Горяева Т.М.: «Виктор Шкловский писал: "Изменяйте биографию. Пользуйтесь жизнью. Ломайте себя о колено"»


 

Татьяна Михайловна Горяева, доктор исторических наук, директор Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ) 2001-2019.

Автор книг: Радио России. Партийно-государственный контроль радиовещания в 1920-е − начале 1930-х гг.: Документированная история. М.: РОССПЭН, 2000; изд. 2-е, 2008; Политическая цензура в СССР. 1917—1991. — М.: РОССПЭН, 2002; изд. 2-е, испр. и доп. М.: 2009.

Составитель документальных изданий: История советской радиожурналистики.  Документы. Тексты. Воспоминания. Т.1 1917—1945 гг. /Под ред. Я. Н. Засурского. — М.: Изд. МГУ, 1991; Исключить всякие упоминания. Очерки истории советской политической цензуры. — Минск-М.: Старый Свет-Принт, Время и место, 1995; История советской политической цензуры. Документы и комментарии. — М.: РОССПЭН, 1997; Институты управления культурой в период становления. 1917—1930-е гг. Партийное руководство; государственные органы управления: схемы / Федеральное архивное агентство, РГАСПИ, РГАЛИ, ГА РФ. — М.: РОССПЭН, 2004 (Культура и власть от Сталина до Горбачева. Исследования); «Великая книга дня…». Радио в СССР: Документы и материалы. — М.: РОССПЭН, 2007; Между молотом и наковальней: Союз советских писателей СССР: Документы и комментарии. Т. 1: 1925 — июнь 1941 г. / Федеральное архивное агентство, РГАЛИ; рук. коллектива, авт. предисловия. — М.: РОССПЭН, 2010; «Мы предчувствовали полыханье…» Союз советских писателей СССР в годы Великой Отечественной войны. Документы и комментарии. Кн. 1: 22 июня 1941—1943 г.; Кн. 2. 1944 г. — 2 сентября 1945 гг. — М.: РОССПЭН, 2015.

 

 

Беседовали С.Е. Эрлих и Н.С. Эрлих

 

Расскажите, пожалуйста,  о вашей семейной памяти.

У меня, в общем-то, типичная для нашей страны интересная семья. Перекрёсток всех возможных течений, национальностей, социальных слоёв… Я родилась, как раньше бы написали – в семье служащих. Точно не из дворян. Можно считать – это была семья разночинцев.

Мой прадед, Фридрих Лудшувейт, по материнской линии занимался юридическими услугами, и затем эта традиция продолжилась. У прадеда была адвокатская контора в Москве. Насколько я помню по рассказам бабушки, контора располагалась у Красных ворот. После Революции она закрылась и он пытался прокормить семью с тремя детьми любыми способами. Он даже завёл цветочное хозяйство под Москвой, пытался каким-то образом заработать, но тоже неудачно. Однажды он поехал в желании взять семейные вещи, столовое серебро, какие-то домашние предметы, чтобы потом, как и многие хотели в то  голодное время, обменять их на хлеб, но простудился, вернулся домой заболевшим и вскоре скончался.

Прабабушка с прадедушкой были выходцами из семей эстонских немцев, они познакомились в поезде, в котором следовали (оба по отдельности) на заработки из Тарту, тогда Юрьев, в Москву. Стоял конец XIX века, работы на окраине Российской империи не было. И они отправились на заработки, познакомились в поезде и потом создали семью. В семье родились трое – моя бабушка Маргарита (старшая), её сестра Ирма и младший брат – Евгений…

Семейная история сложилась непростая. Надо понимать, что это было начало революционных событий. Бабушка начала свою трудовую деятельность очень рано – она «давала уроки», так тогда это называлось, в богатых семьях, ещё учась в гимназии. У моей мамы в квартире висят картины, которые бабушка получила в качестве своего первого гонорара – хозяин рассчитался с ней этими картинами. Как оказалось позже – это копии с работ Куинджи! На работу после окончания гимназии бабушка пошла уже при советской власти. Конечно, нужно было приспосабливаться, зарабатывать на хлеб, с этого всё и началось.

Совершенно случайно, по рекомендации, она поступила на работу в Кремль. Начинала с машинистки, позже, изучив стенографию, была стенографисткой. И всю жизнь использовала эту систему для своих личных записей, но, к сожалению, не оставила к ней ключ. Поэтому её многочисленные дневники не поддались расшифровке. Она проработала в Кремлёвском аппарате долгое время.  Сначала в аппарате М.И. Калинина, а потом помощником А.С. Енукидзе.

Параллельно складывалась семейная жизнь. Она вышла замуж за польского офицера родом из Белостока, где жила его семья. Он участвовал в Первой мировой войне, позже перешёл на сторону революционной России, и начал делать активную карьеру – по всей видимости, как все поляки с такой «военной косточкой». История семьи моего деда Станислава Сандомирского – это совершенно отдельная страница моей жизни. О том, что в Польше осталась многочисленная его семья, с членами которой я смогла познакомиться только в 2014 году, ни мама, ни тем более я ничего не знали. И ведь тоже ничего удивительного для нашего советского прошлого, в котором люди скрывали свою национальность, социальное происхождение, вынуждены были отказываться от своих родителей, жен и детей.

Я никогда не видела своего деда, потому что, когда он выходил из окружения в 1943 году, с ним случился сердечный приступ. Он и до войны страдал грудной жабой, имел тяжелое ранение после Первой мировой войны. Он лечился в знаменитом госпитале в Архангельском. Мама и бабушка, вернувшиеся с поселения, успели с ним увидеться… Ведь бабушку репрессировали по «Кремлёвскому делу». Её арестовали в январе 1937 года. Несколько месяцев она сидела в «Бутырке». Я помню её рассказы очень хорошо, о том, что она находилась в одной камере с Анной Бухариной. Позже, вспоминая её рассказы об этом времени, я поняла, что она передавала мне свой тюремный опыт – авось пригодится. Например, как она в камере делала зарядку (она всю жизнь её делала каждый день, как я сейчас). Даже маме в своё время она рассказывала меньше, чем мне. Да и зачем? Ведь у мамы был свой опыт ребенка репрессированного.

Замуж бабушка вышла в 1924 году, а в 1929 году родилась моя мама. С 1934 года семья жила на улице Качалова (нынче это Малая Никитская), дом 16. Это знаменитый дом, второй после дома на Набережной. Легендарный. Многие старые москвичи очень хорошо знают этот дом.

А дедушку не репрессировали?

Нет. Ему удалось избежать ареста. Они с мамой не пострадали, правда – лишились трёхкомнатной квартиры, но остались в том же доме, уже в другой – более скромной – квартирке. Недавно на сайте «Репрессированная Москва» я нашла наш дом, и узнала о судьбах жильцов, проживавших в нём до и после. И я с ужасом обнаружила, что родилась и прожила в страшной квартире. Моих родных переселили в квартиру, в которой арестовали всех членов семьи. Это были сотрудники кремлёвской библиотеки. Их всех расстреляли! А в «освободившуюся» квартиру пересилили следующих.  И, представьте себе, я никогда не ощущала,  что стены этой квартиры буквально дышали трагедией, они впитали столько боли и крови убиенных… Я обожала нашу квартиру, наш дом и двор, которые казались мне такими по-московски  уютными. Правда, это уже был конец 1950-х—1960-е годы.

Вообще репрессии, особенно в период большого террора, как и все системные явления имели свои порой необъяснимые повороты. Вот таким, одним из множеств и множеств исключений стала моя семья. Бабушка уцелела, и ей удалось избежать физических пыток, хотя моральные были ужасны! На ночь открывали двери камер и были слышны крики: грозили, шантажировали, говорили, что и муж уже арестован, и дочь уже неизвестно где. В общем, она, конечно, находилась под сильным давлением. Такое развитие событий в самый разгар «Кремлевского дела» она объясняла своим «правильным» поведением. Незадолго до этого она окончила вечерний юридический факультет и, как ей казалось, она «правильно» вела себя на допросах, и поэтому ей удалось избежать самого страшного: после определённого срока, проведённого в тюрьме, она была выслана на поселение в Уфу. Конечно, это были тяжёлые условия, но тем не менее, через какой-то промежуток времени ей удалось устроиться на работу, и даже по специальности. А в это время дед продолжал работать и  воспитывать мою маму.

          Когда началась война, дед пошёл на фронт несмотря на то, что у него был «белый билет» – ещё в Первой мировой у него отсутствовала часть кости на ноге, но он скрыл это… А мама осталась с няней, но уже вскоре её со школой эвакуировали. Их везли на пароходах по Москва-реке, а рядом  с их разбомбили другой пароход. В семье, таким образом, окончательно потеряли друг друга. Потом маму нашли в довольно плачевном состоянии. И привезли в Уфу. Пришлось наголо состричь густые косы, где  к тому времени завелись вши. Как могли – откормили. И это большое чудо, что семья потом как-то воссоединилась! Правда, совсем не надолго.

А бабушка была в то время в ссылке?

Да. Но бабушка была невероятно энергичный человек! Она, разумеется, не могла сама, а потому попросила своего товарища из Уфы разыскать мою маму. Он прошёл весь путь от Москвы до той деревни, где жили вывезенные из московских школ дети. Они жили там в ужасных условиях, вшивые, больные, без теплой одежды, без всего необходимого.

Что касается семьи моего отца – он тоже из семьи с трагической судьбой. Родился он в Чечельнике Винницкой области. Это был еврейский городок.  В 1933-1934 году, спасаясь от голода, он мальчишкой босиком пришёл в Москву. Папа 1921 года рождения – на 7 лет старше моей мамы. Когда он пришёл в Москву, тут уже были родственники. Он зацепился за них, спал, как он позже вспоминал, на батарее. Так началась его столичная жизнь.

А родители вашего отца погибли от голода?

Нет. Они все потихоньку выбирались с Украины. Конечно, он пришёл с кем-то из взрослых… Вообще, папа это никогда не любил вспоминать. И эту историю я знаю даже не от него, а от своих тётушек – у него были две младших сестрёнки. Все они тогда перебрались к родственникам, которые, пытаясь как-то выжить, на тот момент уже жили в Москве в районе Новослободской. В далеком детстве я даже помню эту квартиру, где мне была показана батарея, на которой спал  мальчиком мой папа.

После окончания школы папа поступил и закончил Севастопольское военно-морское училище. Сохранилась его фотография, где он кудрявый красавец-морячок с глазами-сливами! Таким он встретил войну. Он воевал с первого до последнего дня. С очень тяжёлыми последствиями, потому что попал в плен под Керчью. Я побывала на том перешейке, судя по всему, там теперь Крымский мост. В самом начале 1980-х я прошла  весь путь его пленения. А история была такая. На наш адрес пришло письмо из совхоза, который располагался в местах самых кровавых боев с фашистами. В письме была фотография обелиска, где фамилия отца значилась в числе погибших. И как же были они удивлены, когда узнали, что отец жив! Папа скончался только в 2009 году. Он прожил очень большую и благополучную жизнь после войны.

А когда он попал в плен, его не выдали, как еврея?

И вот это самое удивительное. Ну, во-первых, он закончил русскую школу в Малаховке, был очень весёлым и открытым юношей. Как мне кажется, он не ощущал себя евреем в полном смысле этого слова. Хотя его отец был глубоко религиозным человеком. Но дети росли абсолютно советскими, а значит интернациональными. Мало того, на фронт он попал уже лейтенантом и комсомольцем. То есть все три позиции были смертельны! Но его никто не выдал! Он был для всех такой свой, «Мишка» – очень компанейский, очень весёлый! Согласитесь, что история скорее редкая, чем обычная. Я сталкивалась с десятками и сотнями совсем иных человеческих проявлений! Но папа на всю жизнь сохранил эту искреннюю веру в благородство людей. Вот об этом он мне очень часто говорил.

Концлагерь был неподалёку от основания горы, где находятся знаменитые керченские катакомбы. Я ездила туда со своей маленькой дочкой и мужем, но это было уже очень давно, в 1982 году. Мы несколько лет подряд ездили летом отдыхать в Керчь, снимали в частном доме комнату  в поселке Героевка. У местных жителей мы случайно узнали, что это за место и почему оно так названо. Земля, буквально пропитанная кровью! По дороге из Тамани в Керчь наш попутчик, узнав, где мы остановились, с вызовом спросил: «Вы в Героевке отдыхаете?! Да вы что – московские, или с Украины?!» Откуда нам было знать, что во время войны там всё было абсолютно сметено, шли страшные бои. Поэтому коренные жители, конечно, старались туда вообще не приезжать!

Ну а отец бежал из плена с товарищем. Каким-то образом они оказались в Одессе. Папа говорил, что он даже в женскую одежду был переодет! В Одессе их укрывала какая-то женщина.

В то время в Одессе были немцы или румыны?

Там были румыны. А отец по внешности походил скорее на румына или молдаванина, но не на еврея!

А когда пришли советские войска, он сдался, сказал, что был в плену?

Они с товарищем сами пробивались к своим, и после соответствующей проверки он попал не в штрафной, а в штурмовой батальон – в знак благодарности за жизнь! И прошёл всё, в том числе и Секешфехервар, где развернулось одно из кровавых сражений Второй мировой. Закончил войну в Австрии. Он всегда говорил: «Танька, я богом освящённый! Так надо, значит!».  Везунчик!

Ещё в самом начале 1950-х, и бабушку, и папу вызывали на так называемые собеседования. И совсем недалеко от нашего дома в Скарятинском переулке располагалось одноэтажное здание. Они послушно ходили чуть ли не к одному и тому же сотруднику органов, а потом моя опытная во всём бабушка сказала: «Всё, больше не ходим!». А вскоре наступил 1953 год, и всё  закончилось. Правда, записи в анкетах остались.

А мама с папой познакомились на юрфаке — дочь фронтовика и фронтовик. Вот такая семейная история.

Вы стали историком, расскажите, что оказало влияние на ваш выбор?

У меня были замечательные учителя! Учительница истории – Нина Петровна и учительница по литературе Надежда Яковлевна Мирова (жена литературоведа Лазаря Ильича Лазарева). Раньше я могла бы сказать, что её знает пол-Москвы, но сейчас Москва очень сильно изменилась и так уже не скажешь… Надежда Яковлевна – это знаменитая Ная, одна из помощниц-«невидимок» Александра Исаевича Солженицына. Но мы тогда, конечно, об этом ничего не знали.

Атмосфера была совершенно исключительная! Им было тогда, в конце 1960-х, немногим более сорока лет, они были близкими подружками и как могли старались нам, неразумным и очень разным, вложить в головы гораздо больше, чем предполагалось по учебному плану! И это стало фундаментом на всю жизнь.

Учителя не боялись рассказывать о «крамольных», с точки зрения тогдашних идеологических установок и цензурных ограничений, сюжетах нашей истории?

Самое яркое воспоминание: это наверное был 1966 или 1967 год, когда ещё не произносилось вслух и официально не комментировалось число погибших в годы Великой Отечественной войны, а мы уже тогда знали, что погибло 20 миллионов!

Незабываемыми стали  литературно-исторические вечера, которые они организовывали, чтобы расширить школьную программу. В течение полугода мы готовили вечер, посвященный Великой Отечественной войне, следующие полгода — Революции. Патриотизм, который сейчас искусственно насаждается, воспитывался в нас через лучшие произведения классиков – Ахматову, Цветаеву, Гумилёва, Пастернака. Что может быть патриотичней, чем русская литература и поэзия?! Они не боялись давать нам читать наизусть Гумилёва. А уж что говорить о Цветаевой и Мандельштаме, сборники которых только-только появлялись в серии «Библиотека поэта»?! Очень сильным переживанием стали лично для меня стихи фронтовых поэтов – Павла Когана, Николая Майорова, Михаила  Кульчицкого – их стихи мы знали наизусть!

После школы вы поступили в Историко-архивный. Расскажите о ваших преподавателях.

И здесь мне опять очень повезло с преподавателями! Я поступила в институт в 1968 году. Это был знаковый год – Пражские события… Помню, что после вступительных экзаменов мы поехали с мамой в Одессу. На обратном пути  навстречу нам шли военные эшелоны. Ощущение было зловещее! Поразительно, что в 1991 году, когда в институт поступила моя дочь, мы с ней также после вступительных поехали в Ригу и попали в  августовские события! Дежа вю. Выбирались домой в Москву на самолёте, поменяв билеты и уехав на неделю раньше… 

А в институт я пришла 1 сентября, и это была незабываемая первая встреча с только что назначенным ректором Сергеем Ильичом Мурашовым. Он встретил нас такой речью: «Вы особый набор! Кругом – щупальцы буржуазной пропаганды, которые проникли и в наш институт». На нас это произвело ошеломляющее впечатление. Только потом выяснилось, что речь шла об Александре Гинзбурге и Ире Якир, которые учились на старших курсах. Вот так началась наша студенческая жизнь.

Но все-таки нам очень повезло и мы застали «золотой век» Историко-архивного института, потому что тот профессорско-преподавательский состав, который потом разными способами «выдавливался»  Мурашовым, пока ещё по инерции оставался на своих местах. Сигурд Оттович Шмидт – гордость нашего института и его визитная карточка! Он встречал всех первокурсников своими блистательными вводными лекциями. Потом – Леонид Николаевич Никифоров – бывший ректор, которого сместили именно за то, что он допустил известные вольности. Он вёл у нас увлекательный семинар по внешней политике России, ему уже не дозволялось читать лекции, и он вёл только семинары. Ну а Александр Александрович Зимин – Саныч, как мы его звали! Мне очень повезло, я была у него два года в семинаре. Как сейчас помню, я писала у него доклад: «Архитектура XVI века на Руси». Он меня потряс тем, что мне, студентке первого курса, дал свою пока не опубликованную рукопись – у него была монография как раз на эту тему. Это была невероятная честь и ещё важный урок педагогического мастерства! Я ведь потом тоже больше 10 лет преподавала в РГГУ, никак не могла оторваться от родного гнезда.

Зимин – замечательный автор, который писал великолепным литературным языком! Бытует мнение, что люди, хорошо пишущие, не очень хорошо читают лекции. А он был хорошим лектором?

Он был блестящим ученым и педагогом. Это была целая жизнь! Во-первых, занятия по вспомогательным историческим дисциплинам проходили во дворе на Никольской в нашем знаменитом Теремке, который, к сожалению, сейчас находится в плачевном состоянии! У меня до сих пор перед глазами живые и очень яркие воспоминания: печка с изразцами, расписанные потолки. Это старопечатный двор XVII века. Интерьеры сохранялись в прекрасном состоянии! «Проклятая советская власть» на эту красоту руку не подняла! Но в 90-е годы Теремок был сдан в аренду, и арендаторы  похозяйничали вволю. Теперь он есть, и его нет. В теремке было два крыла. В одном крыле шли заседания знаменитого кружка Шмидта. В другом проходили семинарские занятия. Александр Александрович замечательно общался, именно общался со студентами. Он был блистательный, остроумный, лёгкий. Я помню, как мы праздновали его 50-летие. Мы что-то выдумывали, сочиняли стихи. Помню, что я сушила березовую кору, чтобы на этой «бересте» скорописью написать юбилейное поздравление. Это была любовь!

Если судить по характеристикам коллег в его воспоминаниях, он был очень едким человеком! А каким он был в общении?

В тот период был как раз разгар дискуссии о «Слове о полку Игореве». От нас он ничего не скрывал, высказывая свою научную позицию. И эта позиция до сих пор имеет много сторонников. Поэтому, безусловно, по отношению к Д. С. Лихачеву и к Ленинградской академической школе у нас сформировалось свое отношение. Во всяком случае, это было всегда интересно и убедительно!

А ему не запрещали высказываться, проводить обсуждения? Это всё проходило в тайне?

Да нет, это были обычные занятия. Стукачи, наверное, были. Не могу сказать, потому что не знаю. Первая и шестая аудитории точно были радиофицированы. Это мы точно знали. Не знаю – откуда, но знали все!

Его не увольняли с работы?

Увольнять не увольняли, но, конечно, были интриги: выдавливали, лишали часов! Я не знаю, был ли он в штате, или почасовиком. Он работал одновременно в Институте истории. Наверное, это было так: «Извините, но на этот учебный год у нас часов не запланировано». И всё. Так это делалось…

Потом наступила эпоха Татьяны Петровны Коржихиной,  она преподавала историю государственных учреждений советского периода.  Досоветский период вёл Николай Петрович Ерошкин.  Эти педагоги имели не только фундаментальные знания, были авторами учебников, но и обладали огромной харизмой, были очень артистичны. У Коржихиной очень много учеников, и мне приятно думать, что я смогла заслужить её признание и одобрение! Но я долго шла к этому.

Вообще, школа Историко-архивного, вобравшая в себя традиции российского классического источниковедения, была настолько сильная! И так горько и тяжело осознавать, что она утрачена! В советское время сохранилась, а уже в постсоветское мы все потеряли. К сожалению, Историко-архивный институт в структуре РГГУ под напором времени и разных новшеств многое утратил. Я считаю,  что наиболее ценным в нашем базовом образовании был этот стык всего комплекса вспомогательных исторических дисциплин, источниковедческой традиции и истории госучреждений, плюс – навык работы с документами и знание системы хранения. Весь этот очень важный инструментарий и дал возможность потом очень многим выпускникам нашего поколения найти себя, и в профессии, и в науке.

В институте вы уже начали заниматься темой «Радиокомитета». Потом она стала и темой вашей диссертации?

Да, как раз у Татьяны Петровны.

А позже была ещё тема цензуры?

Гораздо позже. Татьяна Петровна вела у нас спецкурс «Литературно-художественные группировки 1917-1929 гг.» – золотой век советской культуры. Я влюбилась тогда в 1920-е годы! Это был интереснейший спецкурс! Потом на эту тему вышла её книга. Она говорила нам: «Девочки, дорогие, неизвестно, что важнее – выбрать мужа или тему!».

Тема «радио» мне была близка, потому что с радио я была связана с детства. Маленькое отступление. На улице Качалова, где я жила, находился знаменитый Дом радиовещания и звукозаписи — ГДРЗ.   Его работники ходили по окрестным школам и отбирали детей с хорошей дикцией и  природной энергетикой. Так я стала ведущей «Звёздочки» и «Пионерской зорьки».  У меня был уже радийный опыт, который обогатился в конце 1960-х  в редакции передачи для старшеклассников  «Ровесники», главным человеком которой был Игорь Васильевич Дубровицкий. Вообще, «Ровесники» – это уже другая очень важная страница биографии. Там я училась  писать, излагать своё мнение и разговаривать с людьми. Выходцы из «Ровесников» разных поколений – Евгения Альбац и её старшая (к сожалению, скончавшаяся) сестра – Таня Комарова (Альбац), Владимир Гескин, Александр Архангельский, Дмитрий Быков и многие другие. Вообще я уже гораздо позже поняла, как и зачем мне посылались важные события и встречи, смысл которых определял в дальнейшем мой выбор и судьбу.

Так вот, возвращаясь к институтскому периоду, темой для курсовой в семинаре у Коржихиной стала довольно для этого времени ходульная тема «Ленин и радио: история советского радиовещания». Но лично для меня она такой не стала, и уже на следующем курсе я продолжила серьезно заниматься радиоархивами, готовя сначала курсовую, а потом и дипломную работу, научным руководителем которой была Татьяна Петровна. А вскоре приступила к кандидатской диссертации у Моисея Наумовича Черноморского – профессора кафедры вспомогательных исторических дисциплин, автора учебника по источниковедению, человека очень известного в нашей среде. Так получилось, что Татьяна Петровна не могла быть моим научным руководителем, потому что не имела докторской степени. Она защитила докторскую диссертацию через много лет. Но как? Это была блестящая защита! К сожалению, вскоре её не стало.

А «цензура» – это была уже тема моей докторской диссертации. Вообще, я не собиралась писать докторскую. Этому предшествовала интрига, которая случилась на самой защите кандидатской. Мне задали вопрос: «Вот вы про войну пишете. А можете всю историю радио воссоздать?» И я опрометчиво ответила, что могу, легко! А когда я копнула и выяснилось, что все довоенные архивы радио были уничтожены  или просто не сохранились, вот здесь мой поисковый инстинкт сработал и стал главным стимулом  моей дальнейшей научной работы… Я как все советские люди люблю преодолевать препятствия.  А ещё Ираклий Луарсабович Андроников прославлял поиск источников, ставя этот процесс выше самого результата.

Эти архивы уничтожили специально?

Ну, отчасти так. Как известно, 16 октября 1941 года в Радиокомитете, который тогда располагался  в Путинках, сожгли архивы радио, микрофонные материалы,  другую документацию. В Москве жгли архивы: немцы были в 30 км от Москвы.

То есть, не из идеологических соображений?

Да нет, конечно. Кстати сказать, звукозапись наших радиопередач велась на  ВВС. Так что по всей вероятности, она там и сохранилась. Но о каких архивах BBC могла идти речь в начале 1980-х?

А на какие носители они тогда записывались?

Тонфильмы, шринофоны – это как киноплёнка. Катушечные магнитофоны появились на радио только в 1945 г., это была трофейная аппаратура.  В 1930-е годы запись велась только самых значительных событий — парады на Красной площади, встреча папанинцев, выборы в Верховный Совет СССР 1937 г. и т.д. Я собирала по крупицам радиотексты из разных источников, архивных и опубликованных, восстанавливала макет радиовещания по радиопрограммам, которые тогда публиковались в газете «Говорит Москва». Эта работа заняла у меня 10 лет жизни! Реально – жизни. Потому что я была полностью поглощена этой целью. Она полностью меня поглотила. Но всё-таки мне удалось в определенный момент поставить точку и определить, что собранный массив действительно отражает советский радиоэфир, начальный этап становления радио, и 1930-е, включая годы массового террора, и военный период. Ведь не даром последнее время ко мне все чаще обращаются зарубежные исследователи за опытом и методикой реконструкции радиоэфира. Действительно, красненький  сборник «История советской радиожурналистики. 1917-1945 гг.», который вышел в 1990 году в издательстве МГУ незадолго до того, как вся советская издательская система  рассыпалась, до сих пор не утратил своей научной ценности. И, слава богу, что второй том не успел выйти (хотя был уже готов), потому что подготовить полный массив я смогла только в 2007 году. «Великая книга дня» вышла в издательстве «РОССПЭН». В эту книгу вошли тексты и расшифровки звукозаписей за весь период до 1970 года. Конечно, мною был использован весь архивный потенциал, который к этому времени был широко доступен.

Параллельно я начала расширять тематику, поскольку довольно часто сталкивалась с  инструментами цензуры на низовом уровне прохождения радиоматериалов. И меня страшно заинтересовал институциональный аспект. Тем более, что началась перестройка, и я почувствовала, что появился шанс приоткрыть завесу над этим тайным механизмом. Возникло редкое совпадение истории с современностью. В 1990 г.  вышла первая моя статья с таким заголовком:  «Журналистика и цензура» – в журнале «История СССР». Тогда Иван Дмитриевич Ковальченко был главным редактором журнала, и он разрешил публикацию. А это было еще советское время и ещё был жив сам Главлит.

Научные журналы тоже проходили через Главлит?

Конечно! У них был двойной контроль – Академия наук и соответствующий отдел Главлита. Ефим Иосифович Пивовар заведовал отделом источниковедения в редакции журнала, так что мы начинали эту работу с ним. А редактором была Наталья Викторовна Елисеева, теперь известный автор учебников по постсоветской истории России. Творили мы с ней долго и тщательно.

В тот момент заместителем директора ЦГАОР СССР была Татьяна Фёдоровна Павлова, работавшая потом долгое время в Росархиве начальником публикаторского отдела. Она до сих пор член научного совета РГАЛИ, опытнейший публикатор. Так вот, по нашей совместной инициативе и с разрешения самого Главлита мы начали рассекречивание его архивного фонда. К этому  времени был накоплен хороший опыт  по подготовке издания «История совестной радиожурналистики», о котором я рассказывала, и мы задумали подготовить такое же издание по истории советской цензуры. Когда мы начинали эту работу, мы не могли, конечно, предположить масштаб и объёмы предстоящего исследования. Участие принимали буквально все центральные архивы и ряд ведомственных. В качестве ответственного составителя я проводила тотальное выявление документов. Конечно, условия были самые благоприятные. Ведь это было совместное издание. Документы из хранилищ я получала практически на следующий день. Каждый архив выделил сотрудников, которые помогали мне как составители. Но, конечно, было сложно доверить даже опытным архивистам первичное выявление. Поэтому я с резиновым напальчником просматривала сотни дел, занимались отбором, извлекала. Тогда всё примитивно делалось. Огромные пачки ксероксов  скапливались и систематизировались у меня дома. Это была грандиозная работа. После 1991 года стали доступны бывшие партийные архивы. Удалось привлечь документы Архива Президента, в который у меня был оформлен доступ. Документы, которые позднее были переданы в состав фондов РГАСПИ и РГАНИ, я изучала либо на микрофильмах, либо в так называемых досье. В целом работа была организована так хорошо именно потому, что архивисты прекрасно понимали важность и значимость этой темы и того, что впервые  к публикации готовились документы, в полной мере раскрывающие всю систему политического контроля и цензуры.

К середине 1990-х в РГГУ начались кризисные явления, стало понятно, что время перемен завершилось, и я собиралась уже уходить, не видела смысла в своей преподавательской работе. И тут поступило предложение из научного отдела РГГУ – возможность докторантуры. И если раньше приходилось заниматься научной работой по ночам или в отпуске, то тут мне были предоставлены такие льготные условия, что грех было отказываться. И я на два года ушла, но по просьбе кафедры вела какие-то вечерние семинары. А в целом – два года была впервые предоставлена самой себе. Научным консультантом была Ольга Михайловна Медушевская, с которой к этому времени у меня сложились тесные научные связи и теплые человеческие отношения.

Осенью 1999 г. года я была уже готова к предзащите на кафедре. Владимир Петрович Козлов, который тогда заведовал нашей кафедрой, и мои коллеги по кафедре высказали мнение, что в работе не хватает архивоведческого аспекта. Я же работала на кафедре архивоведения! Предложили подготовить еще одну главу. Конечно, я была готова к доработке. И тут надо отдать должное Александру Борисовичу Безбородову, который сказал: «Это уже готовая работа по отечественной истории. Что родилось, то родилось». Вторая предзащита была уже на кафедре отечественной истории. Кафедральным консультантом  была назначена Тамара Юсуфовна Красавицкая, с которой я начинала свою рабочую карьеру во ВНИИДАД в 1977 году. Она была моим первым начальником, мы работали с ней в одном секторе использования архивных документов. Тамара Юсуфовна очень помогла мне своими советами и рекомендациями. Благополучным образом я уже в марте завершила всю работу и передала её в Научный Совет. В ВАКе была очередная реорганизация и я настроилась  на долгое ожидание, когда неожиданно мне позвонил Александр Петрович Логунов и сказал, что Юрий Николаевич Афанасьев (он был председателем этого Совета) назначил защиту на 15 сентября. И я вздрогнула. Это день моего рождения.

Расскажите, пожалуйста, о проекте «Народный архив», в котором вы принимали активное участие – как он возник, и что с ним стало?

Это очень красивая история с печальным концом. Я не люблю незавершённые дела и хочу всё-таки попытаться завершить этот проект. Хочу предложить свои навыки и возможности, даже резервы РГАЛИ, для того, чтобы хоть немного выправить ситуацию …

Это была замечательная идея, и это связано с моим приходом в РГГУ (тогда он был ещё Историко-архивным институтом). Многие из нас работали во ВНИИ документоведения и архивного дела. Я работала в пяти секторах, т.е. освоила почти все направления архивной деятельности. Но, главным образом, я занималась использованием, археографией, кинофотофонодокументами, и даже автоматизированными системами на самой заре их внедрения в архивное дело. В 1980 году многих сотрудников института  мобилизовали на подготовку к внедрению автоматизированной системы научно-технической информации (АСНТИ) по документам Государственного архивного фонда СССР. Позже я оценила этот опыт. Потому что, когда пришла в РГАЛИ, у меня уже было полное представление, как нужно развивать информатизацию в данном архиве. Возвращаюсь к Народному архиву. Он возник первоначально как идея на кафедре архивоведения, которой заведовал Борис Семёнович Илизаров. Это была целиком его идея. И мне повезло быть у истоков Народного архива, поскольку с 1989 года я начала преподавать на кафедре. Тогда и Александр Борисович Каменский – замечательный историк – тоже работал вместе с нами на одной кафедре архивоведения.

Идея была совершенно революционная! Хотя и имела аналоги в нашей истории. В первые годы Советской власти происходило нечто похожее: тектонический социально-политический слом, попытка создать документальную базу и сохранить её даже до мелочей. В 1990-е были уже современные средства фиксации действительности  – звукозапись, видео. Проект первого негосударственного архива нового типа создавался в то же время, когда и  «Мемориал». Средства для деятельности были предоставлены Фондом Сороса: мы получили первые видеокамеры, диктофоны (это тогда было чем-то космическим!). Мы находились прямо на Никольской улице, в соседнем здании с Историко-архивным институтом. Оно до сих пор в прекрасном состоянии… Ну, а тогда это было так замечательно! Улица 25 Октября, пожалуй, одна из самых любимых и популярных улиц Москвы, по которой в любое время дня и даже ночи проходит толпа людей. Огромные витрины, выходящие прямо на улицу, мы использовали в просветительских целях: устраивали выставки старых документов, фотографий, продуктовых  карточек и артефактов. Люди просто заходили к нам с улицы, спрашивали, узнавали, а затем и передавали свои семейные архивы. Простые рядовые граждане, москвичи и не только. Они доверяли нам свои семейные реликвии, рассчитывая, что история их семьи, их самое сокровенное будет сохранено и востребовано потомками. В архиве было несколько отделов – семейные архивы, диссидентское движение, звуковые и видео-мемуары – этим направлением как раз я занималась.

Люди приносили дневники, мемуары, переписку?

Мемуары в меньшей степени. Самый ценный источник – это письма и дневники. И, конечно – фотографии, артефакты.  Семейные реликвии, вплоть до трамвайных билетиков и билетов в кино и театр. Когда эти материалы оказывались на выставочном обозрении, у людей буквально переворачивалось сознание! Они смотрели на то, что лежит у них в шкафах и в семейных альбомах совсем другими глазами!

А сколько, например, дневников удалось собрать?

В целом было собрано примерно около ста дневников.

          Дневник – самая легитимная форма отражения некоторых событий, потому что попытка их исторически осмыслить в момент, когда они происходят, – это фальшь. Но дневник – это еще и литературный памятник. И это избирательно, кому могли принадлежать возможности вести такой дневник. Как, допустим, знаменитый дневник Лизы Дьяконовой. Именно эти источники привлекали внимание исследователей, в том числе и зарубежных. Тем более, что только в Народном архиве собирались документы рядовых людей. Этот источник был еще не вполне оценен нашими специалистами, а для западных историков, которые уже смело осваивали «серую историю», такие документы были особенно притягательны. Так широко в научной среде стал известен уникальный образец народного повествования, «наивное письмо» Е.Г. Киселевой или так называемый «дневник стукача», автор которого С.Ф. Подлубный прошел витиеватый путь информатора НКВД. Многие из этих уникальных памятников были полностью опубликованы и проанализированы в десятках научных работ. Но большая часть так и остается  прибежищем архивной полки.

          Надо сказать, что я вынуждена была прервать свою деятельность в этом архиве, и это было связано  с  переходом на работу в РГАЛИ. Это был 2000 год, практически сразу после защиты диссертации. К сожалению, совмещать стало очень сложно. Борису Семёновичу пришлось испытать и взлёт, и падение. Во-первых, мы потеряли наше помещение ещё в середине 1990-х. Пришлось уступить его магазину «Софрино», который и до сих пор там располагается. Таково было решение администрации университета. Поразило всех только то, что наряду с церковной утварью в магазине торговали колготками и дешевыми турецкими украшениями.  Но нас не выбросили на улицу, как это происходит сейчас! Нам предоставили неплохую альтернативу –  помещение напротив, в глубине дворов, дверь в дверь с журналом «Знамя». Там были довольно большие комнаты, в которых были размещены и стеллажи, и рабочие места, но всё-таки это была совсем другая позиция. Нас будто бы убрали с глаз долой. Тем более, что мы еще потеряли довольно большое помещение в подвале, и первые наши альманахи так и назывались — «Из подвала». Вышло только два выпуска. Один из них, «Женская судьба», которым я занималась как составитель и автор, был особенно популярен. Туда вошли наиболее яркие документы и расшифровки интервью наших многочисленных героинь.

Ну а потом и по поводу этого помещения архив начал испытывать определённое давление. И мы были вынуждены переехать в освобожденные квартиры жилого дома в Костомаровском переулке, прямо у набережной Яузы. Всем стало понятно, что это почетная ссылка и очень похоже на закат: отдаленный район, куда трудно было добраться, полное отсутствие финансирования. Надо было как-то спасать материалы. И Илизаров обратился в Росархив к Владимиру Петровичу Козлову, который принял решение передать всё собрание Народного архива в РГАНИ.  В 2006 году архив был перевезен на улицу Вильгельма Пика в здание  Института Марксизма-Ленинизма, где находится до сих пор в законсервированном виде.  К сожалению, у Бориса Семёновича не было другого выхода. Здоровье подвело, не стало сотрудников, а привлекать новых не было никаких финансовых возможностей. Раньше мы использовали энтузиазм студентов, ещё были какие-то деньги для оплаты определённых видов работ. Допустим, даже по созданию научно-справочного аппарата. Всё-таки, вышел краткий путеводитель. Любопытно, что изначально Народный архив задумывался как исключительно электронный архив. Такая задумка была у Бориса Семёновича: «Мы сейчас всё соберём, оцифруем, забьём в базу данных». В конце 1980-х опыт зарубежных архивистов был очень привлекателен. И многие – с определёнными видами документации – отчасти идут по такому пути. Решается проблема архивной полки. Но это не в отечественной традиции! А вскоре мы все убедились, что расстаться с подлинниками невозможно! Проводилась оцифровка. Но самое главное – создавался научно-справочный аппарат. Теперь уже эта база данных давно не поддерживается. Вот ответ на вопрос об электронных архивах – о носителях, о долгосрочности их хранения, о программном обеспечении, о его поддержке или переводе в другие программы. Это гигантские сложности и значительные финансовые затраты! Бумага и чернила – самое надёжное, что существует! Совсем другая история – поисковый аппарат.

 

Этот архив сейчас работает, и можно получить доступ к документам?

Я затрудняюсь сказать. Это не в моей компетенции. Но знаю, что в Росархиве несколько раз обсуждалась эта ситуация и варианты её решения. Что такое архив?! Извините, но это просто помойка, если он не систематизирован, если нет научно-справочного аппарата по доступу к документам. То есть, нужно его обработать по определённой архивной методике. А для обработки нужны средства. Я не могу, например, в плановом порядке дать задание своим сотрудникам, потому что у нас свой план по научному описанию. В отличие от других архивов в РГАЛИ достаточно много сотрудников, занятых научным описанием, потому что мы комплектуемся личными фондами, которые поступают на хранение не описанными. Все остальные федеральные архивы не занимаются в таком объеме этой работой, так как получают учрежденческие фонды. Да, они сейчас тоже формируются личными фондами – это теперь «в тренде». И это, конечно, правильно. Каждый по своему направлению. Я знаю, что РГАСПИ занимается личными фондами, ГАРФ. Но не в том масштабе, как у нас, конечно. Вопрос, как всегда, упирается в финансирование и профессиональные кадры!

С 2001 года вы директор РГАЛИ – легендарного архива национального наследия. Расскажите о перспективах и о том, с какими проблемами в работе вы сталкиваетесь.

Недавно после проведения очередного открытого хранения, где мы демонстрируем свои раритеты, РГАЛИ был назван не просто жемчужиной, как говорилось раньше, а бриллиантом среди всех архивохранилищ!

А проблемы такие же как у всех – полка. Хотя надо отдать должное, в 2012 году мы окончательно получили на баланс соседнее здание, исторически зеркальное, бывший трофейный архив – Государственный архив СССР. После 1991 г. он был объединен с Российским государственным военным архивом, бывшим ЦГАСА. Некоторое время назад в этом корпусе были оборудованы дополнительные читальные залы РГАЛИ в связи с большим количеством исследователей. Постепенно освободившиеся хранилища заполнялись документами учреждений культурной отрасли. А полтора года назад  при содействии директора частного Музея Анатолия Зверева Натальи Владимировны Опалевой  мы смогли открыть выставочный зал, который теперь очень активно используется. Недавно у нас было открытие выставки «Российско-вьетнамские культурные связи». По заданию Росархива мы выходим и на такие серьёзные темы. Теперь архив расположен в двух корпусах. Но тем не менее, проблема архивной полки существует. Мы же комплектующийся архив! Есть исторический архив, а есть комплектующийся. Так вот, мы – активно комплектующийся. Не надо забывать, что наш архив – не только по литературе и искусству. У нас вся отрасль культуры, включая Министерство культуры и все подведомственные учреждения Министерства культуры. У нас более двухсот источников комплектования (имеются в виду учреждения). Это большая забота, и гигантские усилия.

Структура источниковой базы была задумана совершенно феноменально! Фонды  учреждений тесно связаны с личными фондами деятелей, непосредственно связанных с этой институцией. Допустим, фонд Государственного театра имени Мейерхольда связан с личными собраниями В. Мейерхольда, З. Райх, Э. Гарина, Х. Локшиной, материалами Н.А. Басилова и А.В. Февральского. Постепенно уже собирается подобный «венок» вокруг Театра на Таганке – Владимир Высоцкий, Вениамин Смехов, Леонид Филатов. Центр комплектования состоит из двух подразделений – одно занимается  личными фондами, другое ведомственными архивами. Они работают во взаимодействии. Так что, традицию по комплектованию мы сохраняем очень серьёзно.

Сейчас в главном историческом корпусе оборудованы исключительные хранилища с новым оборудованием! Два года назад нам выделили серьёзные средства, и впервые за все годы мы установили автоматическую систему пожаротушения. У нас есть диспетчерская, где круглосуточно находятся четыре сменяемых диспетчера. Сигнализация, электрика – всё поменяно. Конечно, трудно представить, что такая сокровищница до сих пор была без такого оборудования. По пожарным требованиям мы оборудуем хранилища с определёнными отклонениями от стен и потолка – не так, как было раньше. Поэтому, когда мы завершим хранилище там (сейчас у нас идёт грандиозная работа по двум хранилищам: мы их освобождаем, перемещаем материалы), то мы немного теряем протяжённость наших архивных полок. По результатам – у нас 16 хранилищ на два корпуса и 3 хранилища для микрофильмов – фонды пользования. В общем, в результате этих пожарных требований мы потеряем ровно не одно хранилище, а целых два хранилища. И тем не менее нельзя забывать, что эти здания уже значительно устарели. Но мы ими очень дорожим! Ведь они несут в себе определённую эстетику времени. Это послевоенные постройки, которые внешне напоминают школьные корпуса.

На сколько лет ещё хватит места? Что будет дальше?

Складывается довольно напряженная ситуация. Несмотря на то, что появился новый корпус,  он уже практически заполнен. Идёт очень активно комплектование документами Министерства культуры и других ведомств. Ликвидируются долги перед учреждениями списка источников комплектования, там истекли уже сроки хранения, и мы должны были принять их на государственное. Это обработанные материалы.

А дальше пока перспектив нет. Я могу отвечать только за своё хозяйство, а стратегию разрабатывает Росархив. Сейчас вводится в эксплуатацию новый корпус РГАКФД по последнему слову техники и электроники. Принято решение строить для ГАРФа в Обнинске гигантский комплекс с дата-центром. Коллеги, конечно, принимают грандиозные объёмы документации, хранилища уже давно трещат по швам. Но главное – цифра. Вопрос с «облаком» на государственном уровне пока не решён. Сейчас мы получили дополнительное финансирование на оцифровку. Мы храним уникальные вещи, разнотипные, поливидовые и политематические на разных носителях – огромное разнообразие. У нас есть и музейный фонд, и книжно-печатное хранилище с уникальными автографами, и сейфовое хранение. Единственное – мы избавляемся от плёночных носителей, т.к. отсутствуют условия хранения, передаём этот материал в профильные архивы, которые хранят подлинные  документы, предоставляя в РГАЛИ цифровые копии. Начиная с 2003 года, мы приступили к реализации программы по информатизации нашего архива. В 2017 году достигли 100 %-го размещения в Интернете всех архивных описей. И не только на уровне единиц хранения, но и отдельных документов, письменных и изобразительных, и их оцифрованных образов.

У нас сейчас огромное количество пользователей со всего мира. Они идут и находят интересующую их информацию о документах, регистрируются в «личном кабинете», делают выписки, посылают заявку. Если им помимо совокупности информации нужны отдельные сканы, за отдельную плату они могут их получить в удалённом доступе.

Сколько это стоит?

Прейскурант вывешен, он универсален для всех федеральных архивов. Это решение было принято недавно. Скидки  предоставляются только фондообразователям или их наследникам (в других архивах это неактуально). У нас есть практика сотрудничества с издательствами, она применяется нами очень давно и прекрасно работает. Когда раньше обращался издатель и говорил, что хочет издать литературную или мемуарную рукопись,  но не имеет возможности оплатить расходы на полный цикл копирования и археографическое сопровождение, поскольку издательство некоммерческое, возникал неразрешимый тупик. В результате и книга не издаётся, и источник хранится  годами невостребованный. Мы понимали, что это неправильно и с этим нужно что-то делать! Государство вкладывает в создание национальной документальной памяти не только для его физического сохранения. Есть не менее важная функция – научно-просветительская, когда накопленный столетиями опыт возвращается нынешнему поколению. Понимая это, мы выработали формы сотрудничества. Поэтому создана «линейка» для совместной реализации документальных  изданий с использованием нашего грифа. Вот уже 10 лет архив активно принимает участие в книжных ярмарках. Проводим презентации, встречи с авторами и читателями для представления наших книг. Безусловно, без поддержки Роспечати и лично М.В. Сеславинского и В.В. Григорьева это было бы невозможно. 

То есть, если к вам обращаются издательства, вы бесплатно предоставляете отсканированный материал?

Не бесплатно, заключается договор, в котором закрепляются определённые условия. Частично издательства оплачивают услуги архива, другую часть мы получаем в виде книг. Довольно щадящие условия, которые позволяют интеллектуальным издательствам осуществлять свои проекты. Потому что тираж всего 1000 экземпляров, а книга РГАЛИ – это хороший подарок. Книги у нас содержательные, не однодневки. Свои издания мы готовим совместно с экспертами, представителями академической науки. У нас есть свои специалисты и специализация поддерживается, но главные исследовательские силы всё-таки сосредоточены в академических институтах. Мы сотрудничаем с ИМЛИ и с ИРЛИ – они наши постоянные партнёры, авторы и соавторы, составители научных комментариев, статей, предисловий. Вот только последние из наших работ. К военному тому по истории Союза писателей предисловие писал Александр Архангельский. К альбому «200-летие Тургенева» — Игорь Петрович Золотусский – известнейший литературный критик, человек, многие годы занимающийся Н. В. Гоголем, к одному из томов дневников Ольги Берггольц — Тамара Юсуфовна Красовицкая.

Многие годы мы были связаны творческим сотрудничеством с Всероссийской государственной библиотекой иностранной литературы и Издательством им. М.И. Рудомино. Готовили совместные издания, выставки, культурные акции. Екатерина Юрьевна Гениева, с которой меня связывали более 20 лет дружбы, своей неутомимой энергией  вовлекала нас в различные проекты, юбилейные мероприятия, расширяя диапазон возможностей такого уникального архива как РГАЛИ. 

И в завершение – традиционный вопрос о ваших творческих планах.

Мои творческие планы пока что тесно связаны с творческими планами РГАЛИ. Прекрасно, что темы меняются, один за другим празднуются  юбилеи. И все они так или иначе затрагивают наши богатые фонды,  которые мы с радостью предлагаем для публикации, демонстрации или любой другой доступной формы, интересной для аудитории. Я стараюсь участвовать в наших научных работах и оставаться исследователем наших документов. Последние два года мы работаем над  подготовкой документальной биографии Александра Исаевича Солженицына. Эта работа началась в связи со 100-летием писателя. В рамках этого проекта была подготовлена выставка, посвященная самому яркому периоду жизни Солженицына, связанному с журналом «Новый мир».

Вот уже много лет идёт работа над документальным изданием «История Союза советских писателей»; выпустили три тома: это и годы, предшествовавшие созданию Союза советских писателей, и годы предвоенные, т.е. 1920-е—1930-е годы – том «Между молотом и наковальней», а затем и два тома, посвященные периоду войны. Сейчас завершается работа по послевоенным годам — с 1946-го по 1956 год. После этого будет ещё один заключительный том. Это большая работа, и я включаюсь в нее совместно с сотрудниками по мере возможности.

И очень важная для нас тема – это дневники Ольги Фёдоровны Берггольц. Это блокадные дневники, которые мы выпустили в 2016 году (издательство «Вита Нова»). А сейчас уже совместно с  издательством «Кучково Поле» мы готовим трёхтомник – это полное издание дневников с 1924-го по 1975 год, до конца её жизни. Сейчас заканчивается работа над выверкой текста её послевоенных дневников для третьего тома.

Если первое десятилетие можно назвать «Цветаевским», потому что мы публиковали  все неизданное к тому времени биографическое и мемуарное наследие Марины Ивановны, то второе десятилетие XXI века мы посвятили Берггольц.

Еще одна важная для РГАЛИ тема — русский художественно-литературный авангард и особенно всё, что связано с архивом Николая Ивановича Харджиева. Совместно с Фондом IN ARTIBUS мы выпустили в свет уже два тома научных статей и публикаций, а сейчас уже на выходе третий том, для которого я готовлю публикацию «Харджиев и Маяковский». Всё это, и выставка в 2017 году, и эти издания, и международная конференция, которая совсем скоро пройдет у нас, с 20 по 23 июня — все это часть большой научной программы по освоению богатейшей коллекции Николая Ивановича, которая  теперь в полном объеме хранится и доступна специалистам всего мира. Сейчас мы ждем интереснейшие доклады, с которыми у нас выступят самые лучшие специалисты из США, Франции, Германии, Нидерландов, Греции. Ну и, конечно, наши отечественные исследователи из ГМИИ, Третьяковской галереи, Русского музея. Проведение события такого масштаба — это наш первый подобный опыт.

 

Наш разговор с Татьяной Горяевой состоялся в конце мая 2019 года. После этого в её жизни произошли значительные перемены. Как сейчас складывается жизнь экс-директора?  Что изменилось в РГАЛИ после её ухода? С этими вопросами мы обратились к ней, вот уже полгода как советнику директора ГМИИ им. А. П. Пушкина М. Д. Лошак.

Конечно, вы правы, перемены очень большие. Но пока еще слишком рано откровенно говорить о том, как и почему было принято такое решение. Наступит время, когда я смогу поделиться и этим. Но одно очевидно, «обстоятельства непреодолимой силы», я имею в виду возгорание в первом корпусе, которое произошло 12 июля прошлого года, не было тому причиной. Зато именно этим легче всего было воспользоваться, чтобы сформировать общественное мнение, что «меры приняты, стрелочник наказан». Гораздо хуже другое. Это решение было принято так скоропалительно и впопыхах, что не было обеспечено главное  — преемственность. Вот почему всё накопленное за два десятилетие — научный и культурный потенциал, деятельность редакционного, научного и Попечительского советов теперь сведены на нет. Не говоря уже о научно-публикационной деятельности  и международном сотрудничестве. Очень тревожусь за информационное обеспечение электронного каталога. Когда я пришла в РГАЛИ почти 20 лет назад, я твердо знала, что и как я буду делать в этом архиве. И не только потому, что за плечами был уже определенный организационный опыт, но и потому, что я хорошо знала не только фонды, а со многими я работала как исследователь, но и достаточно хорошо знала коллектив архива, и, прежде всего, руководство — Наталью Борисовну Волкову и Ирину Павловну Сиротинскую. И тем не менее я почти полгода находилась в должности заместителя, чтобы непосредственно от них плавно принять руководство.  И потом они достаточно долго работали в архиве, и у нас на всю жизнь сохранились добрые и дружеские отношения. А с моей стороны только глубокое уважение и признательность. «Низкий поклон нашим  великим предшественникам за то, что они создали и сохранили великий РГАЛИ» — именно с этими словами начинались все мои выступления  по случаю юбилеев, открытий выставок, презентаций изданий.

В нашем архивно-музейном деле — главное это сохранение традиций и накопленного опыта. Это культура и уважительное отношение к коллегам. Вот эта аура теперь нарушена и больше не существует.

          Я прекрасно понимаю и почти уверена, что должен пройти еще один исторический виток, чтобы все вернулось на правильный путь – созидания и творчества. И несмотря на то, что уже многие сотрудники были вынуждены расстаться с архивом, я уверена, что то, чего мы смогли достигнуть за эти 20 лет нашей работы, уже вошло в историю отечественного архивного дела.

          Не надо специально говорить, что я ощутила, получив приглашение от директора ГМИИ им. А. С. Пушкина Марины Лошак, с которой меня связывают годы дружбы и сотрудничества,  прийти на работу в музей. И это произошло практически сразу после моего ухода. Это было просто чудо! Мой самый любимый и самый близкий по духу музей. Первое, что возникло в голове: я теперь буду жить в живописной части знаменитой коллекции Ильи Самойловича Зильберштейна, с архивной частью которой я была кровно связана в РГАЛИ. Да ещё с таким невероятно заманчивым предложением заниматься научным проектированием нового музейного пространства Дом текста. И я как всегда с большим увлечением и энтузиазмом погрузилась в эту атмосферу. Думаю, что через некоторе время уже смогу рассказать об этом более подробно. А пока я уже в который раз убеждаюсь в абсолютной правоте Виктора Борисовича Шкловского, великого реформатора и креатора, который вывел формулу вечного движения и преодоления: «Изменяйте биографию. Пользуйтесь жизнью. Ломайте себя о колено».

 

957

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь