Баринов И.И. По ту сторону русификации: семейство Ульрих и русское революционное движение

 
В наши дни значительный интерес исследователей вызывает изучение Российской империи в период «национализирующегося государства» (nationalizing state), который охватывает примерно последние полвека её существования. Ключевыми для понимания взаимоотношений «центр – регион» здесь становится совокупность мероприятий, получивших в научной литературе рамочное обозначение «русификация». Долгое время понимание этого феномена сводилось к нескольким основным параметрам, таким как распространение влияния русского языка и православия. Тем не менее, как отмечал ещё более десяти лет назад Алексей Миллер, суть этого явления в реальности намного глубже и многообразнее, и подразумевает множество оговорок. Обобщая работы своих предшественников (Эдварда Тадена, Роберта Джераси, Андреаса Капеллера), посвященные проектам формирования русской нации до революции, Миллер подчеркивает роль региональных особенностей в каждом конкретном случае и вопрос применимости тех или иных практик. Не менее важным оказывается конечная авторизация (отторжение либо принятие в состав «большой русской нации») ассимилированных подданных изначально нерусского происхождения со стороны как власти, так и общества[1].

Как представляется, при исследовании упомянутых сюжетов оказывается в тени их важная составляющая, а именно соотношение «русификации сверху» и ответа на нее «снизу». Действительно, Миллер использует концепт «инструментальная русификация» для объяснения модернизационных стратегий локальных сообществ. В этом контексте он, в том числе, критикует представления об активном или пассивном отторжении ими русификаторских устремлений власти[2]. Вместе с тем, здесь из поля зрения выпадают как минимум два важных момента. В первую очередь, следует выделить значение временного промежутка, в ходе которого происходил контакт центра и региона. Как показывали события, восприятие империей одной и той же группы подданных в разное время могло заметно колебаться в зависимости от текущей конъюнктуры. При этом традиционное самопозиционирование локального сообщества могло не всегда совпадать с его актуальным статусом в представлении центральных властей. С другой стороны, русская культура, которую империя стремилась укоренить разными методами (в том числе исторической политики) среди нерусских подданных, не ограничивалась официозом и несла в себе весь комплекс идей и мнений, циркулировавших на тот момент в обществе. Таким образом туда проникали и те тенденции, которые могли противоречить самим принципам существования российской монархии.

Кроме того, стремясь выработать универсальные принципы лояльности, империя всё больше начала склоняться к функциональному подходу. Он подразумевал, прежде всего, разграничение на «хороших» и «плохих» подданных по сочетанию формальных признаков. В свою очередь, эти признаки позволяли бы включить или исключить то или иное сообщество, когда речь заходила о русской нации, а с другой стороны, заново выстроить неформальную этническую иерархию. Именно эта стратегия легла в основу «национализирующегося государства» в поздний период существования империи. Сперва относительно гибкая в мирное время, она постепенно ужесточалась и достигла своего пика в годы Первой мировой войны.

Описанные практики в полной мере применимы к балтийским провинциям. Стоит отметить, что целенаправленных планов по ассимиляции местного немецкого населения, вопреки расхожим представлениям, не существовало. Речь шла скорее о неосознанном желании властей создать своего рода «идеальных подданных», которые могли бы совместить свою традиционную преданность династии с главенствующей православной культурой и государственным языком. Для такого поданного в принципе не существовало бы препятствий для социальной мобильности. Живым примером здесь мог бы служить Сергей Витте, православный русскоязычный выходец из балтийских немцев, ставший премьер-министром.

Пытаясь реализовать эти намерения, империя столкнулась с рядом серьёзных проблем. Если до этого объектом русификации становились более низкие культуры, то теперь происходило прямое столкновение с одной из локальных элит. В ответ на попытки центра установить критерии «русскости» балтийские немцы выработали собственные критерии «немецкости», включавшие, прежде всего, верность немецкому языку, культуре и лютеранскому исповеданию. Как показал опыт, подданный, аналогичный Витте, мог в полной мере проявить себя только за пределами Балтики. Напротив, у себя на родине православный немец с русским языком повседневного общения становился маргиналом и фактически отторгался местным сообществом. Это же касалось и потомства от смешанных браков, где дети воспитывались в православии. Напротив, в точности по логике империи, этнический русский – лютеранин с немецким языком – мог рассчитывать на быструю аккультурацию среди немцев. Так было, например, с лифляндским историком Леонидом Арбузовым (1848-1912).

Опасаясь сразу ломать существовавшую систему отношений в крае, правительство, тем не менее, раз за разом редуцировало своё благожелательное отношение к прежнему положению. При этом, подавляя в балтийских губерниях старые, корпоративно-династические принципы организации, власти, очевидно, не отдавали себе отчёт в том, что теперь вопросы лояльности и самоидентификации сместились в сферу приватного. Помимо прочего, это означало, что «плохой» (по формальной совокупности характеристик) подданный, при всём неприятии правительственной политики, оказывался вполне законопослушным. Напротив, его «хороший» антипод мог пользоваться своим соответствием установленным формальным критериям.

Ярким примером в данной связи может стать история рижского семейства Ульрих, через призму которой будут рассмотрены описанные сюжеты. Эти православные балтийские немцы, призванные по идее стать опорой самодержавия на Балтике, в роли профессиональных революционеров внесли немалый вклад в его падение. Несмотря на их деятельность, власти до самого конца отказывались признавать их нелояльность, хотя опыт и говорил об обратном. Именно из этой семьи происходит Василий Васильевич Ульрих, впоследствии ставший живым символом сталинской юстиции. Настоящая статья призвана, помимо прочего, пролить свет на малоизвестные обстоятельства формирования его личности.

Русификация на Балтике: особенности имперской политики

Попытки вовлечения различных нерусских регионов страны в общеимперское пространство с самого начала были тесно связаны с вопросами религиозной принадлежности. Нормативы, регламентирующие отношения государства с неправославными конфессиями, начали разрабатываться ещё в конце 1820-х гг. События Польского восстания 1830-1831 гг. только подтолкнули централизацию церковного управления, которое коснулось вообще всех «нерусских» церквей, включая православные[3]. В данном случае имперский конфессионализм определялся «снисходительным отношением властей при условии открытости прямому административному контролю и выполнении духовными лицами ряда функций»[4]. В частности, пасторы должны были внушать своим прихожанам чувство имперского верноподданства. Поскольку германо-балтийское сообщество считало себя связанным личной унией с российской монархией, поначалу подобный подход не породил противоречий, тем более что реальное положение дел в приходах всё равно определялось местным законодательством и сложившимися традициями. Они же были основой для важного паритета «государь – элиты», который лежал в основе общественного порядка на местах. Неудивительно, что славянофильский порыв Юрия Самарина, резко критиковавшего остзейские порядки, не был оценён императором Николаем Павловичем.

Вместе с тем, именно в николаевскую эпоху произошёл первый серьёзный конфликт империи и её «наиболее лояльных подданных», связанный с массовым переходом лифляндских крестьян из лютеранства в православие в 1840-е гг. В позднеимперской литературе славянофильской направленности подчёркивалось, что православие появилось на Балтике «по зову угнетенных немечеством латышей и эстов» и понималось ими «как вера “царя и старших русских братьев”»[5]. В реальности это движение деревенских низов, носившее выраженные черты социального протеста, быстро пошло на спад из-за экономической и общественной дискриминации «новых» православных со стороны как немецких землевладельцев, так и своих же земляков[6]. Тем не менее, само по себе оно уже в ту пору посеяло зёрна раздора между центральными властями и балтийскими элитами.

Нет сомнений, что балтийцы воспринимали правительственную политику однозначно и прямолинейно, в то время как она была далеко не такой однородной. Действительно, в условиях, когда бюрократические попытки введения русского как языка обучения и делопроизводства в балтийских губерниях к середине XIX в. потерпели решительное фиаско, власти решили опробовать новый способ, подразумевавший распространение православной религии как поддерживающего фактора культурной и языковой политики. Эта политика столкнулась на местах с низовой инициативой, когда восприятие русского языка или элементов русского культурного кода использовалось местным населением в качестве доступа к социальным лифтам[7]. В данном случае речь идёт о частичной, так называемой «инструментальной» русификации, которая совершенно необязательно сопрягалась с переходом в православие.

Здесь, однако, возникает вопрос, насколько имперские власти реально рефлексировали этот момент. Дело в том, что по отношению к ненемецкому населению балтийских провинций в центре существовало расхожее представление о том, что протестантизм, базовый элемент идентичности местных немцев, чужд эстонцам и латышам «по природе» и в своё время был им навязан[8]. В этом смысле «лёгкость» их перехода в православие рассматривалась как нечто естественное[9].

Учитывая подобный взгляд на «предрасположенность» эстонского и латышского населения к русификации, можно говорить о том, что реальная политика была нацелена как раз на немцев, с учётом наличия у них альтернативного культурного проекта. Это получило любопытное отражение в символической и исторической политике. Так, в честь Петра Великого, который, в представлении балтийских элит, даровал им текущие привилегии, были названы основанные в Риге (1877) и Ревеле (1881) реальные училища, которые рассматривались властями как центры русскоязычного среднего образования. Они дополнили уже существовавший ансамбль гуманитарных Александровских гимназий (открыты в Риге и Ревеле соответственно в 1868 и 1872 гг.). Наряду с этим, в обоих городах были установлены монументальные памятники Петру, призванные символизировать, что именно с присоединения балтийских провинций началась Российская империя, ставшая, помимо прочего, оплотом мирового православия.

Говоря о русификации Остзейского края, чаще всего вспоминают консервативное правление Александра III и его силовые методы по внедрению русских порядков на Балтике. В реальности же пропасть между империей и балтийскими немцами начала разрастаться как раз в период либеральных реформ его отца, Александра II. Попытка решить сложную задачу модернизации сословных и экономических отношений, не ущемляя интересов традиционно лояльной немецкой элиты, на практике вылилась в глубокое изменение социальной структуры балтийского общества[10]. Несмотря на то, что старая система взаимоотношений уже не работала, немецкие элиты видели (или хотели видеть) в различных правительственных мероприятиях целенаправленную программу по разрушению сложившейся административно-культурной особости края[11].

Именно в этих условиях политика русификации столкнулась с рядом серьёзных вызовов. Вероятно, не совсем очевидным, но от этого не менее болезненным стал вопрос о рекордном количестве внебрачных детей, рождавшихся в пореформенный период в балтийских провинциях, причём как у православных, так и у протестантов. Сложившееся положение было обусловлено сразу несколькими причинами. Во-первых, важную роль здесь играла резко возросшая социальная мобильность на Балтике. Этот процесс, в свою очередь, усиливал нагрузку на города, одновременно определяя скученность населения и его постоянное движение. Учитывая то, что большинство крупных балтийских городов имели портовый характер, и в том, и в другом случае население формировали пришлые люди, которые стремились ко временным связям. Именно эти факторы увеличивали количество внебрачных детей.

Стоит отметить, что в случае балтийских провинций этот феномен дополнялся некоторыми дополнительными моментами. Несмотря на интенсивное межкультурное взаимодействие, заключение брака в лютеранском приходе между людьми протестантского и православного исповедания было сопряжено со значительными трудностями. Переход лютеранина в православие и обратно всякий раз ставил перед пастором вопрос, действительно ли речь шла о раскаянии или его прихожанин руководствовался чисто мирскими причинами. Не принять человека фактически означало противопоставить себя местному сообществу, тогда как для самого прихожанина своевольное отпадение от православия грозило суровым наказанием. Кроме того, указ от 12 июля 1863 г., по которому внебрачный ребенок принимал конфессию матери или приёмного отца, был воспринят пасторами как «благословение на внебрачные связи» и способствовал их отчуждению от православной религии[12].

Напротив, для православия данная ситуация имела свои преимущества. В пореформенный период в борьбе за души людей на западной окраине власти обращали внимание не на формальные признаки вроде посещения служб и регулярность исповедей, а на «искренность» и прочность в вере[13]. В результате наполнение приходов людьми, так или иначе отпавшими от других конфессий или исповеданий, стало логичным следствием подобного подхода. Как следует из метрических книг православных приходов Балтики, там охотно крестили эстонских и латышских «туземцев», а также их незаконнорожденных детей[14].

Как и следовало ожидать, правительственная политика дала весьма противоречивые результаты. С одной стороны, когда «русификация сверху» ощущала встречное движение «снизу», это могло привести к вполне положительным результатам. Очевидно, локальным триумфом имперских властей стало назначение бургомистром Ревеля в 1913 г. Яана Поски, православного русскоязычного эстонца. Что касается балтийских немцев, то они, не отрицая инструментальной русификации, тем не менее, отвергали «обрусение», то есть отказ от лютеранства и немецкого языка. В их представлении империя при помощи православия стремилась интегрировать местных отщепенцев, чтобы использовать их как антинемецкий таран. Кроме того, немцы, осознавая, что русификация в конечном итоге нацелена на них самих, фактически исключали из своего сообщества тех, кто стал православным, рассматривая их как своеобразных ренегатов. Таким образом, православные балтийцы, которых имперская власть воображала «идеальными подданными», изначально были незащищённой группой, поскольку они, ещё не став русскими, уже перестали быть немцами. Более того, включение в русское культурное пространство быстро стало ассоциироваться с охранительными тенденциями, проявившимися во внутренней политике уже в последние годы правления Александра II.

Православные немцы: идеальные подданные или стратегическая ошибка?

В четверг 25 марта 1858 г. священник рижской Покровской церкви Яков Михайлов окрестил двух мальчиков. Один из них, Алексей, только что родился у дьякона той же церкви, Петра Пятницкого. Другой, трёхмесячный Василий, был «незаконно прижитым до вступления в брак» девицей Анной, дочерью капитана рижского внутреннего гарнизонного батальона Николая Гаврилова, который и выступил восприемником внука. Лишь позднее в метрическую книгу был вписан отец ребёнка – «состоящий на службе в рижской таможне коллежский секретарь Готфрид Мартынович Ульрих, лютеранского исповедания»[15].

Сегодня, спустя столько лет, мы можем только гадать, при каких обстоятельствах произошла встреча 43-летнего чиновника, местного уроженца, выходца из бюргерской семьи, и 16-летней дочки русского офицера. Нет сомнений, что юная Анна тяготилась своим положением и хотела по возможности скрыть его: чем-то другим сложно объяснить, что крестить ребёнка она понесла в кладбищенскую церковь на глухой окраине Риги. Формальный брак между родителями Василия по каким-то причинам тоже был заключён лишь спустя четыре года после его появления на свет[16].

В настоящем контексте, однако, для нас представляется более важным тот общественный фон, который окружал эту внебрачную связь. Обращение к семейной истории Ульрихов выявляет тот факт, что Готфрид-Даниэль, сын городского весовщика, также был незаконнорожденным[17]. Подобное положение вещей, когда супруги лютеранского исповедания жили без официальной регистрации брака, действительно имело место. При этом чаще всего речь шла о крупных городах вроде Риги или Либавы, что как раз укладывалось в общую логику, описанную выше. С другой стороны, в условиях популярности на Балтике иных протестантских движений и деноминаций (прежде всего, гернгутеров), пасторы, очевидно, смотрели на ситуацию сквозь пальцы, тем более, если она не выходила за рамки прихода.

Как уже говорилось, элемент религии здесь выступал не сам по себе, а как часть более широкой культурной парадигмы и, соответственно, трактовался значительно шире. Сама идентичность балтийского немца означала отнесение себя к культуре, в основе которой лежало лютеранство. Незаконнорождённость создала бы для него определённые трудности с точки зрения писанного закона, но для своего сообщества он всё равно оставался бы «своим». Напротив, если человек связывал свою жизнь с православным супругом, то с этого момента принадлежность к лютеранской конфессии становилась делом его личной веры и духовности. Разумеется, никто не отказывал такому прихожанину в соблюдении всех формальных атрибутов: к примеру, его брак с представителем другой конфессии официально регистрировался (вернее сказать, дублировался) и в лютеранских метрических книгах. Жёсткий подход к религиозной составляющей культуры был скорее способом поддержания внутреннего единства. В этом отношении проблемой для Готфрида Ульриха стал как раз не факт его незаконного рождения, а то, что он, несмотря на свой выбор, остался на Балтике. Отягощающим моментом здесь стал не только и не столько скандальный характер его связи с православной, но и то, что его избранница была дочерью офицера внутренних войск – представителя власти и носителя экзистенциально чуждой культуры. Очевидно, это окончательно дискредитировало Ульриха-отца.

Весь этот комплекс факторов с самого начала обусловил неминуемое присоединение Василия Ульриха, сына и внука немецких бюргеров, к русской среде. Образование он закономерным образом получил в рижской Александровской гимназии, окончив её в 1877 г.[18], и сразу же уехал в Петербург, где поступил в Медико-хирургическую академию. Отторжению со стороны балтийцев Ульрих отвечал взаимностью. Так, в Петербурге он стал окончательно пользоваться формой имени «Василий Данилович», хотя до этого встречался вариант «Василий Готфридович»[19]. Кроме того, говоря о своём происхождении, Ульрих указывал, что он из «обер-офицерских детей», несомненно, имея в виду свою мать, хотя подобная бюрократическая формулировка применялась только к отцу[20].

Ещё в пору взросления Василия в Риге выявилось сразу несколько тенденций, которые оказали прямое влияние на складывание его личности. Рубеж 1860-70-х гг. стал временем резкого нарастания конфликта между центральной властью и немецкими элитами на Балтике. Попытки правительства, вначале осторожные, а затем всё более решительные, установить в балтийских губерниях общеимперские порядки вызвали отторжение большей части немецкой элиты. Подобные настроения повлияли на то, что ненависть к русификации стала переноситься на русских, о которых балтийцы в реальности имели весьма смутное представление[21].

Здесь мы можем проследить своеобразную логику империи. С одной стороны, в условиях модернизации не считаться с мнением коренного населения уже было невозможно, и власти вынуждены были искать с ним точки соприкосновения напрямую, минуя немецких посредников. Развитие местных национализмов нисколько не смущало правительство, скорее наоборот: даже инструментальное по своей сути усвоение русского языка было «стремлением аборигенов к национальной самостоятельности в соединении и союзе с Россией»[22]. В этой связи национализирующаяся империя могла формировать коалицию с национализирующимся локальным сообществом – латышами или эстонцами.

Вместе с тем, как представляется, задачей максимум было создание новой, русско-имперской идентичности балтийских немцев, которые, имея за плечами большой исторический опыт, затем гарантированно распространили бы её на окружающие народы. Важным моментом здесь становилась опора на традиционную преданность немецких элит. Очевидно, она воспринималась центром как некая априорная характеристика, которую оставалось только развить в нужном направлении. В этой связи переход немца в православие был, видимо, призван облегчить его работу по реализации правительственной политики, а также лишний раз подтвердить его лояльность, тогда как для априори нелояльных поляков даже переход в православие в глазах властей мог фактически ничего не значить. Именно традиционная немецкая верность династии сыграла свою роль в том, что эстонцам и латышам, долгое время находившимся под «благотворным» влиянием немцев, было фактически позволено реализовывать собственную национальную программу наряду с русификацией. Напротив, их соседи по региону, литовцы, долгое время были лишены такой возможности как «испорченные» поляками.

Стоит ли говорить, что всё пошло не так с самого начала. Заигрывание центра с эстонским и латышским национализмом фактически раскололо германо-балтийское сообщество. Внутри него началась борьба консервативной и либеральной партий, где первая выступала за сохранение этносословного принципа организации, а вторая допускала дальнейшее развитие по аналогичному национальному пути[23]. Оба сценария опять же не предусматривали той русификации, на которую рассчитывали власти. Если либералы, подобно своим латышским и эстонским соседям, при необходимости воспринимали язык и какие-то элементы обиходной культуры, то консерваторы и вовсе дистанцировались от государства, вплоть до эмиграции из России.

С другой стороны, проводя русификаторскую политику в балтийских губерниях, власти, вероятно, даже не осознавали, что вместе с царскими манифестами туда попадали и революционные идеи. Как это часто бывало на западных окраинах, стремление к национальному возрождению шло наравне с требованиями социального характера. В тех условиях подобные идеи как раз падали на благодатную почву и получали широкое распространение. Для традиционной балтийской элиты это побочное явление правительственной политики как раз было очевидно, а революционизация «туземцев» рассматривалась как один из актов по уничтожению немецкого характера края. Кроме того, вопреки представлению властей, реальное вхождение немцев в большую русскую среду (почти всегда – через браки с православными и последующую культурно-языковую ассимиляцию) способствовало размыванию прежней идентичности уже в следующем поколении. Пресловутая немецкая лояльность уже не обеспечивалась корпоративной этикой и становилась личным делом каждого, причём сословие здесь не играло роли. В качестве примеров здесь можно назвать Веру Фигнер (дочь офицера из балтийских немцев), Льва Буха (отец – крупный чиновник) и братьев Кранихфельдов, происходивших из петербургской интеллигенции.

Нечто похожее произошло и с Василием Ульрихом. По определению исключённый из немецкого сообщества, всё ещё сохранявшего сильные позиции на Балтике, он предпочёл уехать в Петербург, чтобы продолжить образование. По совпадению он оказался в столице как в раз в те годы, когда там шло возрождение народнических организаций. Выросший в Лифляндии и не понаслышке знавший о местных противоречиях, Ульрих быстро проникся идеями народников. Как можно полагать, не последнюю роль в этом сыграла та русская среда, в которой он рос дома и которая сделала его более уязвимым для побочных явлений русификации, чем его немецких земляков.

Семейство Ульрих и русская революция

В поле зрения полиции Василий Ульрих впервые попал летом 1880 г. К тому времени он, очевидно, был отчислен из академии и после неудачной попытки поступить на юридический факультет Петербургского университета[24] около года проживал в столице по подложному виду на жительство. Как объяснил сам Ульрих, он скрывался из-за того, что его разыскивали по делу о государственном преступлении. Сперва этот факт не был подтверждён следствием, и в феврале 1881 г. «государь император по докладу министра юстиции Набокова соизволил разрешить дело административным порядком, вменив Ульриху в наказание за проживание по подложному паспорту его предварительное заключение»[25]. Однако уже в декабре того же года бывший студент был выслан в Ялуторовск, где находился до конца 1886 г.[26] 

Оказавшись на свободе, Ульрих вернулся в Ригу, где стал свидетелем больших перемен. Вступление на престол Александра III и начало периода консервативных «контрреформ» ознаменовались заметным усилением имперского проникновения на Балтику. В частности, в большинстве учебных заведений вводился русский язык преподавания, а немецких служащих заменяли присланные из центра русские чиновники. В новых условиях балтийцы, несмотря на внутренние противоречия, перешли к тактике пассивного сопротивления. Так, в сфере гуманитарного образования они предпочитали свои гимназии (хотя те и работали полулегально), а в русифицированном Дерптском (Юрьевском) университете держались собственных студенческих корпораций. В повседневной жизни образ корыстолюбивого и некомпетентного чиновника, «порождения петербургской системы», переносился на любого, даже самого мелкого правительственного агента[27]

Неудивительно, что в представлении балтийцев отнесение себя к русской культуре практически всегда означало декларацию лояльности государству и противопоставление себя местным обычаям. В этом смысле то, что Василий Ульрих стал профессиональным революционером, свою роль сыграли не только его политические убеждения, но и общая ситуация, сложившаяся на Балтике. Отвергая охранительную «русскость» c её «иллюзией самобытных путей»[28], он одновременно избрал объектом своей деятельности Рижский политехникум, в то время ещё частную немецкую школу. Помогала Ульриху в этом его жена, Софья Фёдоровна Рейнбот, дочь балтийского аристократа Фридриха фон Рейнбота.

Разрабатывая супружескую чету революционеров, следствие, вероятно, испытывало странные чувства. Их действия очевидным образом не укладывались в логику противостояния империи и провинции, каждый раз двигаясь по третьему пути. С одной стороны, Ульрихи фактически содействовали правительству, расшатывая ту систему, которую оно же стремилось побороть. Тем не менее, в глазах властей их деятельность, вовлекавшая в революционное движение как немцев, так и русских (в группу Ульрихов входил будущий известный писатель Михаил Пришвин), носила явно антиправительственный характер[29]. Знание немецкого языка, который становился в балтийских губерниях символом фронды, эти потомки балтийцев использовали для перевода на русский «преступных изданий». При этом внешне супруги вели вполне обычную жизнь и, несмотря на предъявленные обвинения, отрицали свою принадлежность к революционерам[30].

Очевидно, полиция так и не смогла предъявить Ульрихам серьёзные обвинения. Василий Данилович в марте 1899 г. был на четыре года выслан в Илимск, при этом режим ссылки позволял ему работать врачом и печататься. Как следует из его официальной биографии, после возвращения в Ригу он вошёл в местный комитет партии большевиков, был активным участником революции 1905-1907 гг. и осуществил множество переводов Маркса. Тем не менее, нам больше ничего неизвестно о его преследовании по политическим мотивам[31]. Это плохо вяжется с характеристикой «главнейший представитель социал-демократического направления в Риге», которую Ульриху дали в ходе следствия[32]. Его жена Софья была отпущена на свободу под надзор полиции, хотя затем изъявила желание отправиться в ссылку вместе с мужем[33]. В дальнейшем её имя так же исчезает из полицейских документов.

Трудно поверить, что профессиональные революционеры после долгих лет активности в одночасье стали законопослушными обывателями. Безразличие к ним властей тоже представляется весьма странным. Очевидно, ответ на этот вопрос следует опять же искать в специфике балтийского региона. Усиление имперского присутствия в крае и его символическая кульминация в ходе торжеств в честь 200-летия присоединения Лифляндии летом 1910 г. на время смягчили неформальные требования к проявлению лояльности. С другой стороны, тлеющий конфликт центра с балтийскими немцами продолжался, то затухая, то разгораясь. В сложившихся условиях правительство стремилось если не мобилизовать своих приверженцев (это произошло позже), то хотя бы создать нейтральную среду на местах.

Чета Ульрих извлекла из этого своеобразного паритета свои преимущества. Опытные конспираторы, они могли действительно начать изображать «идеальных подданных», какими власти изначально рисовали православных немцев. При этом, по воспоминаниям очевидцев, отец семейства не прекращал своей деятельности даже в годы войны. После эвакуации из Риги в Москву в мае 1919 г. Василий Ульрих сразу занял ответственный пост в Наркомате внутренних дел[34], что вряд ли бы доверили тому, кто давно потерял связь с партией. Таким образом, в упомянутый десятилетний период Ульрихи, пользуясь противоречиями между центральным правительством и местным немецким сообществом, вели полноценную двойную жизнь. В полном мере это воплотилось и в их сыне – Василии Васильевиче Ульрихе.

При внешнем рассмотрении биографии Ульриха-младшего она кажется идеальной с точки зрения тогдашнего официоза. Он появился на свет в Риге 1(13) июля 1889 г. и был крещён в православной церкви, восприемницей новорождённого выступила его бабушка Анна Николаевна[35]. В 1909 г. Василий окончил «правильную» школу – Рижское реальное училище императора Петра I, а в 1914 г. получил степень кандидата коммерции 1-го разряда в русифицированном Рижском политехническом институте[36]. Всё время учёбы Ульрих работал в службе сборов Риго-Орловской железной дороги, где, согласно характеристике, исполнял свои обязанности «всегда исправно, был трудолюбив, тихого спокойного нрава» и «ни в чем предосудительным замечен не был»[37]. На эту стратегическую линию Ульрих попал, скорее всего, не без протекции отца своих одноклассников Алексея и Константина Грамматчиковых, главного контролёра дороги, сумев произвести на крупного чиновника хорошее впечатление. По зловещему совпадению, в 1941 г. Ульрих зачитает смертный приговор по обвинению в шпионаже старшему сыну из этой семьи, инженеру Александру Грамматчикову.

С началом Первой мировой войны балтийские немцы оказалась перед лицом серьёзных испытаний. Национализация имперских сообществ как ответ на вызовы военного времени стала испытанием как для них самих, так и для властей. В условиях традиционной категоризации подданных по сословно-религиозному признаку необходимо было срочно изобрести новые критерии лояльности. Тем не менее, до самого конца войны так и не было выработано универсальной процедуры, следуя которой офицеры-немцы могли бы доказать и закрепить свою благонадёжность. В условиях антинемецкой истерии в российском обществе они проходили все круги бюрократического ада, доказывая свою преданность[38]. Однако всякий раз «балтийская национальность» могла иметь для человека неожиданные и неприятные последствия.

В этих условиях происхождение стало для Ульриха настоящей индульгенцией. В феврале 1915 г. он без труда получает из канцелярии лифляндского губернатора справку о том, что за время проживания в Риге, начиная с сентября 1904 г., не был замечен ни в чем предосудительном «в политическом и нравственном отношении»[39]. В начале сентября того же года Ульрих подаёт прошение «Всепресветлейшему державнейшему великому государю императору» с просьбой определить его на службу по ведомству государственного контроля и уже через три недели зачисляется помощником контролёра на стратегическую Николаевскую железную дорогу. Дополнительным преимуществом кандидата, вероятно, стало то, что он был женат на православной рижанке Анне Ивановне Хейн[40].

Подобное отношение сопровождало Ульриха не только на гражданской, но и на военной службе. Призванный в армию в ноябре 1915 г., он направляется в запасной батальон гвардейского Измайловского полка. Уже через три месяца, в феврале 1916 г., Ульрих попадает в первый набор Усть-Ижорской школы подготовки прапорщиков инженерных войск. При зачислении, в отличие от своих немецких земляков, он должен был предоставить лишь формальное свидетельство о благонадёжности[41]. После прохождения ускоренного курса обучения Ульрих был назначен помощником производителя работ в инженерном управлении 12-й армии Рижского фронта, где провёл полтора года и был произведён в подпоручики[42]. Парадоксальным образом сын политически неблагонадёжных родителей, однако православный балтиец по происхождению, Ульрих мог без труда продвигаться по службе со своей фамилией, тогда как заслуженные генералы из немецких лютеранских семей считали за благо сменить родовую фамилию на русскую.

Двадцать лет спустя, после избрания в 1937 г. депутатом Верховного совета СССР, Ульрих дал альтернативную версию своей жизни. Из неё следовало, что он принимал участие в деятельности рижской социал-демократической организации чуть ли не со школьной скамьи, а в студенческие годы был пропагандистом русского социал-демократического центра в Риге[43]. Об интересе к Ульриху полиции известно опять же из его собственных слов: в более ранней анкете он указывал, что в 1910 г. привлекался Рижским охранным отделением к следствию по делу о принадлежности к социал-демократам[44]. Эта активность Ульриха подтверждается свидетелями применительно к периоду между Февральской и Октябрьской революциями. Как вспоминал «старый большевик» Иван Попов, квартира Ульрихов в Риге была центром сбора революционеров. Сам хозяин был связан с армейской организацией большевиков, а его супруга занималась пропагандой в воинских частях под видом сотрудницы Союза городов[45].

При рассмотрении обеих версий невольно возникает вопрос, как они могли уживаться в одном человеке, не дезавуируя его. Ответ на него лежит, по всей видимости, не в способностях конспиратора, унаследованных Ульрихом от родителей-революционеров. Упомянутый функциональный подход, который власти пытались реализовать в балтийских губерниях, относился далеко не только к этому региону. Стремясь удержать баланс между разнородными частями империи, правительство зачастую руководствовалось сиюминутной логикой. Перед лицом реальных или мнимых угроз оно было готово доверять тем, кто соответствовал бюрократическим формальностям, но по факту русифицировался сугубо функционально, одновременно не принимая тех, кто, делал то же самое, но реально был готов включиться в большую русскую нацию.

* * *

Разумеется, в данном контексте нельзя говорить о злонамеренности целых групп, тем более что грань между функциональной и инструментальной русификацией была очень тонка, и существенные различия можно рассмотреть только ретроспективно. Тем не менее, учитывая описанные особенности, в конечном итоге государство приобретало значительное число подданных с весьма сомнительной лояльностью. В ходе революционных событий многие из них остались равнодушны к судьбе империи, а кто-то прямо способствовал её падению.

К последней категории относилось и семейство Ульрих, одинаково ненавидевшее и имперскую бюрократию, и германо-балтийскую элиту, которую та стремилась подавить. Уже в ноябре 1917 г., сразу после объявления большевиками перемирия с Германией, «идеальный подданный» империи Василий Васильевич Ульрих фактически дезертировал из армии. В запас он формально был зачислен лишь через год, для чего ему пришлось отправиться к месту прежней службы, в Ригу[46]. Работа в железнодорожном контроле уже также была Ульриху ни к чему. В мае 1918 г., ещё числясь на старом месте, он переехал из Петрограда в Москву и поступил в недавно образованный Наркомат внутренних дел РСФСР[47]. Его биография как нельзя лучше подходила для этого ведомства. В новых условиях он представал «проверенным товарищем», закалённым в чуждом окружении на Балтике и боровшимся с «царизмом» с юных лет. Хорошее образование и опыт армейского офицера, которые Ульрих получил при «старом режиме», позволили ему сразу стать начальником, а умение безошибочно разграничивать «своих» от «чужих» и ориентироваться в обстановке быстро продвинули его по карьерной лестнице. В купе с особенностями семейной истории и социализации это сделало Ульриха одним из самых узнаваемых лиц сталинской юстиции.

 

The article analyzes the peculiarities of the relationship and mutual perception of the Baltic Germans and the Central government within the global context of the Russification policy of the late Russian Empire. Although the Baltic Germans were subjects of the Russian Tsar, they traditionally strove to maintain their internal corporate organization and autonomy. The perennial attempts to infiltrate the Baltic region with Russian-speaking government agents were doomed to failure because of a lack of understanding of local conditions and passive resistance of the Germans. When irrelevance of those measures became apparent, the government introduced a more formal, “instrumental” type of Russification, determined by the ideology to categorize the loyalty or probable disloyalty of every single person in the region on the basis of formal criteria, including the language of education and faith. At the same time, the local marginals, Orthodox Russian-speaking Germans, were favored over others. The imperial authorities imagined that such an “instrumental Russification” would eventually turn traditionally loyal Baltic Germans into “ideal subjects of the Tsar”. They obviously did not expect revolutionary ideas would get to the Baltic land along with Russian culture, and local Germans, for some reason expelled from the local community, will perceive them hiding behind the “instrumental Russification”. The typical example of such a process is the case of the Ulrich family and its youngest member, future Stalinist General Vasily Ulrich.

 

Key words: the Baltic provinces, Russification, Russian revolution, Ulrich. 

 

В статье анализируются особенности взаимоотношений и взаимного восприятия балтийских немцев и центрального правительства в общем контексте политики русификации поздней Российской империи. Хотя балтийские немцы были подданными русского царя, они традиционно стремились сохранить свою внутреннюю корпоративную организацию и автономию. Многолетние попытки русифицировать Балтику силами правительственными агентами были обречены на провал из-за непонимания ими местных условий и пассивного сопротивления немцев. Когда нерелевантность этих мер стала очевидной, правительство было вынуждено имплементировать более формальный, «инструментальный» путь русификации общей классификации лояльности/нелояльности каждого человека в регионе на основе формальных критериев, включая язык, образование и вероисповедание. В рамках этой идеологии местные маргиналы, православные русскоязычные немцы, по идее находились в привилегированном положении по отношению к другим. Имперские власти предполагали, что такая «инструментальная русификация» в конечном итоге превратит традиционно лояльных прибалтийских немцев в «идеальных подданных царя». Очевидно, они не ожидали, что революционные идеи дойдут до Прибалтики вместе с русской культурой, и местные немцы, по какой-то причине отринутые местным сообществом, воспримут их, прикрываясь «инструментальной» русификацией . Типичным примером такого процесса является случай семьи Ульрих и одного из её членов, будущего сталинского генерала Василия Ульриха.

 

Ключевые слова: Остзейский край, русификация, русская революция, Ульрих.

 

 

 

Баринов Игорь Игоревич – к.и.н., с.н.с. Института славяноведения РАН

barinovnoble@gmail.com

 

[1] Миллер А.И., Империя Романовых и национализм, М.: НЛО, 2006, с. 55–74.

[2] Там же, с. 62–63.

[3] Kroeger G., Die evangelisch-lutherische Landeskirche und das griechisch-orthodoxe Staatskirchentum in den Ostseeprovinzen 1840–1918 // Wittram Reinhard (Ed.): Baltische Kirchengeschichte. Beiträge zur Geschichte der Missionierung und der Reformation, der evangelisch-lutherischen Landeskirchen und des Volkskirchentums in den baltischen Landen, Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1956, s. 180.

[4] Долбилов М.Д., Русский край, чужая вера: этноконфессиональная политика империи в Литве и Белоруссии при Александре II, М.: НЛО, 2010, с. 43.

[5] Православие и лютеранство в Прибалтийском крае по новейшим данным русской периодической печати, СПб.: б.и., 1911, с. 21.

[6] Kroeger G., Die evangelisch-lutherische Landeskirche, s. 188–192.

[7] А.И. Миллер, Империя Романовых и национализм, с. 62–64.

[8] Православие и лютеранство в Прибалтийском крае, с. 64–65.

[9] М.А. Куплетский, Судьбы государственного языка в Прибалтийском крае, М.: Университетская типография, 1885, с. 1, 4–7.

[10] Weiss H., Baltische Selbstbehauptung im 20. Jahrhundert // Boehm Max (Ed.) Wir Balten, München: Akademischer Gemeinschaftsverlag, 1951, s. 326–327.

[11] Pistohlkors G.v., „Russifizierung" und die Grundlagen der deutschbaltischen Russophobie // Garleff  Michael (Ed.) Vom Geist der Autonomie. Aufsätze zur baltischen Geschichte, Köln: Mare Balticum, 1995, s. 55–68.

[12] Kroeger G., Die evangelisch-lutherische Landeskirche, s. 191–194.

[13] Долбилов М.Д., Русский край, чужая вера, с. 368.

[14] LVVA. F. 232, apr. 1, k. 426, l. 2v, 5v; там же, f. 232, apr. 1, k. 495, l. 4v, 8v, 11 v.

[15] LVVA. F. 232, apr. 1, k. 426, l. 5v–6.

[16] LVVA. F. 232, apr. 1, k. 430, l. 396v–397; там же, F. 3142, apr. 2, k. 66, l. 165v–166.

[17] LVVA. F. 1429, apr. 1, k. 16, l. 450.

[18] Милевский О.Н., Двадцатипятилетие Рижской Александровской гимназии, Рига: типолитография Э. Платеса, 1893, с. 155.

[19] ЦГИА СПб. Ф. 14, оп. 3, д. 20937, л. 2.

[20] ГАРФ. Ф. 102, оп. 91 (3-е делопроизводство), д. 559, л. 91.

[21] Vorst H., Baltische Bilder, Leipzig: Der neue Geist, 1919, s. 25.

[22] Куплетский М.А., Судьбы государственного языка, с. 7.

[23] Wittram R., Meinungskämpfe im baltischen Deutschtum während der Reformepoche des 19. Jahrhunderts, Riga: E. Bruhns, 1934, s. 108–118.

[24] ЦГИА СПб. Ф. 14, оп. 3, д. 20937, л. 1.

[25] ГАРФ. Ф. 1727, оп. 1, д. 14, л. 1–6 об.

[26] ГАРФ. Ф. 102, оп. 127 (5-е делопроизводство), д. 174, л. 34 об–35.

[27] Stackelberg-Sultem E. v., Ein Leben im baltischen Kampf: Rückschau auf Erstrebtes, Verloren und Gewonnenes, München: Lehmann, 1927, s. 30.

[28] Шиппель М., Профессиональные союзы рабочих и право коалиции. Предисловие В.Д. Ульриха, Одесса: Буревестник, 1906, с. 3.

[29] ГАРФ. Ф. 102, оп. 91 (3-е делопроизводство), д. 559, л. 4–5.

[30] ГАРФ. Ф. 102, оп. 91 (3-е делопроизводство), д. 559, л. 13, 21 об, 91.

[31] Володин А., Из истории марксизма в России, Известия Академии наук Латвийской ССР, 5, 1961, с. 4.

[32] ГАРФ. Ф. 102, оп. 91 (3-е делопроизводство), д. 559, л. 4.

[33] ГАРФ. Ф. 102, оп. 99 (3-е делопроизводство), д.  324. л. 3–5.

[34] ГАРФ. Ф. Р393, оп. 85, д. 7704, л. 17.

[35] ЦГИА СПб. Ф. 1363, оп. 1, д. 401, л. 23.

[36] LVVA. F. 7175, apr. 1, k. 1909, l. 132.

[37] ЦГИА СПб. Ф. 1363, оп. 1, д. 401, л. 6.

[38] РГВИА. Ф. 409, оп. 1, п/с 251-217, л. 2–8.

[39] ЦГИА СПб. Ф. 1363, оп. 1, д. 401, л. 13–13 об.

[40] ЦГИА СПб. Ф. 1363, оп. 1, д. 401, л. 22.

[41] РГВИА. Ф. 308, оп. 1, д. 60, л. 74 об.

[42] ГАРФ. Ф. Р393, оп. 85, д. 7704, л. 3, 9.

[43] ГАРФ. Ф. Р7523, оп. 2, д. 381, л. 15.

[44] ГАРФ. Ф. Р393, оп. 85, д. 7704, л. 9.

[45] Попов И.В. , Воспоминания, М.: Мысль, 1971, с. 350–352.

[46] ГАРФ. Ф. Р393, оп. 85, д. 7704, л. 2.

[47] ЦГИА СПб. Ф. 1363, оп. 1, д. 401, л. 31–32.

168

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь