Рыбалка А.А. Антонин Раменский: Подгузник великого поэта

… в музее Василия Львовича можно увидеть настоящий раритет — крестильную рубашку Пушкина, которая до сих пор пылилась в запасниках.

«Это святыня отечественной культуры», — не стесняясь пафоса, говорит <руководитель департамента культурного наследия города Москвы> Кибовский (Егорова 2013)

Государственный музей Пушкина на Пречистенке из молодых – постановление правительства об основании музея было подписано 5 октября 1957 г. На момент создания в фондах музея не было ни одного экспоната, однако, «в кратчайшие сроки, благодаря самоотверженной работе коллектива музея, музейного сообщества, пушкиноведов и частных собирателей, удалось скомплектовать коллекцию, на основе которой была создана первая экспозиция московского дома А.С. Пушкина, открытая для широкого круга 6 июня 1961 года» (сообщение агентства Ореанда-Новости от 27 сентября 2012 г.). Музей очень быстро стал популярен и, с тех времен по сей день, постоянно пополняет свои фонды благодаря щедрым дарам частных коллекционеров, постоянно расширяет экспозицию и открыл с тех пор в Москве несколько филиалов.

В первой половине 70-х в качестве такого коллекционера-дарителя выступил и Антонин Аркадьевич Раменский. Как писала много позднее заведующая научно-методическим отделом музея Вера Александровна Невская, «В 1972 году в связи с приближающимся 175-летием со дня рождения А. С. Пушкина московский пенсионер, представитель известной династии тверских учителей Антонин Аркадьевич Раменский подарил Государственному музею А.С. Пушкина книгу — первую часть романа А. Степанова “Постоялый двор” (СПб., 1835). По версии дарителя, изложенной в сопроводительном письме, четырехтомное издание “Постоялого двора” Пушкин передал Екатерине Федоровне Муравьевой для отправки в Сибирь ее сыновьям — декабристам Александру и Никите, приговоренным к двадцати годам каторжных работ. Затем книги хранились у декабриста Матвея Ивановича Муравьева-Апостола, племянника Екатерины Федоровны, который по возвращении из Сибири в Тверь подарил их Пахому Алексеевичу Раменскому, учителю Александра и Никиты Муравьевых и прадеду нашего дарителя» (Невская 2005: 247-252). Подробности легенды были печатно изложены в статье давней почитательницы Раменского журналистки Натальи Дилигенской (Дилигенская 1974).

Год спустя, весной 1973, Антонин Аркадьевич преподнес музею следующий дар – этюд Исаака Левитана с изображением омута в Бернове, где по преданию находилась мельница, описанная Пушкиным в «Русалке». По словам А.С. Пьянова, этюд – небольшая акварель – был принят с благодарностью и впервые представлен публике на поэтическом вечере 6 июня 1973 г. (Пьянов 1979: 258)

Наконец, «в юбилейном 1974 году ГМП принял от А.А. Раменского еще один дар — 16 пушкинских меморий, включая вторую часть “Постоялого двора” с многочисленными рукописными маргиналиями: пометой коменданта Нерчинских рудников С. Р. Лепарского (“читал Лепарский”), списками стихотворений “Во глубине сибирских руд” А. С. Пушкина и “Струн вещих пламенные звуки” А. И. Одоевского, а также записями сведений о жизни М. И. Муравьева-Апостола в Ялуторовске. В отзыве на эту книгу, составленном для фондово-закупочной комиссии Н. Я. Эйдельманом, не подвергалась сомнению ее подлинность, то есть принадлежность сначала Пушкину, затем декабристам, и подчеркивалась ее ценность как исторического документа, “относящегося к проблеме Декабристы и Пушкин”. Кроме того, в книжно-рукописную часть дара вошла “обложка старинной книги” с еще одним списком стихотворения “Во глубине сибирских руд”, сделанным, по семейной легенде, Алексеем Алексеевичем Раменским, прапрадедом дарителя, интересовавшимся запрещенными стихами Пушкина» (Невская 2005: 247)[1].

Дар сопровождало письмо Антонина Аркадьевича, в котором он, помимо дежурных комплиментов в адрес своей семьи, приводил и список даримого – «В связи с предстоящим празднованием 175-летия со дня рождения великого русского поэта и патриота Александра Сергеевича Пушкина и в ознаменование многовековой педагогической деятельности нашей семьи, которая находилась в дружеских отношениях с великим поэтом и его потомками, собирала и хранила пушкинские реликвии, и выполняя завещание своих предков о передаче этих реликвий народу, я, Раменский Антонин Аркадьевич, передаю в дар государству — Музею А. С. Пушкина в Москве — следующие пушкинские реликвии:

  1. 1. Детская распашонка А. С. Пушкина и фарфоровая чашечка. Эти вещи находились у друга поэта — Осиповой, а затем у Беклешовой, у которой и приобретены.
  2. Гусиное перо А. С. Пушкина. Хранилось у А. П. Керн, подарено в день ее смерти дочерью ее Екатериной Шокальской.
  3. 3. Полотенце А.С. Пушкина работы его няни Арины Родионовны. Подарок сына поэта Григория Александровича Пушкина.
  4. 4. Дорожный подсвечник А. С. Пушкина. Приобретен у наследников Соболевского.
  5. Игральные индийские кости. Привезены поэтом из Арзрума, приобретены у Великопольских.
  6. Перочистка. Передана нашей семье сыном поэта Александром Александровичем Пушкиным.
  7. Книги “Постоялый двор” — подарок Пушкина семье Муравьевых, они находились в Сибири, откуда привезены М. И. Муравьевым-Апостолом в
    Тверь и подарены Пахому Раменскому.
  8. Китайский рисунок, приобретен Пушкиным в Одессе и подарен Вяземской. Приобретен у Валуевых в Зубцове.
  9. 9. Бумажник для подорожных. Приобретен Александром Раменским у Соллогуба.
  10. 10. Вид на р. Тьму в Бернове. Акварель подарена нашей семье И. И. Левитаном в 1893 году.
  11. Медная гривна, подарок нищих Святогорского монастыря на помин поэта. Подарок монастыря.
  12. Обложка от книги с записью запрещенных стихов Пушкина, принадлежала Ал. Ал. Раменскому.
  13. Амулет Будды — подарок Алекс. Серг. Пушкина семье Вревских. Подарены Вревскими нашей семье в 1863 году» (Пьянов 1979: 209-210)

«Пушкинские мемории, состоявшие из различных предметов, были сложены в обитую зеленым бархатом железную коробку, к внутренней стороне ее крышки приклеен лист белой бумаги с написанным от руки текстом» (Невская 2005: 248) В тексте содержимое коробки аттестовалось как «коллекция личных вещей, принадлежавших великому поэту», и указывалось, что семья учителей Раменских 7-го сентября 1863 г., в ознаменование столетия своей деятельности, решила посвятить себя разысканию и сохранению для потомков пушкинских реликвий. Собранная трудами многих Раменских, коллекция была в годы войны спасена и впоследствии полностью восстановлена Антонином Раменским, о чем свидетельствовал его отец, «учитель Аркадий Раменский» в 1957 г., в Москве. Рядом с подписью учителя была подклеена отдельная бумажка, на коей указывалось, что учитель он не простой, а «заслуженный учитель школ РСФСР»[2]. Завершал текст список вещей, идентичный по содержанию списку из сопроводительного письма. Невская уточняет, что «в этом списке не значится <находившаяся в коробке серебряная> чайная ложечка, “нашедшаяся”, вероятно, несколько позднее и приобщенная к коллекции». Михаил Маковеев, журналист «Красной звезды», самый последовательный и активный пропагандист проекта Раменского, позднее цитировал «воспоминания Н. Я. Смолькова» (внучатого дяди Раменского), в коих было сказано, что «Среди коллекции вещей Пушкина большую ценность представляют: рубашка, полотенце, чашечка, перочистка, ложечка, игр. кости, Будда и многое другое. Издатель Суворин предлагал за эту коллекцию 25 тыс. руб.» (Маковеев 1985: 235).

Книги и этюд поступили, разумеется, отдельно от коробки, кроме того, «предметы, связанные с творчеством поэта — перо, перочистка и бумага с золотым обрезом — кем-то из Раменских были отделены от остальных и помещены в небольшую коробку, также обитую бархатом, только темно-красным. Перо, традиционно несколько обгрызанное (привычка поэта грызть перо во время работы хорошо известна), прикреплено к плотному листу бумаги, на котором два автографа. Первый из них — с ерами, ятями и характерными речевыми анахронизмами: “Сие дорожное перо Александра Сергеевича Пушкина принадлежавшее вдове коллежского асессора Анне Петровне Марковой-Виноградской июля 10 дня 1879”. Подпись неразборчива, так как на нее “наехала” печать. Под пером другим почерком: “В 1828 году сим пером А.С.Пушкин писал в имении г. Вульфов Малинниках VII главу Евгения Онегина и другие стихи”. На внутренней крышке коробки надпись: “Личные вещи А. С. Пушкина. Эти вещи собраны в Старицком уезде Тверской губ. учителем П.Ф.Раменским”» (Невская 2005: 249)

Как водится, дар сопровождали «первоисточники» — подборка писем. «Вместе с пушкинской коллекцией, размещенной в двух коробках, в ГМП поступила переписка Раменских начала 1920-х годов, где речь шла о вышеперечисленных предметах, о коробке, в которой они хранились, о многочисленных автографах поэта, будто бы будто бы позаимствованных у Раменских для подготовки первого послереволюционного собрания сочинений поэта и бесследно исчезнувших. Действующие лица переписки — Николай Пахомович Раменский, его родственница из Торжка Екатерина Михайловна Преображенская, владелица пушкинской коллекции в то время, ее племянница Маша, комиссар литературно-издательского отдела КНП П.И. Лебедев-Полянский. Любопытно отметить, что 83-летняя Екатерина Михайловна не только сохранила твердость почерка, но и ни разу не ошиблась в правилах новой орфографии, введенных в 1917 году» (Невская 2005: 249-250). Поскольку авторами писем были мало- либо вовсе неизвестные никому люди, нужды в традиционных для Раменского копиях писем знаменитостей на форзацах и обложках книг не было, письма были «оригиналами».

Вера Александровна Невская любезно поделилась со мной сведениям о «переписке Раменских», которые я здесь и привожу[3]: «в музей пришло 7 писем, адресованных Николаю Пахомовичу Раменскому и датированных началом 1920-х годов. Два из них написаны Екатериной Михайловной Преображенской[4], четыре – ее племянницей Машей Раменской[5] и одно – Анной Евграфовной, вдовой “одного из Вульфов, живших в Бернове”, как сказано в коротком комментарии к письму.

Из этих писем  выявляется принадлежность Екатерины Михайловны Преображенской к роду Раменских. Генеалогическая цепочка такова: у Алексея Даниловича Раменского, который начал учительствовать в Мологине в 1763 году, было два сына: 

- Алексей Алексеевич (от него идет линия: Пахомий Алексеевич[6], Николай Пахомович, Аркадий Николаевич и Антонин Аркадьевич) и 

- Александр Алексеевич[7].

У Александра Алексеевича было тоже два сына – Михаил и Федор. Екатерина Михайловна – дочь Михаила Александровича Раменского, имевшего еще сыновей Николая и Александра[8]. Племянница Маша Раменская, возможно, дочь одного из родных братьев Екатерины Михайловны. 

Из писем Екатерины Михайловны Преображенской следует, что в конце XIX века пушкинская коллекция, собранная Раменскими, находилась у ее брата Николая (о нем сказано в комментарии, что был литератором[9]). После смерти Николая коллекция перешла к Екатерине Михайловне, а она, в свою очередь, передавала ее Николаю Пахомовичу Раменскому через племянницу Машу. Собственно этой передаче и посвящены ее письма. В них она также кратко излагает историю собирания коллекции, что выглядит довольно странно, ведь трудно предположить, что Николай Пахомович этой истории не знал[10]. <…>

Большая часть писем плохо читается – бумага с многочисленными разрывами, чернила почти выцвели. Сохранился их машинописный вариант, выполненный, по-видимому, сотрудниками музея в то время, когда коллекция пришла в музей. Краткие комментарии к письмам были сделаны со слов Антонина Аркадьевича Раменского» (Невская 2005: 250)[11].

Доказательства аутентичности даримого письмами не исчерпывались. «Еще одним источником сведений о полученных музеем вещах служат своего рода этикетки, выполненные неизвестной рукой и прикрепленные к предметам. Например, “Сия чашечка — дар Александру Пушкину от его дяди Василия Львовича в 1801 году”. Присутствуют незначительные разночтения между этими тремя документами (списком, письмами и этикетками); они касаются датировок и источников поступления предметов в коллекцию. Кроме того, о книге А. П. Степанова “Постоялый двор” шла речь в собственноручном письме М. И. Муравьева-Апостола к Ф. А. Раменскому, а о “любимой перочистке отца” — в письме старшего сына поэта А. А. Пушкина к П. Ф. Раменскому[12]. Сами письма были, конечно, утрачены во время Великой Отечественной войны, но их текст сохранился благодаря довоенному “Акту о педагогической и общественной деятельности семьи учителей Раменских”, опубликованному М.Маковеевым в 1985 году в журнале “Новый мир” ...» (Невская 2005: 250) Интересно отметить констатируемые специалистом неизменные для Раменского различия в описаниях событий и артефактов, если ему доводилось делать их более одного раза. Характерно, что это никогда никого, как и в этот раз, не смущало.

Формально музей должен был провести экспертизу даров. Это было сделано, и результаты ее Невская приводит. «Экспертиза подаренных в ГМП вещей, проводившаяся специалистами ГИМа, Третьяковской галереи, Литературного музея, показала, что часть предметов, а именно: фарфоровая чашечка, перочистка, японский рисунок, фигурка Будды — относятся к концу XIX — началу XX века, а на “пушкинской” ложечке клеймо “1915”. Остальные вещи эксперты датировали концом XVIII — началом XIX века.  Протокол заседания фондовой комиссии ГМП от 17 апреля 1975 года гласил: “Полагать подлинными мемориальными вещами и в этом качестве экспонировать детскую распашонку, перо гусиное, полотенце, подсвечник, игральные фишки, медную гривну, книгу (роман А. П. Степанова “Постоялый двор” СПб., 1835, ч. II, обложку неизвестной книги с записью стих. Пушкина “В Сибирь”). <— > Вещи более поздние, не имеющие мемориальной ценности, хранить как возможные свидетельства о тех мемориях, которые прежде были в коллекции, но со временем утрачены”» (Невская 2005: 250)

Неискушенного в музейном деле человека результаты экспертизы и, главное, ее выводы, пожалуй, что и смутят. Экспертиза констатирует, что значительную часть дара составляют откровенные подлоги. Из перечня подлогов очевидно, на наш взгляд, что таковыми оказались все вещи, датировать которые было возможно по результатам внешнего осмотра. Казалось бы, после этого можно ожидать, что будет назначена более тщательная экспертиза и тех вещей, внешний осмотр которых не позволяет датировать их более-менее узким диапазоном времени. Однако, нет, несмотря на наличие в составе коллекции явных подлогов, все вещи, которые «могли датироваться пушкинскими временами», именно так и были датированы, хотя льняную ткань и птичье перо можно было бы исследовать и специальными методами.

Однако вывод, что подлоги следует «хранить как возможные свидетельства о тех мемориях, которые прежде были в коллекции», показывает, что так вопрос вообще не ставился. Эксперты, делая подобный вывод, прямо расписываются в осознании того, что Раменский их обманывает и указывают, что это нормально, ведь раньше такие вещи в коллекции, наверняка, были, но утрачены. А почему были? Ну, вот же, нечитаемые подлинники писем, в копиях которых, сделанных кем-то, они упоминаются. Т. е. тот факт, что к птичьему перу была приложена перочистка для металлических перьев, вызвал у экспертов и специалистов только волну сочувствия к инвалиду-энтузиасту…

Об этюде Левитана эксперты не говорят, либо Невская не приводит эти сведения. Однако никаких следов этого этюда найти не удается. Картина «У омута» очень известна и популярна, в литературе о ней упоминаются четыре этюда или эскиза, из них только один выполнен акварелью, сепией и тушью. История всех их известна, ни один из них не является акварелью Раменского[13]. Где же она? Лежит безвестно в фондах музея Пушкина? Пьянов, рекламируя акварель, замечает, что подлинность ее подтверждали две надписи – «Левитан» и «Берново» (Пьянов 1979: 258). Отметим, что художник подписывал картины «И Левитанъ», кроме того, на самой картине «У омута» проставлен год, но никак не место и, кажется, Левитану такое и не было свойственно, тем более что жил он тогда в Покровском, а к реке Тьме у поселка Затишье приезжал смотреть и работать. Хотя Затишье и располагалось смежно с территорией имения Берново, но далеко не факт, что художник вообще идентифицировал место таким образом, если бы ему вздумалось место указать. Однако на других этюдах указание на место отсутствует[14]. Резюмируя, отметим, что, судя по всему, акварель Раменского специалистам все-таки показали, посему в связи с картиной «У омута» никто этот этюд и не вспоминает. Вопрос, было ли это сделано уже в 1975 г.

Невская писала свою работу сразу после публикаций Козлова (Козлов 2001), что, очевидно, сказалось на ее стиле и выводах. Она констатирует, что «если мемориальность хранящейся в музее пушкинской коллекции Раменского — очевидный миф, то сам факт ее появления, тематика предметов, их явная символичность являются ценным памятником восприятия Пушкина. Автор коллекции составил из «меморий» своеобразную биографию поэта, начинавшуюся с его детских лет и заканчивавшуюся поминовением в Святогорском монастыре, в этой биографии оказались отражены и дружба с декабристами, и связь с народом, и любовь к путешествиям, и увлечение карточной игрой, но главное место в ней занял образ Пушкина-творца» (Невская 2005: 252) Таким образом, опытный методист последовательно ищет дальнейшие пути эксплуатации скомпрометированных артефактов, подбирая аргументы, пригодные для обоснования их ценности несмотря ни на что…

Несколько лет спустя после публикации Невской коллекция Раменского стала центральным элементом экспозиции выставки «Поэзия Пушкинского мифа», проходившей с 10 февраля до 30 июня 2010 г. В описании экспозиции цитируется текст Невской и прямо говорится, что «ярким примером очевидной мифологизации предметов служит коллекция пушкинских меморий, подаренная музею в начале 1970-х А. А. Раменским, потомком известной династии тверских учителей».

Тем не менее, еще несколько лет спустя, представления об аутентичности части вещей коллекции были возрождены. В июне 2013 г. на Старой Басманной был открыт дом-музей Василия Львовича Пушкина, филиал музея, и с Пречистенки были привезены туда многие мемориальные вещи, среди которых неожиданно оказались льняная распашонка Саши Пушкина и холщовое полотенце Арины Родионовны с домотканым орнаментом, ставшие базовыми артефактами комнат второго, антресольного этажа нового музея, причем распашонка представлена теперь не иначе, как «крестильная рубашка» (см. фото).

Все публикации о музее на протяжении четырех лет его существования сопровождаются откровенной рекламой этих предметов, хотя журналисты обычно не скрывают, что им известен сомнительный характер их происхождения – «…можно увидеть и распашонку, хранившуюся в семье Пушкиных. Носил ли ее в младенчестве Александр - еще вопрос, но время, когда она сшита (конец XVIII века), указывает на это. Увидеть “пушкинскую” распашонку можно в Москве доме Василия Пушкина на Старой Басманной. Стало общим местом повторять фразу о гоголевской шинели, из которой вышли все русские писатели. А вот из пушкинской распашонки вышли все маленькие дети: их гениальность скрыта от нас так же глубоко, как была скрыта до поры (даже от родителей!) и гениальность Александра Сергеевича» (Шаверов 2014);

или  «…есть в экспозиции этой комнаты и уникальные предметы — крестильная младенческая распашонка, в которой по легенде могли крестить А. С. Пушкина,  полотенце с вышивкой ручной работы, возможно, сделанной рукой Арины Родионовны. Принадлежали ли эти вещи семье поэта, достоверно неизвестно — возможно, это миф, который пришел от владельцев и дарителей этих меморий. Но так хочется в него поверить — так же, как в мир Василия Львовича Пушкина, который сегодня воссоздан на Старой Басманной» (Соколова 2016); и наиболее характерное, на наш взгляд, представляющее credo музейных работников –  «Кто знает, может быть, распашонка Пушкина и не принадлежала Пушкину, а полотенце, вышитое Ариной Родионовной, было вышито кем-то иным. Но именно здесь знают, что мифы иногда не менее важны, чем подлинные факты. За годы существования музея здесь вывели два закона. Первый — буквальной мемориальности почти не бывает. Умение воссоздать эпоху бывает важнее подлинника. А второй — наибольший трепет вызывает зачастую не просто подлинная вещь, а вещь, обессмерченная словом» (Коробкова 2017)

Таким образом, высказанная некогда Пушкиным в поэтической форме мысль о соотношении «тьмы низких истин» и «возвышающего обмана» вновь подтверждается и показывает свою актуальность.


Библиографический список

Вульф 2006Вульф О.Н. Берновские воспоминания о Пушкине А.С. // Культурология. № 2(37). 2006. С. 14-28.

Дилигенская 1974Дилигенская Н. Загадка старой книги // Наука и жизнь. — 1974. — № 5. — С. 112-115.

Егорова 2013 ‑ Собянин в гостях у Пушкина. Елена Егорова // Московский комсомолец. 7 июня 2013 г.

Козлов 2001 – Козлов В.П. "Бесценное собрание рукописей и книг" в последнем "акте" драматической судьбы Раменских // Обманутая, но торжествующая Клио: подлоги письменных источников по российской истории в XX веке. - М. : Росспэн, 2001. – С. 137-171; 219-221.

Коробкова 2017 ‑ Вещи, обессмерченные словом. Евгения Коробкова / Вечерняя Москва. 10 февраля 2017 г.

Маковеев 1985 – Обратить в пользу для потомков... / Публ. М. Маковеева // Новый мир. 1985. № 8, стр. 195-212, № 9, стр. 218-236. 

Невская 2005Невская В. А. Пушкинские мемории в собрании А. А. Раменского. Миф и реальность // Михайловская пушкиниана : сборник статей научных сотрудников Музея-заповедника А. С. Пушкина "Михайловское" / М-во культуры Рос. Федерации. Гос. мемор. ист.-лит. и природ.-ландшафт. музей-заповедник А. С. Пушкина "Михайловское"; Науч. ред. В. С. Бозырев. Вып. 37. 2005. С. 247-252.

Пьянов 1979 – Пьянов А.С. «Мои осенние досуги»: [Пушкин в Тверском крае]. - Москва: Моск. рабочий, 1979.

Русаков 1998 – Русаков В.М. Моя тропа к Пушкину : 200-летию со дня рождения А. С. Пушкина посвящается / Русаков Виктор Михайлович - Псков : Псковский областной институт повышения квалификации работников образования, 1998.

Соколова 2016 ‑ В какой распашонке крестили Пушкина. Наталья Соколова / Российская газета. 27 апреля 2016 г.

Шаверов 2014 ‑ Распашонка Пушкина. Дмитрий Шаверов / Российская газета. 5 июня 2014 г.


ФИО: Рыбалка Андрей Александрович

Место работы: Общество с ограниченной ответственностью "Научно-производственная фирма "Кристалл" (г. Пенза)

Должность: начальник управления внедрения систем и средств обеспечения информационной безопасности

E-mail: anrike@yandex.ru

Название публикации (рус.): Антонин Раменский: Подгузник великого поэта

Название публикации (англ.): Antonin Ramensky: Diaper of the great poet

Аннотация (рус.): В статье излагаются подробности одной из поздних мистификаций Антонина Раменского (1913-1985), автора масштабной мистификации «учительская династия Раменских» ‑ презентации коллекции мемориальных предметов из личного архива семьи Раменских связанных с памятью А.С. Пушкина. Автор показывает судьбу представленных мистификатором артефактов в момент совершения акта дарения и последующее их бытование в фондах музея Пушкина, неожиданно сохраняющее актуальность, несмотря на очевидность мистификации.

Аннотация (англ.): The paper sets forth the details of one of the late hoaxes by Antonin Ramensky (1913-1985), the author of the ambitious hoax "The Teachers’ Dynasty of Ramenskys". In this episode the hoaxer presented a collection of memorial items from the personal archive of the Ramensky family allegedly associated with A. S. Pushkin. The author highlights the act of donating the artifacts and their subsequent fate as exhibition items of the Pushkin museum, unexpectedly retaining relevance, despite the evidence of mystification.

Ключевые слова (рус.): Мистификация, музей Пушкина, дар, экспертиза, Пушкин и Раменские

Ключевые слова (англ.): mystification, hoax, Pushkin museum, gift, expertise, Pushkin and the Ramenskys

 

 

[1] Описываемые дары Раменского предшествовали не менее представительной серии даров из 32-х предметов, поднесенных Антонином Аркадьевичем несколько лет спустя в ленинградский музей Пушкина на Мойке. Судьба их оказалась чуть менее благоприятной, поскольку местные эксперты-искусствоведы, включая В.М. Глинку, высказали по поводу «мемориальных предметов» серьезный скепсис. Семь предметов были возвращены дарителю, иные же оказались вне экспозиции музея.

[2] А.Н. Раменский получил это звание только 11 ноября 1965 г., за пару лет до смерти и уже после того, как «ленинские» и «пушкинские» подлоги его сына получили признание, как и легенда о «двухсотлетней учительской династии» (ГА РФ. Ф. А385. Оп. 20. Д. 4326)

[3] Источником является электронное письмо Веры Александровны, полученное мной 20 мая 2019 г.

[4] «Тетка Преображенская из Торжка» есть абстракция от общего представления А. А. о действительно проживавших в Торжке родственниках, хотя он и неправильно представлял или сознательно искажал реальную степень их связности с семьей его деда. Из ревизских сказок духовенства села Мологино и метрических книг Преображенской и иных церквей Старицкого уезда следует, что речь может идти о вдовах братьев матери Николая Пахомовича Раменского - Анисье Александровне, урожденной Лебедевой, и Любови Сергеевне, урожденной Тарховой. Дожили ли в действительности эти женщины до 17-го года, я пока не знаю, но указанный возраст подходит к обеим. Изменение имен родственников Раменскому свойственно, тем более, что в данном случае это имя-отчество и местожительство Е. М. Бакуниной, которая в мифологию Раменского тоже включена.

[5] У Анисьи Преображенской была дочь Мария, в замужестве Кавская, т.е. если речь о Л. С. Преображенской, то это, скорее всего, и есть «племянница Маша».

[6] Судя по ошибочному именованию Пахомия «Алексеевичем», Раменский использовал в комментариях к письмам генеалогическую схему, которая была построена еще на заре его проекта. О том, что его прадед был Федоровичем, А. А. узнал только в 1965 г. и далеко не во все свои артефакты внес исправления. В дальнейшем у основателя рода мологинских учителей появился третий сын – Федор (Маковеев 1985: 221).

[7] Александр Раменский, по мысли своего создателя, «основатель» берновской ветви рода, линии, связывающей Раменских с усадьбой Вульфов, частым гостем которых был А.С. Пушкин.

[8] Брат Александр Михайлович – «герой войны с турками» и «гражданский муж Юлии Вревской» из известного письма сына Пушкина Пахомию Раменскому. См. Маковеев 1985. В данном случае А. А., скорее всего, заимствовал имя из биографии Некрасова - так звали учителя истории ярославской гимназии, в которой обучался Некрасов. Вообще, имена своих бесконечных родственников во всех концах России А. А. подбирал по адрес-календарям и памятным книжкам, совершенно не считаясь с хронологией.

[9] «Литератор Николай Раменский» – на самом деле, Николай Иванович Виноградов (1863-ум. ок. 1920),  выпускник Императорского Московского университета (1886), педагог, впоследствии директор Московской 3-й мужской гимназии, д.с.с. с 1909 г., писатель, сотрудник «Русского богатства», автор романов «Доктор Сафонов» (М., 1889), «Братья изгои» (М., 1895) и рассказа «Замок» (М., 1901), напечатанных им под псевдонимом Н. Раменский. Он приятель Короленко и корреспондент Льва Толстого, но, конечно, к Раменским не имеет никакого отношения. Биографические сведения о нем мизерны, что и побудило А. А. использовать это имя. Впрочем, возможно, он действительно не понимал, что «Н. Раменский» – это псевдоним. Виноградов, конечно, существенно младше «тетки Преображенской», судя по хронологии его деятельности.

[10] По словам А. А., упоминаемый выше Александр Раменский служил учителем в Берново и встречался с Пушкиным. Судя по всему, на момент написания писем Антонин Раменский склонен был приписывать основную заслугу в составлении «пушкинской коллекции» т.н. «берновской» ветви своего рода. В Берново действительно долгое время служил псаломщиком Алексей Раменский, но это было уже при Николае II, причем сам псаломщик в родстве с мологинскими Раменскими не состоял, а в 1828 г. никаких Раменских в составе причта церкви в Берново не встречается. Источником этих сведений послужили статистические справочники по старицкому духовенству за разные годы.

[11] Замечу, что нечитаемость «подлинного» артефакта и сопровождение его машинописной копией - классический и обычный прием А. А. Так что, машинописный вариант, скорее всего, подготовлен вовсе не сотрудниками музея, хотя категорически настаивать на этом, конечно, нет оснований.

[12] Попытку дезавуировать подлинность письма сына Пушкина предпринял в кон. 70-х гг. известный пушкинист В.М. Русаков, который, по его словам, «счел своим долгом еще в феврале 1976 года отправить в Институт русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР подробный критический разбор этого “документа”» (Русаков 1998: 7-8). К сожалению, обнаружить письмо Русакова в архиве Пушкинского Дома пока не удалось.

[13] Один этюд и эскиз карандашом находятся в ГТГ, другой этюд и эскиз акварелью в частных собраниях.

[14] Любопытно свидетельство из недавно опубликованных воспоминаний Ольги Николаевны Вульф, внучке одного из гостеприимцев Пушкина. Рассказывая на свой лад легенду об утопившейся дочери мельника Наташе, она замечает: «Место гибели Наташи до сих пор называлось “Наташин омут”, и был в моем присутствии написан довольно большим этюдом художником Левитаном. Не смешивать с другой большой картиной Левитана “У омута”, находящейся в Третьяковской галерее и взятой на новом омуте в расстоянии нескольких саженей от старого» (Вульф 2006: 23). Такой этюд, кажется, в настоящее время неизвестен.

424

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь