Панченко Д. В. Перечитывая Макса Вебера

 

Аннотация

Выдающееся значение научного наследия Макса Вебера связано с его оригинальностью и глубиной постановок проблем, универсальным историческим кругозором, исключительной эрудицией, относящейся и к самому предмету исследования, и к релевантной научной литературе. Вместе с тем добродетели историка – ясность и яркость письма, последовательная разработка выбранной темы, способность вживаться в характер и обстоятельства исторических персонажей – ему менее свойственны. Макс Вебер брался за трудноразрешимые проблемы и рано ушел из жизни. Его наследие в известном смысле предстает как великое начинание, не доведенное до конца.

Ключевые слова: Макс Вебер, античная цивилизация, аграрная история, протестантская этика

Dmitri Panchenko

Max Weber Revisited

Abstract

The influence and significance of Max Weber derive from his originality of formulating problems, his ability to bring into consideration the phenomena of all historical places and times, his excellent knowledge of both the subject matter he addressed and related scholarly literature. A great sociologist he was not, however, equally strong in respect to the virtues of a historian. His exposition frequently lacks elegance and clarity, his treatment of the chosen subject seems sometimes erratic, he shows no empathy to historical figures. Max Weber addressed most difficult problems, and he lived a rather short life. His legacy looks like a great undertaken left without completion.

Key words: Max Weber, classical civilization, agrarian history, protestant ethics

Панченко Дмитрий Вадимович, кандидат исторических наук; доцент Кафедры проблем междисциплинарного синтеза в области социальных и гуманитарных наук СПбГУ и Департамента истории Высшей школы экономики в Санкт-Петербурге.

dmpanchenko@mail.ru

panchenko.dmitri@gmail.com

Dmitri Panchenko, Ph.D

Saint Petersburg State University, Associate Professor; and Higher School of Economics in Saint Petersburg, Associate Professor

 

Сто лет назад, 14 июня 1920 г., предыдущая пандемия вырвала из жизни Макса Вебера; ему было пятьдесят четыре. Вышло так, что преподавательские обязанности и собственные интересы побудили меня недавно перечитать или перелистать несколько его работ. Поделюсь впечатлениями – устоявшимися и новыми.

          Не помню, что и когда побудило меня начать читать Макса Вебера (в университетской программе, по которой меня учили в 1970-е, его не было); помню лишь, что «Протестантскую этику» и некоторые другие его сочинения я прочитал еще до прихода гласности и перестройки. Макс Вебер поразил и продолжает поражать меня нетривиальностью своих идей и подходов. К чему бы он ни обращался, нет ничего более чуждого его манере, чем общие места, расхожие пути, движение по накатанным рельсам. Да и зачем все это тому, кто много знает и напряженно думает? Макс Вебер – мыслитель и человек невероятной начитанности в крупном и малом, и этим вызывает чувство преклонения.

          И вместе с тем при чтении его сочинений к моему почтительному изумлению регулярно примешивается чувство некоторой досады. Ни одной прочитанной мной работы Макса Вебера я не решусь назвать образцовой.

Возьмем раннюю – «Социальные причины падения античной культуры» (1896). Здесь, конечно же, полно всего интересного, а рассуждение выстроено ясно и движется энергично. Ключевым фактором в построении Вебера выступает судьба казарменного рабства, применявшегося в крупном землевладении начиная с поздней Республики. «Казармы требовали постоянного подвоза рабов, они не могли пополняться изнутри. Они должны были пасть, лишь только подвоз надолго приостановился». Они и пали, когда Империя исчерпала свои возможности к захватническим войнам. Хозяйство крупного землевладельца эволюционировало в сторону типа, аналогичного средневековому помещичьему двору. Однако «производить для сбыта при помощи крепостного труда в условиях обмена древнего времени было немыслимо. Для производства на сбыт необходимым условием была тогда дисциплинированная казарма». Большие имения сосредотачиваются на покрытии собственных потребностей; они порывают связь с городским рынком. «В соответствии с этим масса средних и маленьких городов все более и более теряют почву, питавшую их хозяйственную жизнь, лишаясь обмена труда и продуктов с окрестными поместьями. Поэтому и приходят в упадок города… С упадком городов и обмена и с возвращением к натуральному хозяйству для страны все более и более утрачивалась возможность добиться повышения денежных налогов. А при недостатке рабочих рук, вызванном исчезновением рынка рабов, набор рекрутов из колонов [т.е. зависимых арендаторов] был для поместий разорительной повинностью, от которой они старались всеми силами отделаться». Соответственно войско все больше набиралось из варваров, что ослабляло оборону Империи, тогда как замученное поборами население было зачастую безразлично к ее защите. «Распад империи был необходимым политическим следствием постепенного прекращения обмена и постепенного развития натурального хозяйства» – заключает Вебер и дарит нам эффектную фразу: «С прекращением обмена рухнули блиставшие мрамором античные города и вместе с ними все заключавшиеся в них духовные богатства, искусство и литература, наука и изощренное античное торговое право».

          Первое впечатление от статьи восхитительное: шаг за шагом тебя привели к новому и убедительному знанию. Правда, автор не объяснил, почему Римская империя оказалась неспособной к дальнейшим завоеваниям, но он и не обязан был этого делать. Пожалуй, жаль, что остался без рассмотрения вопрос о том, почему нельзя было поддерживать работорговлю без войн, как с этим превосходно справлялись мусульмане и христиане в Африке, но и это не принципиально. Стоило, конечно, взвесить роль «кризиса III века» в упадке обмена и движения в сторону натурального хозяйства, но учет относящихся сюда исторических обстоятельств нетрудно совместить с идеями автора (в другой работе Макс Вебер отмечает, что достигшие тогда неимоверных размеров выплаты и дары всемогущему войску привели к государственному банкротству, а с ним – к длившемуся целые поколения разрушению денежного хозяйства). Разочарование наступает, когда обращаешься к ключевому звену в построении: «Для производства на сбыт необходимым условием была тогда дисциплинированная казарма»; если это не так, то все оригинальное в рассуждении Вебера рассыпается. О том, что это ключевое звено – постулат, то есть положение, принятое без доказательств и обоснований, – автор умалчивает. Тринадцать лет спустя, в «Аграрной истории древнего мира» (1909), Вебер в подходящем месте коротко замечает, что прежде придавал условиям рабского рынка слишком большое значение, но все же не следует их недооценивать.

          Что же, с последним утверждением трудно спорить. И в «Аграрной истории» таких утверждений множество. Некоторые поразительны. Например, выясняется, что Вебер правильно представлял себе хозяйственно-политическое устройство микенского государства за полвека до расшифровки происходящих из микенских центров документов! В этой статье (объемом с книгу) читатель сплошь и рядом имеет дело с глубокими мыслями и меткими наблюдениями, с интереснейшими сопоставлениями, охватывающими отдаленные эпохи и регионы, но вот вопрос: действительно ли мы получили аграрную историю древнего мира или же скорее относящийся к ее разработке свод ценных соображений? И еще: Вебер по духу – социолог, а не историк: ему не хватает эмпатии. Например, он утверждает (не первым и не последним), что Тиберий Гракх как реформатор стремился к восстановлению старых основ военного строя, ставя интересы крестьянства на службу своим целям. Но это психологически несовместимо с личностью Тиберия и дошедшими до нас отголосками его знаменитых речей: «И дикие звери в Италии имеют свои норы, у каждого есть свое место и пристанище, а у тех, кто сражается и умирает за Италию, нет ничего, кроме воздуха и света, бездомными скитальцами бродят они по стране вместе с женами и детьми». При этом Вебер упускает из виду (опять же не первым и не последним), что аграрный закон, предложенный Тиберием, хотя и восстанавливал старые основы комплектации римской армии, не решал новую и весьма существенную проблему – нежелание рядовых граждан нести многолетнюю службу в затяжных заморских войнах. Причем невнимание к этой проблеме привело Макс Вебера к фактической ошибке: доверяясь своей логике, а не свидетельствам, он заявляет, что военная реформа Мария, допустившая на службу добровольцев из неимущих граждан, была введена ввиду угрозы нашествия германцев на Италию; на деле это произошло раньше, когда Марий формировал войско для войны в Африке, зная, сколь недовольны службой тамошние ветераны. Опять же как социолог Макс Вебер проницательно усматривает интересы римских торговцев и откупщиков за разрушением в 146 г. до н. э. Карфагена и Коринфа. В этом есть свой резон, однако историк не отказал бы себе в удовольствии вспомнить сакраментальную фразу влиятельнейшего сенатора Катона Старшего: «Карфаген должен быть разрушен!»; историк уделил бы большее внимание тому обстоятельству, что решение о разрушении Карфагена и Коринфа принимали не торговцы и откупщики, а сенат, и свою проницательность он употребил бы в направлении, в принципе очень близком автору «Аграрной истории древнего мира»: во II в. до н. э. многие сенаторы, как тот же Катон, стали владельцами латифундий, где в массовом порядке использовался труд рабов, а появление на рынке десятков тысяч (по меньшей мере) рабов из разрушенных городов вело к снижению цены на данный товар; еще в 168 г. до н. э. по распоряжению сената были обращены в рабство 150 000 жителей Эпира.

          Самая знаменитая работа Макса Вебера – «Протестантская этика и дух капитализма». О да! Мы думали, капитализм – это о жажде наживы, а оказывается без аскетизма тут никуда. Мы думали, что «скорее верблюд войдет в угольное ушко», но выясняется, что определенные формы христианской религиозности являются существенной предпосылкой современного капитализма. Мы бы и не подозревали, что учение Кальвина о предопределении порождает тип человека, преданного хозяйственной и приобретательской деятельности, а нам объясняют, что беспокойство кальвиниста, обусловленное неведением относительно того, предопределен ли он к спасению, толкает его как можно чаще убеждаться в том, что его праведная жизнь и успешный ход его дел являются знаками чаемой им доли. Все это замечательно, как и, скажем, демонстрация того, что такое дух капитализма, посредством наставлений Бенджамина Франклина. Я, правда, с самого начала недоумевал: почему столь проницательный автор проходит мимо того, что деловая этика, основанная на доверии и расчете, не может функционировать, если на дорогах хозяйничают разбойники или вместо них вымогательством занимаются так называемые государственные служащие? Были и другие недоумения, но все они отпали при чтении «Аграрной истории древнего мира». Дело в том, что в этой работе, написанной четыре года спустя после публикации «Протестантской этики», автор развивает – или, скорее, намечает – совсем другие и то же весьма интересные идеи относительно происхождения капитализма, о которых я здесь скажу только то, что они не влекут за собой ни малейшего упоминания протестантской этики! Становится ясным, что классической работе Макса Вебера был придан статус, на который она не должна претендовать: интересный ответ на закономерный вопрос о том, почему одна религиозная группа (протестанты) систематически выглядит более успешной в капиталистическом мире, чем другая (католики), был превращен в вопрос о происхождении капитализма. Понятно, что главная ответственность тут лежит на интерпретаторах Макса Вебера, но и сам он не высказался с достаточной ясностью.

Что касается влияния этоса особой религиозной группы на ее экономическую деятельность, то параллельный случай экономического успеха старообрядцев указывает, с одной стороны, на оправданность подхода Макса Вебера в принципиальном плане, но с другой – на чрезмерную оценку им роли учения о предопределении. Доктринальный аспект им переоценен и в целом, и в частности – в том, что касается аскетической составляющей протестантского этоса. Важнее тут, мне кажется, социально-психологические, исторические и организационные аспекты. Ведь чем можно угодить всемогущему христианскому Богу, который в отличие от языческих богов не приемлет жертвоприношений? Лишь неколебимой верой и самоотречением, аскезой. При этом суть реформационного движения была в преодолении раскола на церковь и мирян, так что новая аскеза должна была проявиться не в монашеском уединении, а в обычной жизни и деятельности. Логично, далее, что отказаться от опеки церкви и принять новый религиозный уклад были скорее расположены люди, относительно самостоятельные и независимые – и по личному складу, и по характеру своей деятельности. Но при этом ради взаимной поддержки в столь необычном и трудном деле, как и в силу христианских традиций, они повсеместно формировали религиозные общины, хотя на доктринальном уровне это не вытекало ни из принципа sola fide (оправдание только верой), ни из учения о предопределении. Причастность к основанной на солидарности небольшой общине, где все знают друг друга, ведет к привычке быть особенно чутким к одобрению и порицанию со стороны других, к установке на самоконтроль и разумное (рациональное) поведение, к культивированию взаимного доверия – словом, к воспитанию и поддержанию особого этоса.

          Другой знаменитый труд – «Общество и хозяйство». Уместно вспомнить, что такая книга Максом Вебером не была написана: она составлена после его смерти. Чтение великих книг должно доставлять удовольствие – кто скажет, что, открыв «Общество и хозяйство», не мог оторваться? Но равным образом едва ли кто станет отрицать, что этот текст заключает кладезь глубоких и интересных мыслей – о типах господства, о бюрократии, о религии, и проч., и проч.

Макс Вебер оставил нам в наследие тысячу пригласительных билетов – возможностей для дальнейшего исследования, дальнейшего интеллектуального рассмотрения. Приведу еще пару примеров: намеченная им антитеза береговой (античной) и континентальной (европейской) культур или вопрос о том, почему формы культурной жизни, отмеченные такими характеристиками, как их рациональность и универсализм, сформировались на Западе и, по-видимому, только на Западе. На последний вопрос, насколько я знаю, никто не дал ответа. Быть может, Макс Вебер порой брался за решение задач, превосходящих человеческие силы. Быть может, поэтому его изложение подчас становится тяжеловесным, рассуждение расплывается, за мыслью следить трудно; быть может, поэтому его наследие в совокупности предстает как великое начинание, не доведенное до конца. В гуманитарных науках вероятность того, что кто-то обустроит и расширит проторенный путь, велика; вероятность того, что кто-то пойдет по намеченному пути, существует; вероятность того, что кто-то додумает недодуманное другим, близка к нулю. Идейные конструкции оказываются недодуманными в силу разных причин – в частности, потому, что не хватило времени. Кто знает – не был бы род людской лучше оснащен для понимания своей жизни, если бы пандемия обошла Макса Вебера стороной?

 

776

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь