Шкуратов В.А. Революция против модернизации. Читая «Российскую модернизацию и революцию» Б.Н. Миронова


Ключевые слова: Б.Н. Миронов, модернизация, этапы модернизации, революция, пролетариат, крестьянство, стадии интеллектуального развития по Ж. Пиаже, симпрактическое мышление      

Аннотация. Новая работа Б.Н. Миронова является своего рода эпилогом к выпущенному ранее трёхтомному труду «Российская империя:  от традиции к модерну». Автор рассказывает о том, что произошло после падения монархии Романовых. Разбирается расширенное толкование российской модернизации и то, что автор назвал модернизационной концепцией революции.  Рецензент констатирует, что глава о рабочем классе имеет характер антитезиса к положениям советской историографии о гегемоне социалистической революции и высказывает замечания о применении  в историческом исследовании  схемы стадий интеллектуального развития Ж. Пиаже. В заключительной главе книги Миронов     рисует  портрет ещё более инертного и атеоретического, чем промышленный пролетариат, деревенского большинства России. Он продолжает применять стадиальную схему интеллекта Ж. Пиаже, дополняя её идеей  симпрактического мышления. Рецензент вносит свои коррективы в трактовку указанного концепта. В заключение он даёт оценку опытам по созданию исторической психологии и резюмирует своё понимание политико-мировоззренческой направленности книги. 

 

 

К моим прямым профессиональным интересам относятся вопросы исторической психологии, затронутые преимущественно в третьей-пятой главах  монографии, но цельность мироновского замысла не позволяет мне миновать  вводные части труда.  Опыты ментальности дореволюционных рабочих и крестьян России даны в контексте развертывания стержневой идеи произведения, обозначенной его названием – правда, несколько сглаженно, ведь читать его следует так: «Революция против модернизации». Поскольку Миронов убеждённый сторонник мирного безреволюционного развития страны,  а революция всё-таки состоялась,  то в ход пускается набор приёмов, доказывающих объективную ненужность, шаткость социальных оснований, условность и даже, в некотором роде, гносеологическую сомнительность досадного явления.  В начале книги предпринята попытка затушевать разрывы между главными этапами развития страны.  Автор соединяет  имперский, советский и постсоветский отрезки отечественной истории в линию единой российской Модернизации. Советский экономический рывок представлен  как осуществление преобразовательных планов царского режима, положенных под сукно революцией  и извлечённых оттуда новой властью  с её укреплением. В координатах  мироновского девелопментализма преемственность столь велика, что два отрезка развития  почти сливаются в дореволюционно-советскую модернизацию, разве что управленческие кадры стали хуже, цифры роста ниже, а издержки развития выше. Наиболее убедительно родство двух режимов показано автором на уровне технологического планирования ресурсного освоения страны. Планы ГОЭЛРО, переброски в засушливые регионы вод сибирских рек, Днепрогэс, Турксиб, Каракумский канал и другие атрибуты советской индустриализации оказываются подретушированными разработками дореволюционных инженеров и чиновников. Уместно добавить, что и культурно-типологическое сходство между прогрессистскими верхушками   «проклятого царизма» и антисамодержавного блока вполне очевидно. Ведь это две фракции образованного сословия России, тончайшая прослойка лиц со средним и высшим образованием европейского образца, интегрированная в когнитивном и ценностном универсуме западного происхождения и с представлениями о введении в этот универсум остального населения, т.е. «народа».

       Не могу, однако, опустить очевидное. Кардинальный разлом, произведённый большевистским переворотом в отечественной, но также в мировой истории, не сводится к ухудшению в исполнении модернизации страны, он миросистемный. С появлением страны «победившего рабочего класса и его союзника трудового крестьянства» политическая география планеты изменилась. Если раньше субъектом «прогрессивного развития» был «цивилизованный  мир» с главными акторами,  определившимися   ко второй половине XVIII в. (Великобритания, Франция, Пруссия, Австрия, Россия), то теперь субъектов и, соответственно, миров, стало два. Россия, состоявшая в «цивилизованном», т.е. первом европейском мире на основе династийного, семейно-генеалогического, культурного-образовательного родства элит, общности их вкусов и манер, выходит из него, образуя собственный, «второй» мир современности. Она является его гегемоном и около трёх десятилетий единственным представителем. После Второй мировой войны к этой конфигурации добавляется третий мир деколонизованных государств. Так создаётся покрой «короткого XX в.» vs «долгого XIX-го».

          Никакой лавиной статистики не скрыть того, какой раскол в универсуме «цивилизованного человечества» вызывает приход к власти в его крупнейшей стране радикальной интеллигенции. Если на Западе, хотя и со срывами,  сохраняется либеральный консенсус между  всеми основными слоями общества, то в антикапиталистических левых диктатурах это невозможно. Даже правопопулистские чёрно-коричневые режимы не искореняют экономический плюрализм и международные системные связи своих хозяйств, к тому же, к счастью, эти режимы недолговечны. Надо понимать, что потери процентов экономического роста  из-за прекращения при СССР потока иностранных капиталовложений, утрата результатов Первой мировой войны, железного занавеса для научно-технических и других обменов  есть не ситуативные и частные явления, а результат автаркического закрытия от бывших соседей по общему «цивилизованному миру», который теперь стал первым миром.

           Трудно  не заметить, что суждения Б.Н. Миронова о советской модернизации колеблются между полюсами объективизма и морально-гуманистической оценки прошлого. Как объективист автор убеждён в поступательном европейском пути России от Петра I до советских вождей и далее. Но «изнутри», как свидетель своего времени, он не может обойтись без критики того, что в объективистском ключе именуется  человеческими издержками роста. Нельзя сказать, что шкала суждений  уравновешена. Но это особенность всей сегодняшней российской историографии и, может быть, всего российского исторического  сознания.

        Возникает вопрос и о сроках модернизации. Если модернизация  есть переход от традиционализма к современному строю жизни, то почему она так затянулась в России? А если - догоняющее развитие, то сколько раз и кого ещё нам придётся догонять? Миронов допускает регенерацию традиционализма при смене социально-политических режимов России, но признать возвратное, циклическое развитие страны (хотя бы «по  спирали») ему не позволяет  исторический оптимизм. Никакие катаклизмы не могут сбить поступательный, линейный ход российского развития. Такой стойкий прогрессизм  в эру неопределённостей и пересмотра ценностей внушает уважение, но не может  отменить кризисного состояния классической веберовской доктрины модернизации.

  Вторая глава посвящена другой ключевой категории книги –революции. Она называется «Модернизационная концепция Российской революции 1917 г.», но теории в специальном значении слова Миронов не даёт.  Бегло перечислив имеющиеся концепции революции, автор предлагает  следующее резюме: «Во всех этих концепциях есть рациональное зерно, каждая помогает найти в революции что-то новое и интересное, поскольку помещает ее в специфическую систему координат и даёт определенный угол зрения, под которым изучается фактический материал. Однако слабость многих из них состоит в том, что предлагаемые объяснения избыточно спекулятивны и недостаточно основательно подтверждаются эмпирически. На мой взгляд, все предложенные объяснения предпосылок и причин революции целесообразно рассматривать как гипотезы, которые необходимо проверить на “фактах” (как бы ни понимать, что такое факт). И пусть полученные результаты покажут, какая или какие концепции оказались более, какие менее плодотворными или совсем бесполезными для решения поставленной задачи» (Миронов 2019: 68).

         Очевидно, что Миронов придерживается принципа верификации, но причислить его методологию к позитивистской затруднительно из-за свободного отношения к теориям и ярко выраженной полемичности, доходящей до публицистики. Свой  подход в «Российской империи…» (Миронов 2014) Миронов назвал интегральным. Пользуясь принятыми обозначениями эпистемологических ориентаций, можно сказать, что его метод сочетает жёсткий эмпиризм естественнонаучного типа и близкий постмодернизму концептуальный релятивизм. Композиция «Модернизации и революции» имеет полемически-эмпирический рисунок. Гипотезы предлагаются в форме дискуссионно заострённых тезисов, вокруг которых наращиваются статистические данные (там, где количественный материал отсутствует, его место занимают описательные примеры). Из концептуальных заимствований предпочтение отдаётся инструментальным понятиям, укладывающимся в авторскую аналитику. Некоторое удивление вызывает игнорирование Мироновым наиболее близких его историческим воззрениям теорий конвергенции, единого индустриального общества, стадий экономического роста. В обширнейшей библиографии и авторских индексах «Модернизации и революции» нет Р. Арона, Дж. Гэлбрейта, У. Ростоу. Не углубляясь в этот парадокс, рискну предположить, что для Б.Н. Миронова их концепции оказались слишком «спекулятивными», запутанными и поэтому не попали в орбиту его мысли.

       От методологических соображений перейду к обзору разделов о ментальности. Чтобы не повторяться и сэкономить место, я буду ссылаться на мою предыдущую рецензию (Шкуратов 2016), тем более, что рецензируемые ниже главы «Модернизации и революции» пересекаются с соответствующими разделами «Российской империи…». Глава о рабочем классе имеет характер антитезиса к положениям советской историографии о гегемоне социалистической революции. Характеристика российского пролетариата вызывает ощущение холодного душа после оптимизма выкладок о российской  имперской модернизации. Также закрадывается сомнение в необусловленности переворота 1917 г.   Если эта модернизация порождала такую социально и психологически нездоровую массу народонаселения, агрессивную и готовую в любой момент взорваться, то о какой случайности революции речь?

        Разъяснения Миронова о том, что быстрый поток изменений  вызывает подъём напряжений, притязаний, недовольства, стрессов и колебаний самочувствия среди захваченных им и вырванных из рамок привычной жизни людей, оказываются весьма уместны. Объективное улучшение антропометрических, имущественных  и бытовых показателей общей человеческой массы прогресса не может нейтрализовать явления маргинализации и пауперизации  значительной доли его исполнителей. Однако такова цена экономического  роста, иначе обеспечить его тогда  было невозможно. Миронов считает, что злонамеренные или недалёкие деятели из российской интеллигенции, подстрекавшие фабричный люд, ошиблись в гегемоне своей революции, а потому и не добились целей последней. Вместе с тем они сорвали получение рабочими своей доли от капиталистической модернизации страны.  В позднеимперский период происходит  улучшение условий труда и быта тружеников индустрии, вводятся меры по их  социальной защищённости, однако дело не в кардинальном изменении положения, а в том, что фабрично-заводское законодательство начинается с нуля.   Стачечной активностью Россия начала XX в. превосходит Запад,   однако требования рабочих Миронов считает завышенными.

       Находя вполне достоверным предложенный им социально-психологический  портрет   отечественного промышленного пролетариата, я полагаю, что последний не являлся однородной массой и что изучение социальной истории этой группы народонаселения невозможно без изучения её разнообразия, причём будет весьма полезно делать это в сопоставлении с рабочим движением главных капиталистических стран. Гипотеза Миронова состоит в том, что  российский пролетариат не был столь образован, чтобы освоить программы  своих социал-демократических вожаков, поэтому сбивался на самые обыденные и агрессивные толкования их лозунгов. При таком гегемоне революция не могла достичь поставленных ей целей, что и требовалось доказать. Остановлюсь на главном пункте мироновской аргументации. т.е. на понимании рабочими программных установок рабочих партий. Положения программы-минимум РСДРП были  сформулированы конкретно и в основном не требовали особых разъяснений. Вряд ли самоуправление, всеобщее избирательное право, восьмичасовой рабочий день, отмена штрафов  и сверхурочных работ, передача земельной собственности от помещиков  оставшимся в деревне крестьянским   родственникам, значит, и себе, представляли мыслительную сложность для слабо подкованного в  теориях фабрично-заводского люда. 

         Это условия держателя товара - рабочей силы. Именно вокруг них, со всякими дополнениями и уточнениями, вёлся  торг между нанимателем и представителями нанимаемого – профсоюзами, тред-юнионами, лейбористами и всякими рода «оппортунистами» из социал-демократии на Западе. В конце концов, условия выговаривались всё более сносные, а   рабочее представительство, отказавшись от радикальных требований свержения буржуазно-помещичьего строя, занимало  места в парламентах и правительствах капиталистических стран. В России получилось иначе, но совсем не потому, что работник физического труда не понимал своей конкретной пользы.  Если придерживаться тезиса о факторе образованности, то он касается программы-максимума РСДРП, в которой говорилось о более далёких целях революции – установлении диктатуры пролетариата для построения социалистического общества, а в перспективе – коммунистического будущего. Разобраться в этих категориях нелегко, и не только малограмотному. Они вообще не формулируются рационально и внятно. Начать с того, что основоположники научного коммунизма оставили нам только туманную риторику вместо научного описания этого коммунизма. На всём протяжении программирования светлого будущего партийные идеологи находятся в судорожных  поисках сроков и признаков его приближения. То оно обещано «нынешнему поколению», то конкретно намечено на 1980 г., то определено как «советская власть плюс электрификация всей страны», то объявлено уже наступившим в качестве «всенародного государства», то отодвинуто подальше до полного стирания социального-бытовых различий в обществе и т.д. Но и эта чехарда вокруг официозных лозунговых этикеток  меркнет перед  напряжёнными попытками определить неопределимое левыми интеллектуалами, среди которых и самые выдающиеся умы XX века. 

        Однако возвращусь к образовательному цензу, которым Миронов пресекает ход к премудростям революционной идеи необразованному населению России. Логика  прямолинейна и напоминает евангельское речение «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в царствие небесное». Если человек не имеет среднего или высшего образования – а в России конца XIX-го - начала XX-го вв. его не имели 99, 99 % рабочих – то путь в сокровищницу партийной мысли ему заказан. При этом в качестве научно-психологической опоры своего утверждения  Миронов берёт классификацию стадий интеллектуального роста Ж.Пиаже. Я уже высказывал замечания о сложностях использования наследия швейцарского учёного (Шкуратов 2016). Уповающих на универсализм стадиальных построений женевской школы ожидают серьёзные препятствия к их всеприменению. Во-первых, со стороны психологов, работавших с методиками Пиаже в третьем мире. Они обнаружили, что взрослые испытуемые, не получившие школьного образования, но адаптированные к жизни в городе и успешные в современной экономике, справляются с задачами операционального интеллекта. Фактор урбанизации отчасти заменяет хождение в классы. А работа со сложными техническими устройствами, наладка механизмов, чтение чертежей – всё это  безусловно развивает логическое мышление.

        Но главное затруднение исходит от самой теории Пиаже. Ведь высшая стадия формальных операций достигается в 12-15 лет. Что дальше – об этом мы у швейцарского психолога не узнаем. «Мы можем, сказать, что, когнитивно выражаясь,  взрослый в нашем обществе имеет ментальность подростка » (Hallpike 1979: 39)  – делает вывод последователь Пиаже К.  Холлпайк. На родине Пиаже эти взрослые с ментальностью подростка не проявляют свойственных психологии переходного возраста негативизма, бравады, подверженности эпатажной моде и вызывающим взглядам. Швейцария – тихий, мирный островок среди бушующих со всех сторон мировых войн и революций XX в. Но то, что её население до такой степени равнодушно ко всякого рода экстремизму, только подчёркивает её несовместимость с большими странами вроде России, охваченными эсхатологическими брожениями. Генетические построения Пиаже – шедевр адаптивной доктрины. Они ограничивают интеллектуальную планку среднестатистического взрослого населения старшими классами  швейцарской школы. Обратимые операции дают возможность ассимилировать получаемую информацию в схематизмы групп и решёток. Очевидно, что это модернизированная формальная логика, а выражаясь по Канту – Verstand, рассудок. Следующая ступень умственного развития – Vernunft, разум –  моделью интеллектуального   роста не предусмотрена. Ни среднее, ни даже высшее образование не дают прямого хода  к премудростям диалектики, которая её адептами обозначалась как вершина познания, своего рода «тайная тайных», сходная с эзотеричностью Священного Писания.   

        Пропустив по недостатку места интересную и насыщенную главу о семейно-демографической трансформации предреволюционной России, обращусь к мироновскому изображению крестьянской ментальности. В этом завершении книги авторская задача раздваивается.  Продолжая основную линию дезавуирования революции, Миронов  набрасывает портрет ещё более инертного и атеоретического, чем промышленный пролетариат, деревенского большинства России. Вместе с тем, он выдвигает и самостоятельную цель –наметить основы науки об исторической психологии крестьянства. В первом случае в качестве образовательного ценза продолжает применяться стадиальная схема интеллекта Ж. Пиаже. Она дополняется идеей  симпрактического мышления со ссылкой на книгу В. Н. Романова (Романов 1991). Миронов пишет: «Мышление крестьянина на рубеже веков было практически действенным, конкретным, ситуативным, непосредственно связанным с ощущениями и действиями. Некоторые антропологи называют его мифологическим или дологическим (Леви-Брюль). Российский культуролог В. Н. Романов назвал его симпрактическим… Он выделил два типа культуры: симпрактический, существующий в традиционных обществах, который предполагает передачу информации посредством “предметных схем действий” (Леви-Брюль)... и теоретический тип, развившийся в письменных модернистских обществах, при котором выделяется отдельный канал для передачи информации, отстроенный от непосредственной деятельности» (Миронов  2019: 338).

          Сделаю ремарки  к приведённой цитате. Леви-Брюль придерживался гносеологии Э. Дюркгейма. В учении последнего познавательные нормы, управляющие человеческим поведением, разделяются на два класса: индивидуальных представлений и коллективных представлений. Одни логические и практические, другие управляют групповыми  аффектами. Пралогическое мышление по Леви-Брюлю не относится к сфере практической деятельности т.н. примитивных народов. Их трудовые навыки действительно погружены в  наглядно-действенный опыт. Пралогическое же мышление имеет характер коллективных представлений, которые обеспечивают групповую солидарность первобытных общностей. На изумлённые вопрошания, как же туземцы при своих фантастических представлениях о мире могут выжить в природе, французский этнолог отвечал, что фантастические представления и выживание в природе – это разные вещи, они не смешиваются, как вода и масло. Относительно В.Н. Романова отмечу, что в издании, на которое ссылается Б.Н. Миронов, нет понятия симпрактического мышления, а есть упоминания  «симпрактического информационного канала» (Романов 1991: 18), «симпрактических информационных процессов ( 49, 63, 67) «симпрактичности» ( 163) . Раздел «Исторического развития культуры..», в котором комментируются результаты этнопсихологической экспедиции 1931-32 гг. в Среднюю Азию,  называется «Традиционное мышление и самосознание».  Романов разделяет первобытную и традиционную культуры, толкуя последнюю, скорее, в техническом смысле, как полевые материалы антропологов об  «отсталых» народах.

      Московский культуролог нашёл оригинальный аспект многократно обсуждавшихся опытов А. Р. Лурии с узбекскими дехканами.  Оказывается, неграмотные и малограмотные испытуемые воспринимали  эксперименты по изучению их мышления не как специальные задания, а как беседы с экспериментатором. Их мотивация состояла не в решении задач, а в изложении своего мнения, иначе говоря, была коммуникативной. Батареи тестов были построены так, что выталкивали их к демонстрации собственного  практического опыта. Однако вспомним, что испытуемые были мусульманами, с кругозором, выходящим за пределы навязанной им симпрактичности. Коллективные представления, как правило, исключаются из обследований на сформированность формальной логики, но именно они создают контакт высших надпрактических (архетипических) ценностей как будто несовместимых  партнёров.

           Глава «Когнитивные практики русских крестьян и их изменения под влиянием модернизации» рецензируемого труда содержит массу информации. Читатель узнает, как российские земледельцы считали, измеряли пространство и  время, понимали абстракции, запоминали, выражали эмоции и чувства, поддерживали идентичность и самооценку, чем гордились и что порицали;  также о детских и первобытных рисунках, обратной и линейной перспективах, лубках. Он познакомится с биографией купца первой гильдии Ф.Д. Бобкова, получит сведения  об инфантильности крестьян, их играх, эстетических вкусах, отношении к техническим новшествам и образованию, картине мира, демонологии, законам, психических расстройствах в их среде и уровне грамотности среди разных народов Империи. Завершается  глава разделом о культурном расколе   в российском обществе с примечаниями  о межполушарной асимметрии головного мозга. Всего этого достаточно для обоснования тезиса о несвоевременности и неудаче революции, что же касается проекта исторической  психологии, то хотелось бы большей систематичности и  обоснованности. Наиболее известные в XX в. попытки создать науку с указанным названием вращаются вокруг авторитетных философских разъяснений, почему сделать это невозможно и, увы, скорее подтверждают их, чем преодолевают. Поэтому очередная заявка в клуб творцов почему-то не  созданного до сих пор знания с приложенным рецептом «исторический материал плюс какие-нибудь психологические понятия» должна бы сопровождаться резолюцией о том, что рецепт  слишком прост и многократно использовался без успеха. Хотя почему без успеха? Знакомство с пограничными областями знания расширяет исследовательские возможности и кругозор учёного. Только не надо считать, что т.н. междисциплинарный подход превращает его в знатока всяческих наук. Для меня историософские фигуры мироновского нарратива оказались интереснее психологических толкований им документального материала. На авансцене грандиозного исторического действия, представленного в книге, их две: пролетариат и крестьянство. Они – незрелые  исполнители замыслов противоборствующих фракций российского образованного сословия: интеллигенции и бюрократии.  Отсутствие глав об этих постановщиках  исторического процесса в России воспринимается  как пробел книги, хотя даже и Миронову, видимо, трудно объять необъятное.  Богатый материал дореволюционной литературной этнографии, собранный им в главе о крестьянстве, теряет в ценности без объяснений того, что объективность приводимых фактов дана сквозь призму просветительских установок образованного сословия. Эти установки в основном дизъюнктивны. Но имеется и мощная конъюнкция эсхатологического возбуждения,   в котором одинаково живут интеллигенция и народ. Да и власти, этой веберовской  рациональной бюрократии, в советском варианте положено бредить светлым будущим.

         Единственный положительный герой мироновского повествования – правящий слой государства, этот, вспоминая Пушкина, «единственный европеец в России». Он руководит модернизацией России, и поэтому  Миронов готов простить ему отклонения от  человечности и морали. Заключительные выводы  книги входят в   когнитивный  диссонанс с её оптимистическим посылом. Оказывается, что потенциал революции закладывается турбулентностью социальных процессов и быстротой изменений на фоне инерционного состояния затронутой сдвигами человеческой массы и нетерпения  пророков будущего.  В этом, как я понимаю, на самом деле, и состоит  модернизационная концепция революции.

        Намеренно или ненамеренно выводы книги служат оправданию консерватизма нынешнего политического курса и суммируют не только исторические  уроки трёхвековой российской модернизации, но и опасения от последствий быстрой смены правления.  

Библиографический список

Миронов 2014  -  Миронов Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну. СПб.: ДМИТРИЙ  БУЛАНИН, 2014.  Т. 1.  896 c.

Миронов 2019  -  Миронов Б. Н. Российская модернизация и революция. СПб.: ДМИТРИЙ 

БУЛАНИН, 2019. 527 c.

Романов 1991  – Романов  В. Н. Историческое развитие культуры. Проблемы типологии. М.: Наука, 1991. 192 c.

 Hallpike 1979 - Hallpike C.R. The Foundations of Primitive Thought. Oxford: Clarendon Press, 1979. 516 p.

Shkuratov 2016 – Shkuratov V.A. Historical Psychology in Boris Mironov's «Russian Empire» // Былые годы. Российский исторический журнал.2016 № 41-1 (3-1). С. 973—980.

Revolution against modernization. Reading «Russian Modernization and Revolution» of B. Mironov

Shkuratov Vladimir A., professor, doctor of philosophical sciences, candidate of psychological sciences, retired professor of the South federal University

Keywords:  B.N. Mironov, modernization, stages of modernization, revolution, proletariat, peasantry, stages of intellectual development according to J. Piaget, sympractic thinking 

Abstract. New work of B.N. Mironova is a kind of epilogue to the previously published three-volume work "Russian Empire: from tradition to modernity." The author talks about what happened after the fall of the Romanov monarchy. Although the reviewer's direct professional interests include the issues of historical psychology touched upon in the second half of the monograph, the integrity of Mironov's plan did not allow him to bypass the introductory parts of the work. The expanded interpretation of Russian modernization and what the author called the modernization concept of the revolution is analyzed. The reviewer notes that the chapter on the working class has the character of an antithesis to the provisions of Soviet historiography about the hegemon of the socialist revolution and comments on the use of Piaget's scheme of stages of intellectual development in historical research. In the final chapter of the book, the author draws a portrait of an even more inert and atheoretical than the industrial proletariat, the rural majority of Russia. He continues to apply the stage-by-stage scheme of intelligence by J. Piaget, supplementing it with the idea of ​​sympractic  thinking. The reviewer makes his own adjustments to the interpretation of this concept. In conclusion, he appreciates the experiences in the creation of historical psychology and summarizes his understanding of the political and ideological orientation of the book.

References      

Hallpike 1979 - Hallpike C.R. The Foundations of Primitive Thought. Oxford: Clarendon Press, 1979. 516 p.

Mironov  2014 – Mironov B.N. Rossiiskaya imperia ot traditsii k modernu. St.Petersburg: DMITRY BULANIN. 2014. T.1. 896 s. 

Mironov  2019 – Mironov B.N. Rossiiskaya modernisatsia i revolutsia. St.Petersburg:  DMITRY BULANIN 2019 527 s.  

Romanov 1991 – Romanov V.N. Istoricheskoe razvitie kultury. Problemy tipologii. Moskwa: Nauka. 1991. 192 s.

Shkuratov 2016 – Shkuratov V.A. Historical Psychology in Boris Mironov's «Russian Empire» //Bylye Gody. Russian Historical Journal. 2016 № 41-1 (3-1). P. 973—980.

Сведения об авторе

Шкуратов Владимир Александрович, профессор, доктор философских наук, кандидат психологических наук, в 1973-2019 гг. – преподаватель Ростовского государственного университета – Южного федерального университета (г. Ростов-на-Дону).

 

154

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь