Батшев М., Трифонова С. Память о холере 1830-1831 годов в Москве в дневниках, письмах и мемуарах

 

Составной частью конструирования московского городского нарратива, городской идентичности, является память о пережитых городом катастрофах. Глубина этой памяти, как правило, ограничивается в XIX веке событиями Московского пожара 1812 года. Однако другое трагическое событие, произошедшее через 18 лет после пожара, до недавнего времени практически не находило себе место в коллективных представлениях жителей Москвы о прошлом своего города – мы имеем в виду эпидемию холеры 1830-1831 годов. Интерес к этой теме возрос на фоне переживаемых в современности эпидемий.

Целью данной статьи будет показать два уровня памяти о событиях той эпохи. Первый уровень – текущая (оперативная) память о событиях, представленная письмами и дневниками жителей, переживших эпидемию в Москве, а также произведениями художественной литературы.

Второй уровень – ретроспективная (долговременная) память, которая начинает формироваться через определённый хронологический промежуток времени. В нашем случае основой её стали мемуары жителей, переживших холеру, которые спустя определённое время после эпидемии решили зафиксировать свои воспоминания о пережитом тогда, или же скорректировать свои впечатления и оценки, данные в письмах, относящихся к самой «эпохе холеры».

Как пишет А. Ассман: «Воспоминания существуют не изолированно, они взаимосвязаны с воспоминаниями других людей. Структуре воспоминаний свойственны взаимоналожения, взаимные похвалы, а потому воспоминания подтверждают и упрочивают друг друга»[1]. Данное утверждение признанного специалиста по истории памяти делает прилагаемую нами схему деления свидетельств по истории холеры вполне правомерной. В дальнейшем она приводит ещё одно наблюдение над феноменом памяти, которое позволяет нам лучше понять специфику памяти о холере: благодаря этому они, т.е. воспоминания «приобретают не только согласованность и достоверность, но и объединяющую силу, способную формировать сообщества»[2].

Раскрывая своё понимание социальной памяти, Ассман отмечает, что в её основе лежат письма и дневники[3]. При этом она разделяет разные источники, отражающие человеческую память, исходя из характера рефлексии и ее результатов. Текущие воспоминания в дневниках и письмах относятся к опыту, пережитому уцелевшими людьми. В то же время в мемуарах фиксируются воспоминания и размышления, которые можно назвать заповедью потомкам помнить об эпидемии.

Случается, что уровни памяти, представленные письмами, с одной стороны, и воспоминаниями, с другой, пересекаются в сознании одного автора. Применительно к памяти о холере в Москве таким автором, по нашему мнению, является Александр Яковлевич Булгаков. На основе сопоставления  писем этого автора и его более поздних воспоминаний можно показать, как эволюционировала память о холере – от текущей памяти в письмах к ретроспективной в его воспоминаниях, написанных через несколько десятилетий после самих событий эпидемии.

В 1830 году Москва пережила эпидемию холеры. Считается, что она пришла в Россию из Азии. По территории России холера продвигалась вверх по Волге из Астрахани. Правительство пыталось остановить холеру в Саратовской губернии и не позволить ей дойти до Москвы и Санкт-Петербурга.

На борьбу с холерой были отправлены московские профессора- медики. Но из-за недостаточных мер болезнь проникла в центральную Россию и дошла до Москвы. Зимой 1831 года эпидемия в Москве прекратилась. Однако летом 1831 года холера вернулась, хотя и не в таких масштабах, как в 1830 году.

Комплекс  свидетельств текущей памяти о холере, рассмотренных авторами, составляют письма служившего в Московском Архиве Коллегии Иностранных Дел (МАКИД) А.Я. Булгакова, письма и дневник университетского историка М.П. Погодина, письма его коллеги И.М. Снегирёва к В.Г. Анастасевичу,  «Записные книжки» и письма к разным лицам поэта и публициста П.А. Вяземского, «Записки» друга А.И. Герцена Вадима Пассека, которые явились первым опубликованным текстом, вышедшим из-под пера частного человека, о событиях эпидемии. К этому же комплексу относятся и письма Фердинанда Кристина, французского роялиста, нашедшего после Великой Французской Революции пристанище в России и жившего на содержании графа Маркова. Сохранилось большое количество писем этого автора, опубликованных в журнале «Русский Архив» в конце XIX века. 

По нашему мнению, к свидетельствам, призванным зафиксировать текущую память о событии, можно также отнести материалы средств массовой информации 30-х годов XIX века на данную тему.

Несмотря на различие уровней памяти, которую фиксируют письма и дневники, с одной стороны, и мемуары, с другой, в их информационном содержании есть общие моменты – передача эмоционального настроя жителей, информирование о ситуации в городе, описание карантинов, оценка действий властей и прочее.

Живо интересуется новостями о холере М.П. Погодин, и видя, что она приближается к Москве, пишет своему другу Шевырёву в Италию: «Пишу к тебе, любезный Степан Петрович. Помолись о Москве в храме Святого Петра и обо мне, особенно если я достойнее других. В южной и юго-восточной России свирепствует зараз cholera morbus. Есть близко Москвы. Все меры взяты теперь: везде карантины, город оцеплен. Университет заперт, фабрики распускают. На днях у нас несколько человек умерло с признаками сомнительными, а город уныл был ужасно. Я спокоен. Четвёртого дня упало было сердце, но теперь лучше. Ужасно сойти со света, не исполнив своих надежд; если уж они суетны, неосновательны, то да не идёт чаша мимо! Вчера был в Кремле, умилительное зрелище, как народ около собора повалился весь на колени; какие выражения лиц! Слепые! И холера может быть благодеяние Божие: она тревожит души и возбуждает сонных людей! Мудров, Дядьковский, Закревский посланы в Саратов, центр городов болезненных. Но в двух верстах от него в деревне, холеры нет»[4].

Отношение к болезни у всех было различное. Многие не верили в серьёзность эпидемии. А.Я. Булгаков в письмах к брату выступает как скептически настроенный человек, не веривший до последнего в реальность эпидемии. В письме от 29 сентября 1830 г. он называет холеру плодом воображения медиков и тех чиновников, которые мечтают о награждениях и высочайших милостях: «Всякое головокружение, рвоту или понос принимают теперь за холеру, и те, коим пускают кровь, коих лечат от мнимой холеры, те только и умирают»[5]. Аргументируя свою точку зрения, в этом же письме он обращается к статистике смертности в Москве: «Не помнят, чтобы когда-нибудь менее теперешнего умирало, ибо обыкновенные пропорции смертности в Москве от двадцати до тридцати человек в день»[6].

Скепсис Булгакова поддерживался и политикой московских властей, которые требовали, чтобы на почтамте окуривали все письма противохолерными растворами, но одновременно с этим не закрывали театры, церкви, рынки и все общественные мероприятия. Да и сам факт внезапного приезда императора в Москву говорил, по его мнению, об отсутствии в городе реальной опасности.

Хорошо информированный и при этом не любивший московского генерал-губернатора Д.В. Голицына, Булгаков писал своему брату Константину о театральных эффектах, которыми было обставлено прибытие императора: «Император изволил прибыть в одиннадцать часов утра прямо в дом князя Дмитрия Владимировича. Бросились было докладывать; не велел никому трогаться с места, а только показать одному дорогу к князеву кабинету. Он, по своему обыкновению, долго нежиться и работать в постели, недавно встал (что, верно, не очень понравилось государю; в теперешнее время можно и должно бы в 6 часов быть на ногах), был в халате своём перед зеркалом маленьким, чистил рот. Государь подошёл тихонько к нему. Вообрази же себе удивление князя, увидевшего в зеркале лицо государя, за ним стоявшего. По приказанию, полученному им от государя, уведомлять его ежедневно эстафетами о состоянии Москвы, мог ли князь Дмитрий Владимирович вообразить, что государь прибыл в Москву сам? Он вскочил со стула испуганный»[7]. После доклада генерал-губернатора император проследовал к иконе Иверской Божьей Матери, где молился, стоя на коленях, чем вызвал восторг у сопровождавшей, его, по словам Булгакова, несметной толпы.

Переданная Булгаковым внезапность для Голицына приезда императора представляется нам несколько преувеличенной. Об этом свидетельствуют источники: в предшествующем письме самого Булгакова содержится упоминание о полученном московским генерал-губернатором рескрипте императора о том, что тот планирует приехать в Москву, чтобы успокоить умы. Погодин в свою очередь и вовсе приводит небольшой фрагмент из этого рескрипта: «Уведомляйте меня с эстафетами о ходе болезни. От ваших известий будет зависеть мой отъезд. Я приеду делить с вами опасности и труды. Преданность в волю Божию! Я одобряю все ваши меры»[8].

 М.П. Погодин, также оказавшейся в центре борьбы с холерой, понимая в силу своего рода занятий, важность происходящего на его глазах, писал в дневнике: «Я в центре всех известий и между тем могу ли сказать, что историческое! Извольте же теперь верить свидетельствам прошедшим. Между тем, как всё у нас делается. Сенаторы торопятся донести, что больницы открыты, а между тем, там нет ничего. При опасности боятся заглянуть туда. Медики не принимают никаких общих мер и заботятся только о протоколах. Почему не вызовут теперь из Саратова или Астрахани доктора, знакомого с холерою? В Оренбурге, по свидетельству многих самовидцев, решительно выздоравливали все, кому подана была помощь, а у нас все занемогающие умирают»[9].

Михаил Петрович отмечает в дневнике восторг, с которым москвичи встретили внезапный приезд в город императора Николая I: «Нельзя описать восторга, с которым встретил Его народ, тех чувствований, которые изображались на всех лицах: радость, благодарность, доверенность, преданность… Станем молиться и надеяться»[10].

Отъезд императора из Москвы через несколько дней тоже находит своё отражение в дневнике Погодина: «В продолжении своего пребывания здесь он рассмотрел все меры, принятые местным правительством, начертал общий образ действия, дал наставление всем начальникам, ободрил всех своим царским словом, одушевил своим высоким примером, принёс тёплые молитвы в древнем Русском храме Успения Божьей Матери»[11].

К середине октября Булгаков всё-таки соглашается с тем, что в Москве действительно холера, но делает это с неохотой: «Не могу теперь сомневаться в существовании холеры; но и теперь, поверь мне, что из десятка, коих смерть относит к холере, 6 и 7 не ею умирают»[12]. Он же сообщает брату о том, что среди главных светил тогдашней московской медицины нет единства относительно понимания болезни и способов её лечения. В одном из следующих писем он вновь возвращается к этому вопросу и считает, что страх, который испытывают многие, не соразмерен с реальной опасностью.

В этих письмах, которые становились известными и другим представителям петербургского общества, автор демонстрирует презрение к панике в городе: «Худо описывать вещи чёрными красками, но я не вижу ничего дурного не смотреть на неё глазами слепого страха, как смотрят те, кои других должны бы ободрить»[13].

В письмах он сообщает не только собственное мнение относительно холеры, которое, как мы уже видели, часто отличалось от рапортов генерал-губернатора Москвы Д.В. Голицына, но и сообщает разные городские новости, связанные с эпидемией. Так, глава московского опекунского совета князь Сергей Михайлович Голицын просил у генерал-губернатора солдат для организации дополнительного карантина вокруг вверенного его попечению воспитательного дома. Однофамилец опекуна в просьбе отказал, однако «князь Сергей Михайлович точно оцепил Воспитательный дом, но не войском, а своими сторожами»[14].

Про изменения, которые холера принесла в Московский Английский клуб, пишет поэт И.И. Дмитриев в письме к П.А. Вяземскому: «В клубе отказ обедать и ужинать; комнаты опустели; даже и Айгустова ни однажды не видел; находишь только пять, шесть старожилов в средней комнате за картами»[15].

Булгаков демонстрирует в письмах хорошее знание человеческой психологии. Это видно на примере заболевшего дворника, которого отвезли в больницу с диагнозом холеры, в дальнейшем не подтвердившимся: «Я говорил эскулапу этому, что первый их долг – не пугать больного, а обнадёживать, что скоро выздоровеет, а паче вовсе не произносить слово “холера”: во-первых, пугает больного, а потом и целый дом, откуда его берут. Но в этих скотах нет ни человеколюбия, ни жалости»[16].

В. Пасcек в «Записках» упоминает разное отношение различных слоёв городского общества к холере. Часть московского общества, «простонародье и люди стоящие на последних ступенях грешного мира», принялись активно читать религиозные книги и чаще посещать церкви. Люди другого социального слоя, и лучше образованные, чем предыдущие, «смотрят на неё как на новую болезнь, собираются замечать её ход и свойства и обещают скоро найти причины её развития». Главное, что кажется более всего важным автору – эпидемия не оставила никого в Москве равнодушным. О неравнодушии и повсеместной озабоченности холерой пишет в письме к Вяземскому Дмитриев: «Я пытался развлечь себя выездами куда можно; но везде только и слышно о холере»[17].

Об отношении к холере среди разных общественных слоёв пишет в «Старой записной книжке» Вяземский: «На низших общественных ступенях холера не столько страха внушала, сколько недоверчивости. Простолюдин, верующий в благость Божию, не примиряется с действительностью естественных бедствий: он приписывает их злобе людской или каким- нибудь тайным видам начальства. Думали в народе, что холера есть докторское или польское напущение»[18].

Как и каждая эпидемия, холера в Москве в 1830 г. сопровождалась созданием кордонов и установлением карантина. Очевидцы описывают их по-разному. В письмах Булгакова говорится о создании карантинов, которые со 2 октября должны были отрезать Москву от остальных губерний.

Москва была огорожена кордонами, которые не пропускали в город и не выпускали. Правда, как часто бывает в России, из этого правила случались исключения. Пётр Андреевич Вяземский в «Записных книжках» упоминает о том, что кордонные казаки за взятки всё же пропускали в Москву[19].

Кристин в письме к Бобринской сообщает интересную подробность о планах императора Николая не только закрыть Москву с помощью военных, но и оцепить войсками каждую часть города: «Наш генерал губернатор отвечал, что физически это почти невозможно, а в моральном отношении очень опасно. Государь настаивал, но князь в другой раз возразил, и после этого Государь ограничился приказанием оцепить только Тверскую часть, с тем, чтобы никто туда не входил и никого из неё не впускали»[20]. (П. Н. Бартенев, комментируя это письмо, отмечает, что идея внутренних кордонов в Москве была предложена петербургскими врачами, а в итоге все было отменено благодаря усилиям митрополита Филарета). Кристин сообщает в этом же письме, что генерал-губернатор переехал из своей резиденции на Тверской улице на Садовую. О переезде Дмитрия Владимировича Голицына с Тверской пишет в одном из писем к брату и А.Я. Булгаков, не понимая, зачем он это делает[21].

Предписание о снятии карантинов было получено в Москве только в начале декабря 1830 года, город собирались открыть с 6 декабря – это событие приурочили к именинам императора Николая I. Итоги московского карантина, сильнее всего ударившего по беднейшим слоям горожан, описывает уже упомянутый Кристин: «Население доведено было до отчаяния, солдаты измучены на кордонной службе. Жители голодали и крестьяне разорены. У нас по-прежнему будут сено, овёс, мука, а что всего лучше – дрова, вздорожавшие до чрезвычайности»[22].

Эпидемия холеры сохранила в памяти современников неприятный запах в Москве. Его появление было связано с курившимся во всех городских дворах навозом. Этот запах был не единственным связанным с холерой. «Дёготь, хлористая известь, камфора и мускус, от палат до хижин, распространяют свой запах по всей Москве"[23].

Еще одним запахом, проникавшим всюду, был запах чеснока. Спрос на него привёл к росту цен. Булгаков писал, что чеснок «вздорожал шестью рублями». «На всех чеснок, особенно на людях; в клубе все приготовлено на чесноке. Сестре Долгорукова, которая трусит очень, обещался я сделать подарок: горшок чесночной мази!..»[24]. Про цены на чеснок пишет Снегирёв: «Когда пошла мода на чеснок, корыстолюбивые торговцы подняли четверик оного от 3 до 40 рублей; но когда двух из них высекли, чеснока четверик сбежал в 5 руб»[25].

Профессор И.М. Снегирёв в письме к Анастасевичу пишет и про другие свои впечатления от сидения дома в период эпидемии: «Мы сидим дома, куримся уксусом, хлором и можжевельником, пьем мяту и дегтярную  воду и молимся Богу»[26].

Московские власти отчётливо понимали, что важно не только оказание медицинской помощи, но и предоставление обществу информации о деятельности правительства в борьбе с эпидемией и о её протекании. Московский военный генерал-губернатор князь Д.В. Голицын распорядился начать издавать с 23 сентября 1830 г. при «Московских Ведомостях» специальное приложение «Ведомости о состоянии города Москвы», их редактировать поручили М.П. Погодину и доктору Маркусу, первый давно искал себе занятие, приносившее пользу в период холеры. Эти издания выходили до 6 января 1831 г. Погодин пустил в обиход и другое название этого приложения – «Холерные ведомости». Целью издания было сообщать обывателям верные сведения о состоянии города, а также пресекать ложные и неосновательные слухи, которые производят «безвременный страх и уныние». В первом номере изложен перечень  тех сведений, которые должны помещаться в ведомостях; далее сообщаются данные о числе смертных случаев в Москве за каждый месяц истекшего 1829 года, когда в ней, как известно, еще не было холеры. Оказывается, что и в самое благополучное время в Москве (имевшей тогда до 300 000 жителей) умирало ежемесячно от 700 до 1 300 человек, «то есть круглым числом по 900, или ежедневно по 30 человек». Из приведенных цифр видно, что максимум смертности в 1829 году пал на апрель, когда умерло 1305 человек, а минимум – на февраль, в продолжение которого скончалось 668. Всего умерших в 1829 году в Москве было 10 117 человек.

Работа по редактированию ведомостей доставляла Погодину много хлопот. В одном из писем к Шевырёву он пишет: «Да дело вот в чём: за верность списков мне надо сражаться с утра до вечера с невежеством и небрежностью. И с этим управиться можно; но являются ещё патриоты и филантропы, которые без всякого образования и понятия, хотят мудрить по-своему и мешают вместо помощи»[27]. В силу своего ответственного редакторского поста Погодин был свидетелем многих событий, влиявших на политику городских властей. Ещё в одном из писем к Шевырёву он возмущается трусостью коллег-литераторов, которые не выходят из своих домов из-за опасения заразиться[28].

В силу напряжённой работы Михаил Петрович иногда допускал в своих «Ведомостях» и опечатки, на которые ему указывали знакомые. Кавелин писал ему: «В 36-м нумере Ведомости, в статье о пожертвованиях от неизвестного, напечатано 15 арапников. Сие произошло, вероятно, от опечатки написанного слова арапчиков. Нужно исправить сию ошибку, заменив слово: арапников словом червонцев»[29].

Публикуемая Погодиным в «Ведомостях» информация пользовалась доверием у жителей Москвы. «Эти бюллетени приносили по крайней мере ту пользу, что объявляли всю правду, противодействовали ложным или преувеличенным слухам»[30].  

Погодин информировал читателей не только в «Московских Ведомостях», но и в своём собственном «Московском Вестнике» об успехах в борьбе с эпидемиями в других регионах: «Вспомним об Одессе, из которой прошлого года даже за заставу не выпущена была чума; вспомним об Оренбурге, в котором холера в короткое время была уничтожена»[31].

Булгаков к «Ведомостям» Погодина к середине октября 1830 г. относится скептически. Он считает, что там не сообщают всей правды. Это своё отношение он дополняет и рядом малоправдоподобных, на наш взгляд, подробностей: «Ведомости даже о числе занемогших и умерших неверны, и потому государь приказал, чтобы посылали ему подлинные списки от всех двадцати частей за подписанием сенаторов и тех, кои заведуют частями городскими, и из коих Голицын прежде составлял рапорты свои его императорскому величеству»[32].

Вяземский не только читал «Московские Ведомости» с приложением Погодина, но и размышлял над событиями, свидетелем которых он оказался. «Соберите все глупые сплетни, сказки и не сплетни, и не сказки, которые распускаются в Москве на улицах и в домах по поводу холеры и нынешних обстоятельств – выйдет хроника прелюбопытная. В этих сказах и сказках изображается дух народа. По гулу, доходящему до нас, догадываюсь, что их тьма в Москве, что пар от них так столбом и стоит: хоть ножом режь»[33].

Запертый карантином в своём подмосковном имении Остафьево Пётр Андреевич Вяземский жадно поглощал погодинские ведомости. Свои впечатления от них он изложил в письме к И.И. Дмитриеву: «Сначала было очень тяжело; тяжело и ныне, особливо же при получении Московской почты, когда она приносит страшные итоги Погодина; но человеческая природа не выдерживает долгого сильного напряжения и привыкает к своему положению. Так было и со мною. Фон Визин будет обязан за свою биографию холере»[34].

Об обязательном чтении погодинского приложения к «Московским Ведомостям» сообщает Дмитриев в письме Вяземскому.

Полевой рекомендовал в качестве источника информации доверять только официальным изданиям. «Советую каждому прочитать внимательно статью о холере в Журнале Министерства Внутренних дел. Дёготь, дегтярная вода, курение по способу Гитона-де-Морво (1.5 части марганца, 3 части поваренной соли, 2 части серной кислоты или купоросного масла), прекращение сообщений с заражёнными местами, избежание от сырых, тесных помещений, здоровая, лёгкая, неотягощительная пища, одежда потеплее»[35].

Важным фактом городской жизни Москвы незадолго до начала эпидемии холеры становится чтение газет. Пасек рассказывает в «Записках» об отношении к газетам низшего слоя читателей: «"В газетах-то, говорят, написано, что у нас её вовсе и не будет” - прервал первый. “Ох, батюшка!“ – отвечал другой, – "Да газетам-то плохо верится. Ведь и в них писано было, что и Французов в Москве не будет. А они проклятые не побоялись газет ..."»[36].  

С установлением карантина и распространением холеры в жизни города произошли изменения. Они коснулись всех слоёв общества, каждый из очевидцев описывает разные события и факты. Так, Пассек обращает внимание на изменения в одежде горожан, произошедшие с началом эпидемии холеры: «Какие любопытные костюмы! На этом молодом человеке, в летнее тепло, только что нет шубы: он уже успел завернуться в плащ и закутаться шарфом. Эта замечательная фигура в зелёном фраке с металлическими пуговицами и бархатным воротником, едва приподнимает ноги, как будто боится наступить на холеру, и опасливо озирается, как бы страшась погони какого-нибудь чудовища»[37].

О спорах среди московских врачей, свидетелем которых он был, пишет Погодин в письме к Шевырёву: «Доктора спорят, и я насмотрелся на их штуки. Гааз, например, в заседании Медицинского совета начинает речь: “По всем моим тщательным наблюдениям и многократным опытам, я удостоверился, что кровопускание есть самое убийственное средство, и потому вот вам мой ланцет г-н Маркус!” (секретарь совета). В ту же минуту с другой стороны Мухин начинает: “По всем моим наблюдениям и опытам, я удостоверился, что кровопускание есть спасительное средство”»[38].

А.Я. Булгаков пишет о вере в народе в избавление Москвы от холеры тогда, когда икона Иверской Божьей Матери объездит все части города. Кроме этого, он сообщает брату различные городские слухи: «Фавсту сказывали, что на больнице, что в Смоленском рынке, нашли прибитой и припечатанной с четырёх углов следующую надпись: “Ежели доктора-немцы не перестанут морить русский народ, то мы их головами вымостим Москву!”»[39]. Булгаков затрудняется определить, были ли это происки неблагонамеренных людей или вредный розыгрыш.

Александр Булгаков в письме от 10 октября перечисляет слухи, которые ходят по Москве: «Попасть в госпиталь или умереть почитают одним. Есть анекдот о мещанине, которого похоронили живого, а он ушёл как-то чудесно с кладбища. Говорят, что священникам запрещено ходить на дома исповедовать и причащать, и проч. Конечно, лучше всего не верить подобным рассказам, но зачем их рассеивают?»[40].

Одновременно с этим автор пишет о том, что холеры больше боится дворянство, а простой народ к угрозе эпидемии относится значительно спокойнее. Упоминает о боязни московского купечества разориться из-за закрытия торговых рядов.

 От холеры и от принимаемых для борьбы с ней мер в 1830 году московское купечество действительно пострадало сильно – Кристин рассказывает об одной из противохолерных мер, которые планировали осуществить в Москве: «Получено приказание класть хлорную известь во все без исключения товары, находящиеся в Москве. Купцы не знают, как им быть. Эти почтенные люди заявляют, что больницы содержатся почти исключительно на их пожертвования (как оно и есть на самом деле и что вы можете прочитать в Ведомостях), и во внимание к тому просят, чтобы их не довели до неминуемого разорения. Один из них говорит, что в лавках у него на триста тысяч рублей чаю, который никуда не годится, если станут взрезывать цибики и опрыскивать их хлором. Меховщики уверяют, что от этой извести волос лезет из мездры; ситцевые фабриканты, что от неё краска линяет; торгующие бронзой, что от неё позолота сходит и т.д. Словом 168 купцов первых двух гильдий послали, как слышно, прошение к государю об отмене этого распоряжения; но так как прошения подаваемые сообща не дозволены законом, то и не знают, что из этого выйдет»[41]. В воспоминаниях встречаются упоминания о том, что больше всего от холеры пострадали торговцы фруктами, у которых полиция во избежание распространения эпидемии конфисковала их запасы и свозила их в специальные ямы с известью. 

С окончанием холеры встал вопрос о награждении лиц, участвовавших в борьбе с эпидемией. М.П. Погодин, героически редактировавший все месяцы эпидемии «холерные ведомости», получил от генерал-губернатора благодарственное письмо: «За все труды и беспокойства, подъятые вами для пользы человечества, я справедливым нахожу принести вам полную мою признательность, уведомляя при том, что об отличном усердии вашем в исполнении возлагаемых на вас во время бывшей в Москве эпидемии поручений, я, вместе с сим, сообщил г. попечителю Учебного округа»[42]. А доктор Маркус получил «около восьми тысяч пенсии».

Важной мерой, по наблюдениям Булгакова, сократившей смертность от холеры, была бесплатная раздача еды и одежды для беднейших слоёв московского народонаселения.  Более того, в середине октября граф Дмитрий Николаевич Шереметьев передал в распоряжение городских властей свой дом на Воздвиженке для размещения в нём пострадавших от холеры бедных жителей Москвы. Одновременно с передачей дома он обязался за свой счёт отапливать его и кормить всех его постояльцев на протяжении сорока пяти дней.

Как и любая эпидемия, эта была особо опасна для людей старшего возраста. В письме от 10 ноября 1830 г. А.Я. Булгаков упоминает о скончавшемся князе Юрии Владимировиче Долгорукове, умершем в возрасте 95 лет. «Он сам часто твердил: “Ну, я вот холеры не боюсь; уж мне коли умирать, так одною только болезнью, старостью!” Погас, сказывают, как свеча или лампада, в коей масла не стало»[43].

Ф.Л. Кристин в письме к графине С.А. Бобринской от 5 сентября из Москвы пишет: «Нас чрезмерно пугают холерой: по 50 человек каждые сутки умирают в Астрахани, по 30 в Саратове. Послали докторов, учредили кордоны; уверяют, что зараза уже и в Тамбове, а вчера говорили, что богатый нижегородский купец ехал с двумя сыновьями – один умер дорогой, другой при самом въезде в Москву. Некто, сейчас приехавший от Жеребцова,  уверяет, что слышал от него, будто вчера здоровый, молодой 25-летний солдат умер в течение пяти часов от припадков холеры»[44].

И в более позднем письме: «У нас большой переполох: разошёлся слух, что в разных частях города мрут от холеры. Вы знаете, как быстро распространяются худые известия и с каким легковерием принимаются. В 24 часа все население было в тревоге»[45].

В период эпидемии холеры ничто человеческое не было чуждо жителям города, интересную подробность сообщает в своих «Записных книжках» Вяземский: «Рассказывают, что большая часть сиделок в холерных больницах – публичные девки»[46]. М.А. Дмитриев упоминает об изменении некоторых гастрономических привычек: «В пище сделались все умереннее и осторожнее; пили херес, который с этого времени вошёл в употребление и заменил прежнюю мадеру»[47].

В источниках встречаются различные рассказы о кровавых преступлениях, имевших место в Москве во время холеры. Кристин пишет о случаях массовых убийств в городе – убийство семьи огородника около Екатерининской больницы.

Эпидемия холеры настолько сильно врезалась в память жителей города, что даже по прошествии многих лет авторы повторяют те же подробности. Например, записки А.Я. Булгакова в  основном повторяют его отношение к холере, сформулированное им в письмах к брату о ней. Точно также, как и в письмах, он видит больше вреда в панике, которую производят известия от холеры, а не в самой болезни: «Москва объята была страхом, люди глупые, а может быть и неблагонадёжные распустили слухи, будто бы холера морбус, проскользнув в Тамбовскую и Рязанские губернии, оказалась уже в Серпухове и Коломне, и что даже в Москве иностранец один по имени Педотти умер сею болезнию. Сего было достаточно, чтобы привести большую часть жителей в смятение и страх»[48]. Для памяти потомков А.Я. Булгаков в « Записках» фиксирует подробность, которая уже встречалась в письмах людей, написанных непосредственно в период эпидемии: «Все комнаты наполнились сосудами с дёгтем, везде стали курить можжевельником и другими очистительными травами: всюду слышен запах чеснока, который так вздорожал, что луковичка в орех продавалась в 40 копеек, тогда как прежде стоил копейку»[49].

В «Записках» Булгаков продолжает развивать своё скептическое отношение к холере. При этом он фокусирует внимание на деятельности городской администрации и близких к ней лиц: «К князю Дмитрию Владимировичу присоединился и другой Голицын, князь Сергей Михайлович, имевший главное начальство над Воспитательным домом и здешними всеми учебными заведениями, и сей также начал брать меры, кои распространяли всюду страх и ужас, тогда как в обстоятельствах такого рода две главнейшие добродетели должны быть неустрашимость и хладнокровие. Они могут только успокаивать слабоумных. Сколько людей умерло от одного страха или от того, что их лечили от холеры, а не от тех болезней, коими [они] были действительно одержимы!»[50].

В «Записках», как и в письмах, много внимания Булгаков уделяет обстоятельствам посещения императором Николаем Москвы в конце сентября 1830 года. Он приводит диалог императора с городским головой, которого нет в его письмах. В этом диалоге Николай I уговаривает городского голову как представителя купеческого сословия согласиться на убытки, а также обещает определённые компенсации за потери от имени генерал-губернатора Москвы Д.В. Голицына. Не будучи свидетелем этой сцены, Булгаков заимствует её из рассказов третьих лиц.

С течением времени, видя картину целиком, узнавая детали и события, очевидцем которых он не был, Булгаков упоминает о переносе из-за эпидемии выставки изделий русской мануфактурной промышленности. В письмах к брату эта тема не фигурирует.

Обратимся и к другим мемуарам, где фигурируют рассказы о холере. Их авторы – архитектор В.А. Бакарев, служивший в сенате М.А. Дмитриев, тогдашний московский студент А.И. Герцен.

Воспоминания архитектора Бакарева, написанные им в 1852 году, являются ценным источником, позволяющим увидеть эпидемию и борьбу с ней глазами представителя низшего слоя московского чиновничества, который волею судеб оказался на переднем крае борьбы с болезнью.

Александр Иванович Герцен рассказывает о холере, свидетелем которой он был, в своём масштабном автобиографическом произведении «Былое и Думы». По непонятной до сих пор причине в «Былом и Думах» вспышка холеры в Москве датируется 1831 годом.

Герцен эмоционально и красочно рассказывает: «Болезнь шла капризно, останавливалась, перескакивала, казалось, обошла Москву, и вдруг грозная весть "Холера в Москве!" – разнеслась по городу. Утром один студент политического отделения почувствовал дурноту, на другой день он умер в университетской больнице. Мы бросились смотреть его тело. Он исхудал, как в длинную болезнь, глаза ввалились, черты были искажены; возле него лежал сторож, занемогший в ночь. Нам объявили, что университет велено закрыть. В нашем отделении этот приказ был прочтен профессором технологии Денисовым; он был грустен, может быть испуган, на другой день к вечеру умер и он»[51].  Если не обращать внимание на временной сдвиг на год в описании холеры в Москве, характерный для автобиографического произведения Герцена (на что мы обращали внимание выше), а сопоставить приводимую информацию из «Былого и Дум» Герцена с рассказом о первом заболевшем в Университете, который приводит в своих «Записках» его товарищ по Университету Пассек, то можно увидеть, что они не противоречат друг другу, а напротив, дополняют.

Бакарев[52] рассказывает, что карантин в Москве в 1830 году был двойной. С внешней стороны город был оцеплен военными частями, а с внутренней стороны на городских заставах всех проезжающих проверяли служащие московской полиции. Городским чиновникам, занятым борьбой с холерой, как и автору воспоминаний, выдавали специальные пропуска за подписью генерал-губернатора князя Д.В. Голицына, которые позволяли беспрепятственно проезжать по городу и пересекать в случае надобности городские заставы. Самому автору воспоминаний пришлось в разгар эпидемии неоднократно пересекать карантинную линию по служебной необходимости, так как он отвечал за создание карантина в Петровском дворце. Кроме этого карантина были организованы ещё два – на Воробьёвых горах и за Покровской заставой.

Бакарев подробно описывает процесс создания карантина в Петровском дворце, за который он начал отвечать случайно, и о мерах по созданию которого вышестоящие чиновники доложили губернатору раньше, чем они начали функционировать на самом деле. Рассказывает он и о том, как,  приехав первый раз в Петровский дворец, он нашёл там артель плотников, которая была готова к работе, но у неё не было ни куска дерева, и как он метался по Москве в поисках нужного материала.

В борьбе с эпидемией участвовал весь город, образованная и состоятельная часть населения пыталась помочь в силу своих материальных возможностей и опыта. А.И. Герцен пишет: «Князь Д. В. Голицын, тогдашний генерал-губернатор, человек слабый, но благородный, образованный и очень уважаемый, увлек московское общество, и как-то все уладилось по-домашнему, то есть без особенного вмешательства правительства. Составился комитет из почетных жителей – богатых помещиков и купцов. Каждый член взял себе одну из частей Москвы. В несколько дней было открыто двадцать больниц, они не стоили правительству ни копейки, все было сделано на пожертвованные деньги. Купцы давали даром все, что нужно для больниц, – одеяла, белье и теплую одежду, которую оставляли выздоравливавшим. Молодые люди шли даром в смотрители больниц для того, чтоб приношения не были наполовину украдены служащими. Университет не отстал. Весь медицинский факультет, студенты и лекаря enmasse привели себя в распоряжение холерного комитета; их разослали по больницам, и они остались там безвыходно до конца заразы. Три или четыре месяца эта чудная молодежь прожила в больницах ординаторами, фельдшерами, сиделками, письмоводителями, – и все это без всякого вознаграждения и притом в то время, когда так преувеличенно боялись заразы…»

Обращаясь к воспоминаниям Михаила Александровича Дмитриева, видим, что он не уделяет много внимания эпидемии, но упоминает об особенностях организации борьбы с холерой: «Москва была разделена временно на части; в каждой устроена была больница; к каждой больнице приписаны были медики из главных докторов столицы с помошниками из лекарей: и каждой части был дан особый временный начальник, заведовавший больницами и всем, относящимся до больниц и занемогающих в его округе, особенно из небогатых жителей простого класса»[53].

По прошествии времени холера не ушла из памяти людей. Воспоминания, затрагивающие этот период, не могли обойтись без описания эпидемии. В мемуарах М.А. Дмитриева, датируемых 1860-ми годами, а опубликованных в 1998 г., автор рассказывает о пережитой им болезни на основе собственного опыта и о собственных ощущениях, как он воспринимает их спустя годы[54].

Мемуаристы, писавшие о холере через несколько десятилетий, которые в момент событий были детьми (как автор цитируемых в дальнейшем воспоминаний) и для которых основным источником информации были рассказы и разговоры родителей, ставят память о холере в один ряд с памятью о русско-турецкой войне: «Поэтому письма в Москву доходили, не иначе, как проколотыми и окуренными, как то было в турецкую войну 1828-1829 гг. с письмами, приходившими с театра войны; там было два брата матери, артиллерист и врач»[55]. Этот же автор сообщает в воспоминаниях об особенностях снабжения Москвы продовольствием во время эпидемии, которое, по его словам, можно было купить только у застав – объясняет он это тем, что подвоза в сам город уже не было.

Шумахер пишет, что причиной снятия карантина в Москве было только недовольство жителей, про уменьшение болезни он не упоминает.

На формирование памяти о времени холеры в Москве у Шумахера оказала влияние и его собственная осязательная память: «Из холерного года осталось у меня ещё в памяти, как ежедневно у нас окуривали весь дом уксусом, наливаемым на раскаленное железо; как запах этот был для меня невыносим, и я всякий раз выбегал во двор»[56].

Литератор П.Ф. Вистенгоф, поступивший в 1830 г. в Московский университет, пишет в «Воспоминаниях» об эпидемии, как о времени ужаса, паники, охвативших всю Москву: «С болью в душе вспоминаешь теперь тогдашнее грустное и тягостное существование наше. Из шумной, весёлой столицы Москва внезапно превратилась в пустынный, безлюдный город»[57]. Ужасу, охватившему Москву, Вистенгоф противопоставляет приезд императора Николая в город. Благодаря твёрдости и решительности императора горожане приободрились и храбро перенесли все ужасы «первой холеры».

Как и предшествующий мемуарист, Вистенгоф пишет о прекращении подвоза продовольствия в город во время эпидемии.

Е.П. Благово в «Рассказах бабушки» вспоминает, что во время эпидемии на неё особый ужас наводили фуры, которые разъезжали по улицам города за умершими от болезни. Также она сообщает любопытную подробность об информировании жителей со стороны городских властей: «Принесли повестку из съезжего дома, чтобы в домах были осторожнее, и что, ежели у кого будут заболевающие люди холерою, в домах отнюдь у себя не держать, но тотчас отправлять в больницы»[58]. В её памяти, как и у многих других людей, переживших холеру, зафиксировались определённые запахи. Она упоминает, что власти требовали, чтобы во всех домах для очистки воздуха по комнатам были расставлены дёготь и хлор.

Правда, насчёт поставок продовольствия в Москву её рассказ противоречит воспоминаниям предыдущих авторов и повторяет свидетельства авторов дневников и писем, которые писали об уменьшении подвоза в город, а не о его полном прекращении. Также её рассказ позволяет представить себе меню времён холеры в среднем дворянском семействе: «Дворецкий мой только один раз в неделю ходил на рынок закупить, что нужно для стола, и, кроме кашицы или супа и куска жареной курицы, мы более месяца ничего не ели, и даже страшно нам было вспомнить, что за месяц или за два перед тем мы ели свежие огурцы и грибы в сметане»[59].

Граф М.В. Толстой в своих воспоминаниях добавляет не встречающийся у других очевидцев эпизод относительно транспортных средств, которые использовались в городе для перевозки больных в больницы: «Больных привозили в театральных каретах, мерзкого и отвратительного вида, которые по прекращении болезни были уничтожены, потому что актёры и актрисы не хотели уже в них ездить»[60]

Он повторяет в «Воспоминаниях» фигурирующую в дневнике М.П. Погодина историю о том, что граф Панин, который по просьбе московского генерал-губернатора Д.В. Голицына отвечал во время холеры за Тверскую часть, видя, что больные, доставленные в больницу, не хотят садиться в ванну, опасаясь заразы, сам разделся и сел в эту ванну. Рассказывая про больницу, созданную в Тверской части, Толстой упоминает врача, который там практиковал и который, по словам мемуариста, первым решился сделать вскрытие больного, умершего от холеры.

Как и другие современники, он отмечает, что во время эпидемии православные храмы не закрывались и были полны народом. Но добавляет одну деталь к деятельности митрополита Филарета во время холеры: «Митрополит Филарет со своей стороны назначил в каждую частную больницу по одному архимандриту или протоиерею для наблюдения за исправным исполнением треб приходскими священниками, которые чередовались ежедневно»[61].

 

Таким образом, два слоя памяти, зафиксированные в разных источниках и затронутые в настоящей статье, в итоге сложились в единый нарратив об эпидемии, который стал частью общего коллективного нарратива русского общества о событиях 1830-1831 годов. Как и предполагалось, несмотря на различие уровней памяти, в ней, несомненно, присутствуют общие моменты, такие как эмоциональный настрой жителей, информирование о ситуации в городе, оценка действия властей и др. Так, Вяземский ещё в разгар эпидемии, понимая, что после её окончания начнутся разговоры о том, кто и как противостоял холере, и при этом встраивая текущие воспоминания о холере в формировавшийся концепт национальной памяти о событиях Отечественной войны 1812 года, писал: «Дай Бог холере найти скорее свою Березину, только надобно припасти и Чичагова, который бы выпустил её. А то наши доктора того и смотри задержат»[62].

 

 

 

[1] А. Ассман. Длинная тень прошлого: Мемориальная культура и историческая политика. М., 2018. С.21.

[2] Там же.

[3] Там же. С.25.

[4] Барсуков Н.П.Жизнь и труды М.П. Погодина СПб., 1890 Т.III . С. 205.

[5] Братья Булгаковы. Переписка М., 2010. Т.III. С.273.

[6] Там же.

[7] Там же. С.274.

[8] Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина СПб., 1890 Т.III. С.209.

[9] Цитирует по: Там же. С.206-207.

[10] Там же. С.210.

[11] Там же. С.212.

[12] Братья Булгаковы. Переписка. С.289.

[13] Там же. С.295.

[14] Там же.

[15] Дмитриев И.И. Сочинения М., 1986. С. 407.

[16] Братья Булгаковы. Переписка. С.297.

[17] Дмитриев И.И. Сочинения. С.407.

[18] Вяземский П.А. Записные книжки. М., 2017. С.92.

[19] Там же. С.364.

[20] Холера в Москве (1830). Из писем Кристина к графине С.А. Бобринской // Русский Архив. 1884. Т.III. С. 147.

[21] Братья Булгаковы. Переписка. М., 2010. Т. III. С. 291.

[22] Холера в Москве (1830) Из писем Кристина к графине С.А. Бобринской // Русский Архив. 1884. Т.III. С.150-151.

[23] Там же. С.140.

[24] Братья Булгаковы. Переписка. С.304.

[25] Письма И.М. Снегирёва к В.Г. Анастасевичу. 1828-1831. СПб., 1892. С.24.

[26] Там же.

[27] Цитируется по: Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. СПб., 1890. Т.III. С.216.

[28] Там же. С. 219-220.

[29] Цитируется по: Там же. С.217.

[30] Дмитриев М.А. Главы из воспоминаний о моей жизни. М., 1998. С. 345.

[31] Несколько слов о холере // Московский Вестник, 1830 № 4 С.326.

[32] Братья Булгаковы Переписка. С. 290-291.

[33] Вяземский П.А. Записные книжки. М., 2017. С.366.

[34] Цитируется по: Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. С.208.

[35] Московские Вести // Московский Телеграф. Т.34. М., 1830. С. 413.

[36] Пассек В. Три дня в Москве во время холеры // Молва, 1831 № 37. С.5.

[37] Там же. С.4.

[38] Цитируется по: Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. С.215.

[39] Там же. С.292.

[40] Братья Булгаковы Переписка. С.287.

[41] Холера в Москве (1830). Из писем Кристина к графине С.А. Бобринской. С.149.

[42] Цитируется по Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. С.228.

[43] Братья Булгаковы. Переписка. С.298.

[44] Холера в Москве (1830) Из писем Кристина к графине Бобринской. С. 137.

[45] Там же. С.137-138.

[46] Вяземский П.А. Записные книжки. С.371.

[47] Дмитриев М.А. Главы из воспоминаний о моей жизни. С.346.

[48] Булгаков А.Я. Современные записки и воспоминания мои // Московский журнал, 2010. № 7. С. 69.

[49] Там же.

[50] Там же. С.71.

[51] Герцен А.И. Былое и Думы. М.., 1983. Ч.1. С.143.

[52] Бакарев. Воспоминания жителя Москвы о некоторых днях 1830 года // Сборник старинных бумаг хранящихся в музее П.И.Щукина М., 1902. Ч.10. С.120-147.

[53] Дмитриев М.А. Главы из воспоминаний о моей жизни. С. 345.

[54] Там же. С.346.

[55] Шумахер А.Д. Поздние воспоминания о давно минувших временах // Вестник Европы, 1899. Т.II. С.92.

[56] Там же. С. 93.

[57] Вестингоф П.О. Из моих воспоминаний // Исторический Вестник, 1884. Т.16. С.330.

[58] Рассказы Бабушки. Из воспоминания пяти поколений, записанные и собранные её внуком Д.П. Благово. Л., 1989. С.321.

[59] Там же.

[60] Граф М.В. Толстой Мои воспоминания // Русский Архив 1881 Т.II. С.45.

[61] Там же.

[62] Письмо П.А. Вяземского А.Я. Булгакову от 23 ноября 1830 года // РГАЛИ Ф. 79 Оп.1. Д. 32 Л.17.

306

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь