Стратиевский Д.В. "Виновник массовой гибели советских военнопленных – это руководство нацистского государства"

 

Беседовал А.Ф. Арсентьев

Ключевые слова: военная история, Вторая мировая, военнопленные

Аннотация. В интервью затрагивается тема судеб советских военнопленных в годы Второй мировой войны. Освещается историография данного вопроса, а также затрагивается ряд дискуссионных тем.

Стратиевский Дмитрий Валериевич – историк, доктор исторических наук, научный сотрудник исследовательского и документального проекта «Советские и немецкие военнопленные и интернированные» ГИИМ – Германского исторического института в Москве (Deutsches Historisches Institut Moskau). Исследователь проблемы советских военнопленных в Третьем Рейхе и германских военнопленных в СССР. Автор ряда книг, статей и выставок.

“We cannot speak about some “accident” or about guiltiness of abstract “war” as such. The stirrers of mass mortality of Soviet prisoners of war are leaders of Nazi state, command of Wehrmacht, German officers in the field and all those who took part in ruthless exploitation of people” – interview with Dmitri Stratievski

 

Interviewer Alexander F. Arsentiev

Key words: military history, WWII, prisoners of war

Abstract. The interview deals with the fate of Soviet prisoners of war during WWII. It elucidates the historiography of this problem and touches a lot of debatable questions.

Dmitri Stratievski – historian, Doctor of Historical Sciences, research scientist of the “Soviet and German prisoners of war and internees” project of German Historical Institute in Moscow (Deutsches Historisches Institut Moskau). Researcher of the problem of Soviet prisoners of war in Third Reich and German POWs in USSR. Author of the series of books, articles and exhibitions.

 

А.А.: Как Вы пришли в историческую науку и почему занялись темой военнопленных?

 

Д.С.: Я родом из семьи «технарей», но любительский интерес к истории присутствовал у нас всегда. У меня он возник на фоне перестроечных публикаций о ранее табуированных страницах нашей истории. Уже в Германии у меня появилась возможность поступить на факультеты политологии и истории со специализацией история Восточной Европы и бывшего СССР. Проблематика войн 20 века находилась в центре моего внимания с первого курса, но узкая специализация вначале была иной. В период учебы я стал сотрудничать с берлинским гуманитарным объединением «KONTAKTE-КОНТАКТЫ», которое осуществляло практическую помощь «забытым» пострадавшим от нацизма, не получившим компенсационные выплаты от правительства ФРГ и не фигурировавшим в исторической памяти Германии. Первоначально эта НКО занималась финансовой поддержкой бывших гражданских принудительных рабочих, угнанных с оккупированных территорий СССР. В какой-то момент мы «открыли» для себя еще одну группу пострадавших от нацизма, судьбы которых обходились вниманием и в послевоенной Германии, и в Советском Союзе – бывших советских военнопленных. Безусловно, я и ранее обладал достаточной информацией о миллионах советских военнослужащих, попавших в плен, «котлах» и тяжелой судьбе в лагерях. Но это были скорее пассивные знания. Познакомившись лично с сотнями и тысячами (на тот момент) еще живых участников этой трагедии, вступив с ними в переписку, получив подробные воспоминания, я понял, что у меня в руках находится важный научный источник, который – впрочем, как и вся тема пребывания советских солдат и офицеров в немецком плену – незаслуженно пользуется недостаточным вниманием. Одним словом, «погружение» в эту область историографии проходило у меня одновременно с общественной работой в публичном пространстве (помощь бывшим советским военнопленным, встречи ветеранов с молодежью, проведение выставок и т.п.). Постепенно эта проблематика стала основной, она стала темой моей магистерской работы и диссертации. 

Ныне я работаю в Германском историческом институте в Москве в рамках германо-российского межправительственного проекта «Советские и немецкие военнопленные и интернированные», который ставит своей задачей выявление документов касательно советских военнопленных и выяснение их личных судеб с последующим включением полученных сведений в банки данных.  Этот проект наглядно свидетельствует о том, что в вопросе советских военнопленных сочетаются историографические, политико-общественные и историко-политические компоненты.

 

А.А.: Как Вы можете охарактеризовать состояние российской и германской историографии по данному вопросу? Какие работы Вы использовали в своих исследованиях?

 

Д.С.: В одной из статей я написал, что названия всех публикаций о советских военнопленных, вышедших в Западной и Восточной Германии до 1990 г., можно было бы разместить на одном листе бумаги формата А4. Книгу Кристиана Штрайта «Не товарищи», вышедшую в Западной Германии в 1978 г., безусловно, можно назвать крайне важным явлением в области изучения судеб советских военнопленных. Это первая работа на немецком языке, целиком и полностью посвященная советским военнопленным. Немецкий историк Рольф Келлер, который также специализируется на этой проблематике, много лет спустя написал, что выход монографии Штрайта «вернул судьбы советских военнопленных в общественное сознание». Это так, но вместе с тем и после публикации Штрайта интерес к этой теме оставался весьма низким. 

Всплеск интереса произошел в конце 90-х – начале 2000-х гг. Вышла работа Райнхарда Отто «Вермахт, гестапо и советские военнопленные на территории Германского «Рейха» в 1941-42 гг.», затем сборник «Трагедия плена в Германии и в СССР 1941-1956 гг.», включая статью Йорга Остерло об одном из самых крупных лагерей для советских военнопленных в Цайтхайне, ряд книг Павла Поляна и Рольфа Келлера, и другие. Уже в нашем десятилетии нужно отметить сборники документов 2012 и 2019 гг. Все эти источники можно и нужно использовать.

Для получения полной картины по данной проблематике большое значение имеют региональные исследования. Вышеуказанная статья Остерло посвящена лагерю Цайтхайн в Саксонии. Келлер специализируется на истории лагерей в Северной и Центральной Германии, в основном применительно к принудительному труду советских военнопленных. Кристиан Меллер выпустил работу о лагере 305 в УССР, а его белорусская коллега Наталья Яцкевич – о Шталаге-352 в Масюковщине на окраине Минска.

Также хотелось бы отметить работы непрофессиональных историков, которые, тем не менее, заслуживают внимания. В качестве примера можно привести малоизвестную книгу Эриха Ройза «В плену! Судьба советских военнопленных во Второй мировой войне», вышедшую в 2005 г. Автор – сын немецкого военнопленного и его интерес к проблематике советских военнопленных был во многом вызван семейной историей. Ройз достаточно серьезно проработал отдельные элементы и представил работу с несколько публицистическим уклоном, но вполне интересную с точки зрения историографии.

 

А.А.: Каково состояние источниковой базы? Имеются ли проблемы с доступом к источникам?

 

Д.С.: В целом, как показывает работа нашего проекта и мои более ранние исследования, в Германии, например, в Военном архиве во Фрайбурге и в филиале Федерального архива в Берлине, все документы по данной проблематике открыты. В России большинство документов в таких архивах как ГАРФ и РГВА также доступны исследователям.  Проблема скорее не в доступе к источникам, а в крайне малой степени интенсивной и целенаправленной работы с ними. Тема советских военнопленных Второй мировой остается малопривлекательной для широкого круга исследователей. Она «не рыночна», плохо «продается», а определенные «коммерческие» запросы оказывают влияние на преференции историка. В этой связи лишь немногие специалисты занимаются этим вопросом долгий период. Обобщая, скажу: вопрос скорее в интересе научного сообщества, чем в сложности с доступом к источникам. 

 

А.А.: Какие значимые открытия были сделаны в данной области за последнее время?

 

Д.С.: В этой области сложно говорить об «открытиях». В общем и целом, проблемы исследований остаются и уже приобретают хроническую форму. Нам довольно много известно о структуре лагерей для советских военнопленных на территории Германии и Австрии, меньше о лагерях в Центральной Европе (Чехия, Словакия, Польша, балканские государства) и крайне мало о лагерях на оккупированной территории СССР, в особенности о пересыльных лагерях, «дулагах». Также остаются невыясненными судьбы нескольких миллионов советских военнопленных. Это уже не только научный, а общественно-политический, а для некоторых и семейный вопрос.

Однако изучение проблематики все же не стоит на месте. Из интересных публикаций последних лет можно отметить сборник Рольфа Келлера и Зильке Петри «Труд советских военнопленных в 1941-1945 гг. Документы об условиях жизни и труда в Северной Германии» 2013 г., «Советские военнопленные в системе концлагерей» Райнхарда  Отто и Рольфа Келлера  2019 г. и ряд других. Жаль, что эти работы не переводятся на русский язык и остаются недоступными читателю.

 

А.А.: Количество советских военнопленных, захваченных войсками Оси, остается дискуссионным вопросом. Какие цифры, на Ваш взгляд, наиболее близки к реальности? Почему?

 

Д.С.: В Германии и, в целом, в западном информационном пространстве долгое время курсировала цифра 5,7 млн. Сейчас чаще говорят «до 5,3» или «до 5, 7 млн.». В российской историографии наблюдается довольно широкая палитра, от 4,5 млн. (данные Григория Кривошеева) до 5 млн. Заметная разница в данных объясняется целым рядом факторов. Во-первых, в Германии и СССР бытовали различные определения «военнослужащего» и, соответственно, «военнопленного». Немцы нередко отправляли в лагерь для советских военнопленных лиц, не принимавших участие в боевых действиях, а то и просто мужчин призывного возраста. Кроме того, в вермахте существовала путаница с регистрацией военнопленных, включая повторную регистрацию по прибытию в Германию, применялось огрубление и округление данных. На мой взгляд, можно говорить о пяти млн. советских солдат и офицеров, попавших в плен в период с 1941 по 1945 гг. Если абстрагироваться от сугубо научной позиции и отталкиваться от принципов гуманизма и уважения к пострадавшим от нацизма, то я бы условно «причислил» к этой группе и тех, кто, согласно советского законодательства, не являлся «военнослужащим» в узком понимании, но, по причине вышеописанного восприятия в вермахте, вынужден был разделить тяготы советских военнопленных, находясь с ними в одинаковых условиях проживания, питания, выполняя наравне с ними принудительные работы и умирая от болезней или ранений.

 

А.А.: Какова была смертность среди советских военнопленных в разные периоды войны? Была ли она вызвана целенаправленной политикой уничтожения, или же явилась следствием невозможности обеспечить им должные условия существования?

 

Д.С.: Более 50% советских военнопленных погибли в немецких лагерях, порядка трех миллионов человек. Это самые высокие потери среди военнопленных всех воевавших армий, не только во Второй мировой войне, но и во всех современных войнах. В руководстве нацистской Германии еще до начала нападения на СССР началась борьба между двумя условными группами, «идеологами» (верными сторонниками расовых теорий о «неполноценности» славян и других народов СССР) и «прагматиками», стремившимися к использованию рабочей силы военнопленных. В результате, «прагматичная» линия одержала верх, но это вовсе не означает, что всем советским военнопленным были обеспечены достойные условия проживания, питания и труда. Непосредственно после момента пленения советские военнослужащие вынуждены были существовать в нечеловеческих условиях. Евреи и политработники отделялись от остальных пленных и расстреливались. В связи с тем, что так называемый «Приказ о комиссарах» допускал туманное определение «носителей большевистской идеологии», казнен мог быть практически любой. Пересыльные лагеря на оккупированных территориях нередко представляли собой поле или яму, огороженные колючей проволокой, в лучшем случае, полуразрушенное здание. Питание предоставлялось нерегулярно, и его было крайне мало. Стационарные лагеря были немногим лучше. Медицинская помощь практически не оказывалось. Существуют документальные свидетельства действий охраны лагеря во время эпидемий: лагерь закрывался, охрана покидала территорию, дожидаясь смерти узников, потом загонялась новая группа пленных. Применялись избиения, издевательства и расстрелы. Как на оккупированной территории, так и в «Рейхе» советских военнопленных принуждали к тяжелому физическому труду без всякого соблюдения техники безопасности, с минимальным применением защитных средств. Бывшие советские военнопленные рассказывают о 12-ти часовом рабочем дне, о пренебрежении их здоровьем и жизнью (выбросы кислоты и других отравляющих веществ, завалы в шахтах, тяжелые травмы на производстве), о том, что военнопленные других стран жили и трудились в совершенно иных условиях. Даже такой генерал, как обер-квартирмейстер сухопутных сил Эдуард Вагнер, который скептически относился к нацистской идеологии и позднее участвовал в заговоре против Гитлера в 1944 г., безапелляционно заявлял: «Неработающие военнопленные могут умирать от голода». Эти и другие факторы позволяют говорить о геноцидальных чертах в практике обращения с советскими гражданами в военной форме, оказавшимися в немецком плену. Отдельные коменданты лагерей, директора заводов и фабрик, представители министерств пытались улучшить условия для советских пленных. Но, во-первых, таких ситуаций известно немного, а, во-вторых, зачастую эти попытки были продиктованы вовсе не гуманизмом, а желанием повысить работоспособность пленного. В сочетании с тем фактом, что документы свидетельствуют об ожидании лицами, принимавшими решения, большого количества военнопленных, но никаких мер для обеспечения им человечного существования предпринято не было, мы никак не можем говорить о неких «случайностях» или «виновности» абстрактной «войны» как таковой. Виновники массовой гибели советских военнопленных – это руководство нацистского государства, командование вермахта, немецкие офицеры на местах и все те, кто участвовал в безжалостной эксплуатации людей, не обеспечил хотя бы минимально приемлемый уровень проживания, питания и медицинского обслуживания.    

 

А.А.: О гораздо более тяжелом положении советских военнопленных относительно представителей других стран хорошо известно. А были ли различия в условиях содержания военнопленных из этих стран? Скажем, поляков и французов?

 

Д.С.: Во многом условия содержания зависели от конкретного лагеря. Однако существовали и рамочные условия. Безусловно, для представителя любой национальности нахождение в нацистском плену являлось тяжелым испытанием. Поляки «стояли» довольно «низко» в расовой иерархии нацистов. В их отношении применялся т.н. «Приказ о поляках» марта 1940 г. и специальный закон «Об уголовном преследовании поляков» декабря 1941 г. (признанный на Нюрнбергском процессе преступным), согласно которому, например, интимный контакт поляка с немкой карался смертью. В целом, рекомендовалось применять к поляку за аналогичные действия намного более строгое наказание, чем к немцу. Подобных постановлений относительно французов принято не было. Вместе с тем судьбы польских военнопленных, если представить их в форме коллективного портрета, сложно сравнить с судьбами советских пленных. Из 300.000 польских военнопленных около 90% выполняли принудительный труд в сельском хозяйстве, где условия жизни были несравнимо более благоприятные, чем на производстве, в угольной отрасли или на дорожных работах.

 

А.А.: Существует мнение, согласно которому ответственность за тяжелое положение советских военнопленных несет руководство СССР, не подписавшее Женевскую конвенцию 1929 г. Насколько оно обоснованно?

 

Д.С.: Это мнение достаточно легко опровергается. Во-первых, основные положения гуманного обращения с военнопленными были закреплены не только в Женевской, но и в Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны 1907 г. Конвенцию подписали Германская и Российская империи. СССР являлся правопреемником последней. Москва не заявляла об отзыве подписи и выходе из Гаагской конвенции. Во-вторых, СССР присоединился к Конвенции об улучшении участи раненых и больных 1929 г., входившей в пакет Женевских конвенций, и окончательно признал ее действие в мае 1930 г. Она касалась и военнопленных, и Германией в отношении советских пленных также не соблюдалась. В-третьих, действие Женевской конвенции однозначно распространялось и на граждан государств, ее не подписавших.

Нацистское руководство еще до первого выстрела на границе исходило из идеологической, мировоззренческой сути войны против Советского Союза. Оно не планировало распространять на противника действие каких-либо международных соглашений, которые препятствовали бы скорейшему осуществлению его планов. В 1941 г., частично до начала боевых действий против СССР, частично в первые месяцы войны, командование вермахта и РСХА издали ряд распоряжений, которые ставили советских пленных за скобками любого гуманного обращения. Это, в первую очередь, «Правила об обращении с комиссарами» (известные как «Приказ о комиссарах»), приказы РСХА номер 8 и 9, Приказ ОКВ «Об обращении с военнопленными в операции «Барбаросса», «Памятка об охране советских военнопленных», приказ «Об ограничении действия военно-полевых судов на сухопутные войска на Востоке» и «Правила о поведении военнослужащих в России». Они «заменили» собой конвенции и предоставили вермахту карт-бланш.  

 

А.А.: Некоторые германские военачальники, в частности Э. фон Манштейн, пишут, что саботировали "приказ о комиссарах" и другие преступные приказы. Насколько это соответствует действительности?

 

Д.С.: В 2008 г. немецкий историк Феликс Рёмер выпустил монографию «Приказ о комиссарах. Вермахт и преступления нацистов на Восточном фронте 1941-42 гг.» Это первая отдельная (и до сих пор наиболее серьезная) монография, посвященная «Приказу». К сожалению, она не переведена на русский язык. В 2011 г. моя рецензия этой работы вышла в одном из российских историографических журналов. Рёмеру известно крайне мало случаев невыполнения «Приказа». Другие специалисты отмечают, что и иные распоряжения саботировались исключительно редко. Я бы рекомендовал скептически относиться к воспоминаниям бывших германских военачальников и воспринимать их в контексте культивирования популярного в 50-60-ых гг. в западногерманском обществе тезиса о «чистом вермахте» в противопоставление СС.  Германские вооруженные силы были весьма четко структурированы и хорошо организованы. Для немецкого офицера невыполнение приказа было совершенно исключительной ситуацией. Иной вопрос, что «Приказ» был отменен под давлением отдельных генералов, но это уже стало «бюрократическим» путем решения проблемы, а не личной инициативой на местах вопреки распоряжению командования.

 

А.А.: Часто встречается утверждение, что в начале войны многих пленных распускали по домам. Насколько распространенной была такая практика? Распространялась ли она лишь на представителей определенных национальностей?

 

Д.С.: В 1941 г. действительно практиковалось освобождение советских военнопленных из лагерей на оккупированной территории СССР. Это касалось представителей украинской, белорусской национальности, жителей Прибалтики, а также этнических немцев. Зафиксированы случаи освобождения за взятку охранникам-коллаборационистам. Однако эта практика не имела массовый характер и вскоре была прекращена. После октября 1941 г. такие случаи стали единичными.

 

А.А.: Как часто происходили побеги из лагерей для советских военнопленных? Насколько надежной была их охрана? Из каких лагерей сбежать было легче, а из каких - сложнее?

 

Д.С.: Побег (наряду с сопротивлением) является одной из самых романтизированных и мифологизированных тем, связанных с пребыванием советских военнослужащих в немецком плену. Далеко не все представления, укоренившиеся в общественном сознании, соответствуют действительности. Безусловно, побеги были. Это подтверждают как архивные документы, в частности, немецкие справки о поиске и поимке беглецов, так и воспоминания очевидцев, хотя такие «знаменитые» истории как побег летчика Михаила Девятаева уникальны. Наиболее удобной возможностью для побега был пеший марш или пребывание на рабочем месте вне лагеря. Обычная логика подсказывает, что из лагеря на оккупированной территории было убежать проще, т.к. важные факторы для успеха начинания – это дружелюбно настроенное население, знание языка и ориентирование на местности. К побегу мотивировала и близость фронта, «своих». На оккупированных территориях действительно совершалось основное количество побегов. Типичная история из воспоминаний советского военнопленного: вечером отстал от колонны, спрятался в растительности вдоль дороги, дождался темноты. С другой стороны, часто упускается из внимания фактор охраны. На оккупированных территориях к охране лагеря, наряду с коллаборационистами, привлекались солдаты действующей армии, т.е., как правило, молодые, физически крепкие, здоровые мужчины, находящиеся в стрессовой ситуации войны, внимательные, готовые к применению жестокости. В самой Германии лагеря охранялись специальными подразделениями, состоявшими из немцев старших возрастов либо негодных к строевой службе, лиц с инвалидностью. Это способствовало созданию ситуаций, благоприятных для побега. Часть из охранников прошли Первую мировую войну и, по воспоминаниям, зачастую не являлись убежденными сторонниками нацистской идеологии. Они воспринимали пленных «русских», как неспособных к сопротивлению противников, т.е. с точки зрения традиционных, «не идеологических» войн. «Большевизм» был для них вторичен.  Эти охранники хуже контролировали ситуацию, чем молодые солдаты. Психологически им был сложнее стрелять в беглеца. Также разной была «цена» неудачного побега. Если в «Рейхе» руководство лагеря, как правило, старалось соблюдать инструкции о «сохранении рабочей силы», и смертная казнь в качестве наказания за первый неудавшийся побег применялась редко, то на оккупированных территориях расстрел был самой распространенной «карой» пойманного беглеца.  

 

А.А.: Известно об участии некоторых бывших советских военнопленных в европейском Сопротивлении. Насколько велико было их число?

 

Д.С.: Довольно много советских военнопленных воевало во французском и югославском сопротивлении, меньше в итальянском и голландском. Мне довелось общаться с бывшим советским военнопленным, награжденным одним из высших орденов Французской республики. Эта проблематика до сих пор недостаточно изучена. В рамках нашего проекта «Советские и немецкие военнопленные и интернированные» сербские коллеги нашли значительные материалы в Военном архиве Сербии. Интересно, что советские военнопленные входили в состав не только прокоммунистических отрядов Тито, но и монархических подразделений. Также необходимо отметить, что часть бывших пленных, воевавших в европейском Сопротивлении, имели опыт коллаборационизма с Германией. 

 

А.А.: Насколько было развито внутрилагерное подполье? Часто ли происходили восстания в лагерях?

 

Д.С.: В этом вопросе существует немало преувеличений. Ряд событий, изложенных в воспоминаниях, включая письма и отчеты, хранящиеся в ГА РФ, например, о крупных актах саботажа на заводах в Ганновере и Нюрнберга, не получили документального подтверждения. В то же время известно о существовании подпольных ячеек в «офицерском» лагере в Хаммельбурге, в концлагере Бухенвальд и в других местах заключения советских военнопленных, о восстании в концлагере Маутхаузен, в котором военнопленные были основной силой. В историографии принято различать активное и пассивное сопротивление. Для активного сопротивления необходимо обладать соответствующими возможностями и ресурсами: связью с единомышленниками за пределами лагеря, контактами  в охране, доступом к оружию, наконец, подходящим физическим состоянием. У изможденных советских пленных таких возможностей было немного. Пассивное сопротивление, напротив, получило более широкое распространение. Пленные распространяли листовки, информацию о положении дел на фронтах, рисовали  антифашистские и просоветские карикатуры, отмечали советские праздники, придумывали иронические стихи и песни, высмеивающие Гитлера и нацизм в целом. В одном из лагерей на временно оккупированной территории БССР удалось изготовить фальшивую печать, благодаря которой были организованы побеги пленных. Распространение получили отказы от принудительного труда. Пленные заранее сговаривались не выходить на работу и, собираясь на плацу, символически стучали обувью, выражая свой протест. Образ пленных, нападающих на охрану и с оружием в руках вырывающихся из лагеря – это скорее художественная литература, чем реальность. Однако рассказы о советских пленных, которым удалось бежать и убить большое количество врагов, курсировали в различных лагерях и служили мотивацией не падать духом. В ряде проведенных мной интервью бывшие советские военнопленные,  находившиеся в лагерях на расстоянии сотен и тысяч километров друг от друга и с друг другом не знакомые, рассказывали похожую историю о том, как пленные подняли восстание на немецком танковом заводе, захватили новенькие танки и, убив значительное количество эсесовцев, смогли скрыться на захваченной технике. Легенда датируется серединой-концом 1944 г. и документально не подтверждена, но она служила психологической поддержкой в тяжелых условиях плена и может рассматриваться как своего рода пассивное сопротивление.

 

А.А.: Насколько массовым был коллаборационизм среди советских военнопленных? Как менялись его масштабы на протяжении войны?

 

Д.С.: Я не буду называть конкретные цифры, т.к. их определение довольно сложно методологически. В документах нередко отсутствуют данные о том, был ли конкретный коллаборационист советским военнопленным или же гражданским лицом либо представителем эмиграции.  Также необходимо отметить, что в ряде случаев, за исключением военного коллаборационизма и охранных функций, разница между советским военнопленным, согласившимся на сотрудничество с Германией, и его товарищем, оставшимся верным присяге, «технически» заключалась в форме, питании и проживании. Они могли выполнять одинаковый труд, например, погрузочные или земляные работы. В нарушение Женевской конвенции 1929 г. советских военнопленных, включая тех, кто не подписал соответствующее обязательство и не стал коллаборационистом, привлекали к транспортировке боеприпасов и строительству укреплений.  

Но, в целом, с учетом тяжелейших условий пребывания советских военнослужащих в плену, уровень коллаборационизма был низок. Можно назвать несколько причин: весьма неумелая немецкая пропаганда и вербовочная тактика, возраст основной массы военнопленных, выживших к моменту вербовки (молодые люди, социализировавшиеся в советских реалиях), информация о жестокости немцев на оккупированных территориях и, как следствие, отказ от сотрудничества по личным соображениям. Более успешным было привлечение в национальные легионы вермахта (Грузинский, Армянский, Туркестанский, «Идель-Урал»). Этому способствовала целенаправленная работа с представителями определенных национальностей, причем вербовщики знали язык, культуру и традиции конкретного народа или группы народов. Немалую роль сыграл факт более высокой религиозности представителей мусульманских народов. Командование восточных легионов было об этом информировано и, например, в «Идель-Урал» появились муллы.

Пиком удачной вербовки в ряды коллаборационистов с относительной долей условности можно считать 1942 г. Вопреки расхожему мнению, советские военнопленные имели возможности получать информацию о положении на фронтах даже в лагерях в Германии, хотя это и были немецкие сообщения, искаженные пропагандой. Захват значительной территории СССР, выход к Кавказу и Волге, представлялся некоторым равносильным поражению в войне. После Сталинградской битвы, по свидетельствам очевидцев, желающих вступить на путь коллаборационизма стало меньше. 

 

А.А.: Каково было положение военнопленных стран Оси в СССР? Существовали ли различия в условиях содержания выходцев из разных стран?

 

Д.С.: Мне доводилось работать с документами по немецким военнопленным, равно как и общаться со многими из них, проводить интервью. С двумя бывшими немецкими военнопленными долго общался. Есть немало материалов о жестоком отношении с пленными немцами, венграми, итальянцами и румынами, включая расстрелы. В то же время сравнение рациона советского и немецкого военнопленного показывает, что немецкий пленный получал большее количество калорий и более разнообразное (если это слово уместно в такой ситуации) питание. В лагерях для немецких военнопленных работали библиотеки, издавались стенгазеты, было разрешено занятие спортом. Все это помогало людям отвлечься от мыслей о своем положении. Один из бывших немецких военнопленных рассказывал, что после повреждения черепа в результате падения бревна на лесоповале ему была сделана сложная операция, его поместили в госпиталь и снабдили книгами на немецком языке, как соответствующего идеологического содержания, так и классикой. Резюмируя свое пребывание в советском плену, он сказал: «Нам тоже было тяжело, но я видел, что русские живут не намного лучше, чем мы. Они тоже голодали». И это сравнение явно не в пользу немцев: советские военнопленные умирали в Германии от голода и болезней в ситуации относительно хорошего снабжения местного населения продовольствием и медикаментами.

Различия проявлялись скорее в момент пленения. Известно о крайне отрицательном отношении к венгерским солдатам зимой 1942-1943 гг., т.к. было известно об их особо жестоком отношении к гражданскому населению в Воронежской и Сталинградской области. Относительно лояльно относились к итальянцам. Советские военнослужащие и гражданские лица нередко воспринимали их как людей, принудительно втянутых в войну. Немалую роль сыграла и низкая боеспособности итальянских подразделений, и, как следствие, относительно низкие потери в Красной Армии.

 

А.А.: Какие еще темы составляют область Вашего научного интереса?

Д.С.: Меня интересует проблематика использования «Рейхом»  принудительного труда иностранных граждан в целом, не только советских военнопленных, а также события начального периода войны. Но, к сожалению, сейчас основная работа не оставляет времени на углубленное изучение этих тем.

 

А.А.: Насколько велика была зависимость экономики Рейха от принудительного труда –  как военнопленных, так и иных категорий иностранных граждан?

 

Д.С.: Зависимость можно назвать всеобъемлющей. Рольф Келлер отмечает, что иностранные принудительные рабочие имели для «Третьего Рейха» «экзистенциальное значение» еще до 1941 г. Германия не обладала достаточным человеческим ресурсом для ведения широкомасштабной войны. Ульрих Герберт подсчитал, что количество рабочих в немецкой экономике упало в период с мая 1940 по май 1941 гг. почти на 1.700.000 человек. На производство было отправлено 200.000 женщин. Поэтому еще до нападения Германии на СССР важное место в немецкой экономике занимали французские, польские, бельгийские и югославские военнопленные и гражданские лица. Немецкие объединения промышленников ждали советских военнопленных и делали ставку на их труд. Они оказывали давление на политическое и военное руководство, поэтому первые правила привлечения будущих пленных к труду были разработаны еще до первого выстрела на советско-германской границе и отправлены в канцелярии будущих рейхскомиссариатов 18 мая 1941 г. С первого до последнего дня военных действий Германии за пределами собственной территории шла постоянная борьба за трудовые ресурсы иностранных государств. «Прагматики» в лице крупного бизнеса, рейхсминистерств и части военных всеми силами пытались добиться у фанатиков нацистской идеологии, заканчивая Гитлером, все новых и новых квот на ввоз принудительных рабочих в «Рейх». В первую очередь, это касалось советских граждан, к которым Гитлер и его узкое окружение испытывали расистскую ненависть, опасаясь «большевизации» немецкого населения. Тем не менее, «фюреру» приходилось сдавать позиции. Иногда его просто обманывали, снабжая заниженными данными. В итоге, в августе 1944 г. доля советских военнопленных в общем количестве иностранных военнопленных, задействованных в принудительном труде на территории Германии, составила почти 33%.

Наконец, необходимо отметить, что некоторые европейские специалисты, приглашенные в Германию на добровольной основе в рамках ограниченного по времени контракта, например, французские квалифицированные рабочие и инженеры, нередко оказывались в иной ситуации, чем планировалось: им выплачивали намного меньше обычного, запрещали возвращение домой или даже смену места проживания в Германии, т.е. они фактически становились принудительными работниками, хотя и более привилегированными, чем другие.

 

А.А.: В последнее время вновь поднялась дискуссия о советских потерях в годы Второй мировой войны. Некоторые авторы, такие, как И. Ивлев и Б. Соколов называют цифры в 19 или даже 26 миллионов только военных потерь, не считая гражданского населения. Что Вы можете сказать по данному вопросу?

 

Д.С.: Я считаю такие цифры не соответствующими действительности. Это тема отдельной статьи или интервью, но, если кратко, можно привести три контраргумента. Во-первых, методика данного подсчета либо умалчивается, либо вызывает значительные сомнения. К примеру, некоторые авторы опираются  на данные о потерях в отдельных подразделениях, задействованных на участках фронта с крайне высокой интенсивностью боевых действий, и делают из этого далеко идущие выводы. Однако далеко не все военнослужащие РККА воевали именно там. Советские солдаты и офицеры находились в составе действующей армии на тех ТВД, где длительно отсутствовали боевые действия либо происходили короткие перестрелки. Соответственно, потери были несравнимо ниже. Армия состояла из прифронтовых соединений, систем снабжения, вспомогательных и охранных подразделений, военно-политических структур, не вступавших в прямой контакт с противником. Причиной гибели этих военнослужащих могли служить отдельные прорывы линии фронта, авианалеты, артобстрелы, несчастные случаи. Но потери были еще ниже, чем на передовой. Наконец, войска размещались и в глубоком тылу, в азиатской части СССР: совместно с НКВД осуществляли охрану стратегически важных объектов, патрулировали улицы городов, служили заслоном на пути возможного вторжения Японии, участвовали в оккупации Ирана. В этом случае потери были практически нулевыми. Например, потери СССР в Иранской операции составили 40 военнослужащих. Поэтому методологически неправильно проецировать какой-либо отдельный эпизод на всю многогранную войну.
Во-вторых, достаточно точно можно вычислить мобилизационный ресурс воюющего государства. При таком предполагаемом уровне военных потерь РККА просто не смогла бы проводить наступательные и оборонительные операции фронтового значения и даже сомнительно, что смогла бы эффективно противостоять Германии и ее союзникам в локальных операциях.
В-третьих, за весь период войны через Красную Армию прошли около 35 млн. человек, включая повторно призванных. Одна эта цифра по понятным причинам делает указанные версии несостоятельными. С другой стороны, лучшим аргументом против подобных теорий является продолжение изучения документов с целью установить обстоятельства гибели максимального количества советских военнослужащих, в идеале всех.  

 

А.А.: Что Вы думаете насчет тезиса о превентивной войне Германии против СССР? Ряд авторов, в том числе и в Германии, считает операцию "Барбаросса" вынужденной мерой, предпринятой в ответ на приготовления Советского Союза к удару по Рейху, другие же полагают, что агрессивные планы разрабатывались обеими сторонами независимо друг от друга, и немцы просто успели ударить первыми. Насколько обоснованны подобные суждения?

 

Д.С.: В русскоязычное информационное пространство «превентивный тезис» по понятным идеологическим причинам пришел достаточно поздно, в самом конце 80-х – начале 90-х гг., в то время, как в Западной Германии и Австрии (в первую очередь) и в США (в меньшей степени) полемика проводилась в 60-80-х гг. В этот период вышло немало публикаций, которые пытались подтвердить «тезис» (полностью или частично) либо его опровергнуть. Дискуссии велись публично, с подключением значимых СМИ. К середине 80-х гг. западногерманские исторические школы (после окончания «спора историков») пришли к консолидированному выводу: «тезис» ошибочен. С тех пор «тезис» в германских исторических кругах маргинализировался и более не фигурирует в серьезном научном дискурсе. Не углубляясь в детали, хочу отметить, что вердикт современных немецких историков совпадает с моим мнением. Известные и хорошо изученные немецкие  источники не позволяют говорить о превентивном характере нападения Германии на СССР:  стратегические наброски военных действий против СССР до «Барбароссы», возникновение первичной идеи и разработка операции «Барбаросса», подготовка к ее воплощению на практике, приказы и постановления военного командования и политического руководства «Третьего Рейха», подготовительные меры германской промышленности, а также устные и письменные оценки боеспособности РККА, сделанные высшими должностными лицами Германии и ключевыми военачальниками. Берлин планировал агрессивную, захватническую войну и делал ставку на ограниченное сопротивление, слабость сталинского режима и Красной Армии, внутренние противоречия в советском обществе. За последние 30 лет стали доступны и многие советские архивные материалы. Не было найдено никакой информации об утверждении Сталиным плана нападения на Германию, самого плана, а также свидетельств подготовки к такой крупной акции в промышленности и армии СССР. В дискуссиях о «тезисе» я привожу пример операции «Чечевица», депортации чеченцев и ингушей из ЧИАССР в отдаленные районы страны в феврале-марте 1944 г. Планировалось насильственно переселить порядка 600.000 человек силами НКВД, НКГБ и РККА. Это мелкая операция, проводимая к тому же против безоружных собственных граждан и на своей территории. Тем не менее, подготовку и проведение не удалось сохранить в секрете. В связи с тем, что планировалось задействовать значительное количество военнослужащих и железнодорожных вагонов, информация просочилась и стала известна немалому количеству лиц, не причастных к проведению операции.  Также сохранилось немало документов, свидетельствующих о принятии тех или иных решений и привлечении ресурсов. Для нападения на сильнейшую на тот момент военную державу мира в лице Германии необходимо было провести огромное количество мобилизационных и подготовительных мероприятий, фактически полностью поставить экономику страны на военные рельсы. Такие меры нельзя осуществить, лишь ставя в известность ближайшее окружение Сталина. Количество вовлеченных в подготовку лиц измерялось бы тысячами, от директоров и главных инженеров заводов до начальников госпиталей, руководителей железных дорог и ключевых снабженцев. Это стало бы частью семейных историй и, по аналогии с другими событиями, стало бы достоянием общественности. Остались бы тысячи важных и менее важных документов, в том числе в периферийных архивах, которые невозможно полностью скрыть или уничтожить.  Имеющаяся источниковая база позволяет проследить темпы развития военной реформы в СССР по итогам провальных операций РККА в Зимней войне и запуска в серийное производства новых перспективных образцов вооружений. Наконец, к указанному моменту подготовка операции должна была перейти в завершающую фазу. Следовательно, о планируемом нападении стало бы известно не только старшему, но даже среднему комсоставу, которые должны были получить конкретные задачи и кодовые слова, по аналогии с вермахтом. Все вышеперечисленное невозможно было бы удержать в тайне по окончании войны.
Одним словом, полное отсутствие прямых доказательств, как в виде непосредственно стратегического плана, так и подтверждений отдельных сегментов его подготовки, свидетельствует о том, что СССР не планировал в июне 1941 г. напасть на Германию, следовательно, нападение Германии на СССР не является превентивным.    

А.А.: Спасибо за уделенное время!

 

757

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь