавних посещений я обратила внимание, что негативный взгляд на будущее Мостара чрезвычайно усилился. Если в 2005 экономические и политические проблемы можно было списать на войну, то в 2020 ситуация воспринимается как тупиковая. Даже те несколько знакомых мне молодых людей, кторые клялись, что никогда не покинут обожаемый город Мостар, уехали из страны, потому что не усматривают более здесь надежд на успешное будущее.

Тем не менее было бы ошибкой исследовать только то, что сегодня не работает и обращать внимание исключительно на обстоятельства, создающие социальное напряжение и разделяющие город. Существуют акты сопротивления государственной политике памяти, практики «перечения границ» и солидарности, основанные на общих идентификациях, которые существовали до нынешнего разделения по этно-национальному принципу. Из историй, которые мне рассказывали люди, я узнала, что эти практики не исчезали даже во время войны, а я их наблюдала десять лет спустя после войны. И я счастлива, что возникло новое поколение исследователей, которые дижутся в этом направлении. Их работы показывают, что Мостар, подобно другим «раделенным» городам, это много больше, чем конфликт, национализм и в конечном счете этническое разделение  (см. специальный выпуск о Мостаре в Space and Polity edited by Carabelli et al., 2019, Issue 2).

Literature

Baker, Catherine. 2015. The Yugoslav Wars of the 1990s. London: Palgrave Macmillan.

Carabelli, Giulia, Alexandra Djurasovic, and Renata Summa. 2019. “Challenging the Representation of Ethnically Divided Cities: Perspectives from Mostar” in Giulia Carabelli et al. (eds.), “Challenging the Representation of Ethnically Divided Cities: Perspectives from Mostar”, Special Issue of Space and Polity, pp. 116-124.

Dolenec, Danijela. 2013. Democratic Institutions and Authoritarian Rule in South East Europe. ECPR Press.

De Certeau, Michel. 1984. The Practice of Everyday Life. Berkeley: University of California Press.

Kapidžić, Damir. 2020. “Subnational competitive authoritarianism and power sharing in Bosnia and Herzegovina” in Southeast European and Black Sea Studies. 20:1, pp. 81-101.

Kapidžić, Damir. 2017. “Segmentirani stranački sustav Bosne i Hercegovine” in Političke perspektive: časopis za istraživanje politike, Vol.7, no.1-2, pp. 71-201.

Moll, Nicolas. 2013. “Fragmented memories in a fragmented country: memory competition and political identity-building in today’s Bosnia and Herzegovina” in Nationalities Papers, Vol.41, No.6, pp. 910-935.

Palmberger, Monika. 2019. “Why Alternative Memory and Place-Making Practices in Divided Cities Matter” in Giulia Carabelli et al. (eds.), “Challenging the Representation of Ethnically Divided Cities: Perspectives from Mostar”, Special Issue of Space and Polity, pp. 243–249.

Palmberger, Monika. 2018. “Renaming Streets and Nationalizing Public Space: The Case of Mostar, Bosnia-Herzegovina” in R. Rose-Redwood, D. Alderman, and M. Azaryahu (eds.), The Political Life of Urban Streetscapes: Naming, Politics, and Place. London: Routledge, pp. 168–184.

Palmberger, Monika. 2016. How Generations Remember: Contested Memories in Post-War Bosnia and Herzegovina, London: Palgrave Macmillan.

Palmberger, Monika. 2013a. “Practices of Border Crossing in Post-War Bosnia and Herzegovina: The Case of Mostar”. In Identities: Global Studies in Culture and Power, Vol. 20, No. 5, pp. 544–560.

Palmberger, Monika. 2013b. “Ruptured Pasts and Captured Futures: Life Narratives in Post-War Mostar”. In Focaal. Journal of Global and Historical Anthropology, No. 66, pp. 14–24.

Palmberger, Monika. 2008. “Nostalgia Matters: Nostalgia for Yugoslavia as Potential Vision for a Better Future”. In Sociologija, Vol. 50, No. 4, pp. 355–370. O MLADIM JUGOISTOČNE EVROPE

Rothberg, Michael. 2009. Multidirectional memory: remembering the holocaust in the age of decolonization. Standford University Press.

Turčilo et al. 2019. Studija o mladima – Bosna i Hercegovina 2018/2019. Sarajevo: Friedrich Ebert Stiftung. IJE

 

[1] Все ссылки на Косово в этом тексте, будь то территория, институты или население, должны пониматься в полном согласии с резолюцией Совета безопасности Организации объединенных наций № 1244, без предвзятых мнений относительно статуса Косово. Необходимо напомнить, что в составе Социалистической Федеративной Республики Югославия Косово имело статус автономного края, в то время когда шесть других государств имели статус республик.

[2] Босняки – этническая группа, боснийцы – граждане Боснии и Герцеговины.

[3] Дерво Сейдичу и Якобу Финци, имеющим, соответственно, цыганское и еврейское происхождение, было запрещено участвовать в президентских выборах, поскольку они не идентифицировали себя ни с одной из «общин». Accessed 13 May 2020. См.: Sejdić and Finci - After 10 years of absence of progress, new hopes for a solution for the 2022 elections. Council of Europe. 22.12.2019. https://www.coe.int/en/web/execution/-/sejdic-and-finci-after10-years-of-absence-of-progress-new-hopes-for-a-solution-for-the-2022-elections

[4] Partizansko groblje u Mostaru ponovo meta vandala. BHRT. 10.04.2020. https://bhrt.ba/1128974/partizansko-groblje-u-mostaru-ponovo-meta-vandala/ Accessed 13.05.2020.

[5] Хорватское фашистское движение, основанное в 1929 Анте Павеличем при поддержке итальянских фашистов. Во время Второй мировой войны усташи создали так называемое Независимое хорватское государство, находившееся в полной зависимости от нацистов.

386

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь