Свердлов М.Б. Отзыв о рецензии С.А. Никонова и С.Б. Чебаненко «Древняя Русь в исследовании М.Б. Свердлова»

 
Отзыв о рецензии  С.А. Никонова и С.Б. Чебаненко «Древняя Русь в исследовании М.Б. Свердлова»[1]

 

Недавно в интернете выложена критическая рецензия на мою монографию «Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI – первой трети XIII в.» (СПб., 2003). Она была опубликована десять лет назад в журнале. Об этой рецензии автор этих строк знал со времени ее публикации в 2010 г., но не ответил на нее по причинам далее изложенным. На сей раз промолчать невозможно, поскольку научная дискуссия вынесена в интернет, который вовлекает в обсуждение широчайший круг людей разной степени научной и ненаучной подготовленности без ответственности за написанное, но создающее определенные эмоциональные настроения. Я считаю такой ненаучный метод ведения дискуссии непорядочным, недостойным научных работников. К тому же, такая рецензия помещена в интернете перед указанием перечня моих работ и предупреждает пользователей интернета, каков М.Б. Свердлов.

Думаю, что основная причина критических замечаний соавторов рецензии, их тональность — в различии исторических концепций, в различии исследовательских методов соавторов и моих. Методы соавторов раскроются в процессе анализа их критических замечаний, но я должен определить для читателей мою исследовательскую позицию. Должен ее разъяснить для широчайшего круга пользователей интернета, а также для историков, которые незнакомы или мало знакомы с моими работами.

Считаю, что изучение исторического прошлого — очень сложная профессия. Необходимо использовать информацию всех видов исторических источников. Для изучения древнерусского периода — это все виды разных по происхождению и содержанию письменных повествовательных и юридических, археологических и лингвистических источников. Предварительный источниковедческий анализ должен быть обязательной составной частью их использования в историческом исследовании. На таком источниковом основании изучаются исторические факты, но не разрозненно, а в их взаимосвязи, вернее, в диалектическом взаимодействии, которое раскрывает содержание исторических социально-экономических, политических, идеологических, духовных структур и систем, явлений культуры. Основными методами их исследования являются системно-структурный, а также генетический анализ. Второй из них позволяет установить постоянные и переменные категории изученных структур и систем.

Об этих исследовательских принципах, которым следую, я постоянно писал во введениях к моим монографиях и говорил на лекциях студентам в Российском государственном педагогическом университете имени А.И. Герцена.

Уже в детские и юношеские годы у меня крепло убеждение в том, что Россия — органическая составная часть европейской цивилизации. Это понимание сформировалось не сразу. Буквально со дня моего рождения ему способствовала системно-структурная организация и архитектура Петербурга-Ленинграда, проживание в Вологде во время эвакуации, с детства —мамины учебники по истории, двухлетнее проживание на Дальнем Востоке в Ворошилове (Уссурийске) и Владивостоке, куда мы приехали к отцу, воинская часть которого с германского фронта была переброшена на японский. Возвращение в Ленинград, обучение в школе, преемнице Второй императорской гимназии, в которой мы учили в 1953–1956 гг. наряду с общей программой латинский язык в соответствии с каким-то экспериментом Министерства образования. Интенсивное освоение сокровищ гениальной русской литературы, музыки, живописи в контексте и в русском переосмыслении этих видов западноевропейской культуры в ленинградских музеях, театрах и библиотеках, сам Ленинград — открытый на Запад город-порт, всюду присутствующее наследие Петра Великого не создавали сомнения в том, что Россия с ее многообразием этносов и культур от Ленинграда до Владивостока — объединенная русским народом органическая составная часть европейской цивилизации.

Обучение в 1958–1963 гг. на истфаке  Ленинградского университета с замечательным составом профессорско-преподавательского состава совпало с хрущовской «оттепелью». Учебников, кроме истории Древнего Востока, тогда не было. Профессора читали авторские лекционные курсы. Мышление студентов было раскрепощено. На семинарах по истории КПСС (были такие лекции у первокурсников) бушевали страсти. Автор этих строк в составе групп студентов-энтузиастов учил дополнительно чешский и польский языки (преподавателей тогда приглашал истфак с факультета иностранных языков), а на старших курсах учил арабский на восточном факультете, что нашло завершение в дипломной работе «Русы в арабской географической литературе IX–X вв.» с цитатами на арабском языке. Большое значение в профессиональной подготовке стало регулярное посещение с 1959/1960 учебного года по совету научного руководителя В.В. Мавродина заседаний Отдела древнерусской литературы ИРЛИ АН СССР (Пушкинский дом) во главе с Д.С. Лихачевым. Это была замечательная школа источниковедения и текстологии. В результате на третьем курсе была написана курсовая работа «Летописные источники Повести о битве на Калке», опубликованная в «Вестнике Ленинградского ун-та» в 1963 г. Большое значение в понимании реального содержания восточнославянской материальной и духовной культуры IX–X вв. имело участие в 1960 и 1961 гг. в археологической экспедиции под руководством И.И. Ляпушкина. Тогда мы выверили значительную часть восточнославянских археологических памятников на Днепровском Левобережье от реки Воркслы, левого притока Днепра, до Брянщины. Эти материалы стали одной из основ позднее опубликованных двух монографий И.И. Ляпушкина. Его методы работы также стали замечательной школой. Наконец, курс академической выучки в научных исследованиях я прошел в 1963–1966 гг. в аспирантуре Ленинградского отделения Института истории АН СССР с его фантастическим по творческому потенциалу кадровым составом.

Думаю, что анализ рецензии следует предварить кратким обзором моих опубликованных книг, посвященных социально-экономической истории Древней Руси, поскольку рецензенты постоянно замалчивали или искажали содержание рецензируемой книги и моих предшествующих работ.

Сначала я продолжил источниковедческие разыскания, обобщенные в кандидатской диссертации «Латинские источники по истории Древней Руси IX – первой четверти XII в. (Германия)» (1968 г.), но с конца 1960-х гг. все более занимался исследованием общественных отношений на Руси IХ – ХIII вв. В результате была написана докторская диссертация «Генезис и структура феодального общества в Древней Руси» (1983 г.). Новым в ней стало системное расширение круга введенных в историческое исследование и в научный оборот источников лингвистических и археологических. Ранее историки почти не учитывали того, что слово содержит значительную историческую информацию, поскольку оно обозначает все явления и состояния материального и духовного миров. Между тем, слова в лингвистической традиции народа сохраняли эти явлений и состояния в историческом процессе, культуре и памяти. Замечательный подъем полевой археологии раскрыл конкретное содержание многих явлений материальной и духовной действительности восточных славян и Древнерусского государства в дополнение к сведениям древнерусских письменных источников. Впрочем, следует учитывать, что письменные источники содержат основную, но весьма ограниченную информацию о данных сферах социальных практик, тогда как интерпретация источников постоянно менялась вследствие постоянного воздействия на нее внеисторических теорий.

Выводы книги «Генезис и структура феодального общества в Древней Руси»  я проверил в трех монографиях. В книге «От Закона Русского к Русской Правде» (М., 1988) впервые текст Русской Правды был системно сопоставлен с германскими племенными Правдами. Оказалось, что многие ее статьи были близки по содержанию к тем из них, которые существовали вне зоны романо-германского этнокультурного синтеза (статьи о правонарушениях, о системе наказаний и формулировки юридических норм). Это — архаические Правды Салическая, Алеманская, Баварская, Саксонская, франков-хамавов. На Правды германских племен, находившихся в пределах зоны романо-германского этнокультурного синтеза, сильнейшее воздействие оказала традиция римского права. Такое значительное совпадение правового содержания Русской Правды и архаических германских Правд объясняется выражением в них близких по содержанию общественных отношений и правоотношений. Такой сравнительно-исторический и текстологический анализ позволил прийти к выводам, в соответствии с которыми истоки Русской Правды восходят к племенным Правдам восточных славян. Их нормы были интегрированы в устной форме в процессе формирования Древнерусского государства в княжеский закон — Закон Русский (Русскую Правду). Его нормы учитывались при заключении князьями Олегом и Игорем русско-византийских договоров 911 и 944 гг. История писаного текста Русской Правды началась в княжение Ярослава Мудрого. Со временем она все более она наполнялась новым социально-экономическим и правовым содержанием.

В книге, «Общественный строй Древней Руси в русской исторической науке XVIII–XX вв.» (СПб., 1996), впервые был исследован почти трехвековой процесс изучения данной сложнейшей научной проблемы. В ней было показано содержание постоянно меняющихся интерпретаций этой проблемы под воздействием российских и западноевропейских общественно-политических и философских теорий, социально-политического и экономического состояния России и западноевропейских стран. Показано влияние на российских историков преобразовательной деятельности Петра Великого и реформ Екатерины II, которые включили Россию в число европейских держав, определявших политические процессы на Европейском континенте. Раскрыто конкретное содержание идейно-политической программы Екатерины II в формулировании самоидентификации России и русских, россиян, как европейской страны и европейского народа. В контексте просветительской концепции единства исторического процесса, включавшего Россию, было отмечено во второй половине XVIII в. существование в древней российской истории «феодального правления», феодальных институтов.

В этой книге судьбы теории феодализма в российской истории показаны в разных общественно-политических, философских и исторических  концепциях до 1830-х гг., а также ее отрицание в последующее время в результате консервативной политики Николая I и утверждения в ней правительственной идеологемы особого исторического пути России, характеризуемого «православием, самодержавием, народностью». Такая политика имела следствием политическое, экономическое и социальное отставание России от других европейских держав и как следствие этого, несмотря на массовый героизм личного состава российских армии и флота, поражение в Крымской войне 1853–1856 гг. и унизительные для России условия Парижского мирного договора.

В книге раскрыто содержание сформулированных и распространенных в российской историографии 1860-х – первой половине 1890-х гг. либеральных политизированных теорий общинно-вечевого и земско-вечевого строя Древней Руси. Показано, как возвращение России в общеевропейское политическое и экономическое пространство в конце правления Александра III и в царствование Николая II, массовое привлечение в российскую экономику французских, бельгийских, немецких, шведских и других западноевропейских капиталов имели следствием осознание того, что Россия всегда развивалась по общеевропейским историческим закономерностям, включая феодальные отношения. Эта концепция была разработана на высоком профессиональном уровне Н.П. Павловым-Сильванским в конце XIX – начале ХХ в. и распространилась, встречая возражения, в разных дореволюционных исторических концепциях, включая марксистское направление. Впрочем, ошибочное утверждение историков-позитивистов, вошедшее также в работы К. Маркса и Ф. Энгельса, о крупном землевладении как основе феодализма, стало основанием для характеристики Н.П. Павловым-Сильванским Руси до ХIII в. как общинной.

В советский период историко-теоретическим обоснованием построения социализма стал марксизм. Положительным в трудах К. Маркса было стремление показать в историческом процессе диалектическую взаимосвязь экономического, социального, политического, идеологического и культурного факторов при определяющем значении производительных сил и производственных отношений. Впрочем, у сторонников марксизма эта концепция быстро трансформировалась в экономический материализм. Историко-теоретическим обоснованием построения социализма стала европоцентристская и ошибочная так называемая «пятичленка Энгельса» — первобытнообщинный строй, рабовладельческий строй, феодализм, капитализм, социализм как первая стадия построения коммунизма. Эта теория была активно поддержана И.В. Сталиным, который добавил еще в исторический процесс «дофеодальный период» и отождествил феодализм с крепостничеством. Эти и другие сталинские «указания» значительно деформировали в СССР исследовательский процесс. Историки стали интерпретировать разные виды средневековой зависимости и подчинения как рабство, крепостничество и т. д. и т. п. Но одновременно накапливался конструктивный опыт в изучении средневековой Руси c VI по XVII в.

Активный конструктивный пересмотр теорий сталинского периода начался уже во второй половине 50-х – 60-е гг. В моей книге было показано, как процесс становления феодальных отношений происходил в странах Западной Европы: в зоне романо-германского этнокультурного синтеза и вне этой зоны — в результате разложения родоплеменных отношений (А.Д. Люблинская). В период генезиса феодальных отношений большое значение имела мелкая господская вотчина (Л.Г. Мильская, А.И. Данилов, Я.Д. Серовайский). Зависимые люди в раннефеодальной господской вотчине являлись «несвободными», «холопами», но не «рабами» (А.И. Неусыхин). Были и другие теории, сохранившие мнение о «дофеодальном периоде», о развитом рабовладении на Руси и т. п. И.Я. Фроянов сформулировал концепцию развитого рабовладения, общинно-вечевого строя, городов-государств и «дофеодального периода» в Древней Руси, в чем его поддержал А.Ю. Дворниченко. Много сторонников было у концепции Л.В. Черепнина. В соответствии с ней определяющими факторами в становлении феодализма на Руси имели социально-экономический и государственный факторы, превращение всех видов податей и пошлин в феодальную ренту. По В.Л. Янину, большое значение в становлении феодальных отношений имела корпоративная земельная собственность знати. По мнению М.Б. Свердлова, феодальные отношения развивались в системах господского хозяйства и государства, в котором княжеские пожалования и часть отчисляемых податей становились феодами-рентой за службу. А.А. Горский считал, что генезис феодализма являлся следствием государственно-корпоративной земельной собственности дружины.

Читателю, малознакомому или незнакомому с историей изучения социально-экономических отношений в Древней Руси и при чтении рецензии С.А. Никонова и С.Б. Чебаненко следует учитывать этот историографический контекст, а также историю изучения Русской Правды.

Чтобы определить меру объективности сделанных мною наблюдений над общественным строем Руси VI – первой трети XIII в., я впервые в историографии системно сравнил их с общественным строем всех славянских стран в эти столетия, Первого и Второго Болгарского царства, Сербии, Хорватии, Польши, Великоморавского государства, Чехии, учитывая также изначальную многоэтничность Болгарского царства, Хорватии и Руси. История славянских народов, не создавших своей государственности, в ней не рассматривалась. Исследовательские методы при этом оставались прежние: 1) учет конкретных культурных и исторических различий, системно-структурный и генетический методы, анализ эволюции изученных социально-экономических и политических систем в их структурах, 2) использование результатов исследования всех видов исторических источников, 3) последовательный сравнительно-исторический анализ синхростадиальных славянских обществ. Такие методы были противопоставлены традиционным в историографии манипуляциям с примерами, с субъективными интерпретациями отдельных исторических фактов вне их принадлежности к определенным структурам, системам и историческим процессам.

В истории перечисленных ранее славянских государств, включая многоэтничную Русь, в переходных структурах племенных княжений прослеживается увеличение значения князей, племенной знати и понижения роли племенных народных собраний, распад патриархальных больших семей и формирование соседских общин. Сохранялись свойственные поздним племенным обществам добровольные натуральные подношения для обеспечения князя (жупана) и его дружины в мирное время. В развивающемся хозяйстве господина, землевладельческом у племенной знати и неземлевладельческом у служилых князю людей, вероятно, появлялись наряду с патриархальными рабами соплеменники в разных формах зависимости, включая личную несвободу — холопство-серваж. Но таких соплеменников продавать было нельзя в другие страны, в отличие от пленных по происхождению патриархальных рабов. Военно-политическое образования во главе с талантливыми вождями у славян или в славяно-иноэтничных (тюрки, финно-угры, балты, скандинавы) объединениях становились «варварскими» государствами (позднее я назвал их потестарными). В них существовала единая политическая верховная власть при сохранении автономных структур племенных княжений.

В IX – первой половине XI в. происходило у южных, западных и восточных славян становление государства.  Ему были свойственны: 1) публичная власть в виде княжеской (королевской, царской, великожупанской) династии и ее административно-судебного аппарата, 2) территориальное деление вместо племенного, 3) княжеская (государственная) податная система, 4) княжеский закон и суд, 5) войско. Составной частью этого процесса являлась эволюция дружинной организации в иерархическую социально-политическую структуру, основу которой составляли служба князю (королю, царю, великому жупану) и материальное обеспечение за нее неземельными феодами (деньги, натуральный и денежный «корм» за исполнение должностей). При получении они становились феодальной рентой — доходом, не требующим предпринимательной деятельности и физического труда.

Если в рабовладельческих обществах рабы являлись орудием производства, вещью, объектом вещного права, то у славян особое значение приобретала в развитие патриархального рабства полная личная зависимость, добровольное, но социально-экономически детерминированное поступление в холопство-серваж, интегрировавшее соплеменников и пленных в квазирабских формах полной личной зависимости.

Переход местной знати, владельцев господских хозяйств, на княжескую (королевскую, царскую, великожупанскую) службу, появление и развитие собственных владений у служилой знати способствовали их интеграции в сословие с юридическими привилегиями в соответствии с их социальным статусом (определение сословия В.О. Ключевским).

Бывшие соплеменники становились свободным податным сельским и городским населением, отстраненным от государственного управления, что имело следствием формирование раннефеодальных монархий как политической формы государства при разной степени концентрации верховной власти на различных этапах ее существования в славянских странах или вследствие конкретных исторических условий. Индивидуальная свобода, права и собственность простого свободного человека, сельского и городского, защищались княжеской властью и законом. Правовая ответственность простого свободного человека перед княжеской властью и законом являлась личной, индивидуальной, а в редких случаях малосемейной или коллективной — общинной. Соседская община становилась основной формой организации лично свободного крестьянства. Ей была свойственна крестьянская общинная собственность и малосемейные земельные владения при отсутствии земельных переделов. Она обладала правом внутреннего самоуправления, взаимной помощи и суда, который в определенных случаях решал спорные дела на основе обычного права. Родственные связи перед княжеским законом приобретали соседский характер при индивидуальной и в редких случаях малосемейной ответственностью. Входя в систему государства, община являлась юридическим лицом перед государственной властью, в редких случаях — с коллективной ответственностью, социально-экономическую и правовую основу которых составляли общинная собственность и взаимная помощь.

Одновременно происходил процесс формирования городов как торгово-ремесленных, политических, идеологических, военных центров с органами внутреннего самоуправления, но подчиненных верховной государственной власти с тенденций роста их социально-политической самостоятельности по мере увеличения социально-экономического значения городов и местной знати, ослабления центральной власти. Политическая форма государства становилась при этом различной — от раннефеодальной монархии до городской республики (средневековый город не являлся специальной темой данного исследования).

Религиозно-идеологическим завершением формирования раннесредневековых славянских государств становилось введение христианства в качестве государственной религии, что не исключало сохранение значительных пластов языческих верований, трансформировавшихся в двоеверие (религиозный синкретизм).

Но в этих процессах были также типологические особенности. Синтез общественного строя хорватов и поздней римской традиции с развитыми отношениями частной земельной собственности в городах Далмации способствовал быстрому развитию господской собственности на землю у далматинских хорватов. В Великоморавском и Чешском государствах отмечается воздействие филиации германских институтов на содержание и темпы развития феодальных институтов. Степень концентрации центральной власти в разных славянских странах различалась. Частные этнополитические и социально-экономические факторы воздействовали на темпы и конкретные формы становления феодальных отношений, но не на его содержание и закономерности развития.

Эту книгу, как и предшествующие ей, а также статьи, посвященные начальному периоду перехода славян, в частности, восточных славян от племенного строя к государственному, я начинал с комплексного анализа общественного, социального и экономического строя славян VI – начала VII в. на основании всех видов исторических источников и сравнительно-исторического анализа синхростадиального общества германцев I в. н. э. Но совпадения в их этнокультурной и правовой действительности древних германцев и восточных славян (их совпадения неоднократно отмечались российскими исследователями после издания в 1828 г. Я. Гриммом его выдающегося труда «Deutsche Rechtsalterthűmer») у меня появилось убеждение в том, что эти совпадения имеют одно происхождение. Оно все более крепло, поскольку специалисты по изучению праславянского лексического фонда и этимологии русского языка постоянно указывали в необходимых случаях на индоевропейское происхождение праславянских слов, традиция которых продолжалась в восточно-, западно- и южнославянских языках. Каждый образованный человек может в этом легко убедиться, если он сравнит современные русские слова мать, сын, дочь, числительные от одного до десяти и т. д. со словами в тех же значениях в древних и новых европейских языках индоевропейского происхождения.

Поэтому пришлось изучить труды по истории, материальной и духовной культуре индоевропейцев. Замечательную помощь в этом оказывала «Encyclopedia of Indo-European Culture» / Ed. J.P. Mellory and D.Q. Adams (London and Chicago. 1997). Вспомнилось мое участие в одной из археологических экспедиций, которая раскапывала в Приазовье погребения «бронзовиков».

Содержание рецензируемой монографии  «Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI – первой трети XIII в.» придется изложить, поскольку в своей рецензии С.А. Никонов и С.Б. Чебаненко не написали о ее основном содержании. По понятным причинам это изложение будет максимально кратким. Критические замечания рецензентов будут рассмотрены особо.

Впервые в историографии при изучении социокультурного положения князя на Руси с VI до первой трети XIII в., анализа происхождения и объема его власти я начал рецензируемую книгу с истоков — с индоевропейского периода III – II тыс. до н. э. Основные выводы первой главы «Генетические истоки княжеской власти в индоевропейский период» следующие. Экономика индоевропейцев являлась комплексной с определяющим значением пашенного земледелия. Основу их социальной структуры составляли племя и род, патриархальныя экзогамная большая семья, включавшая нуклеарные семьи. Их объединяло ареальное значение народ. Большая семья могла включать патриархальных рабов и слуг. Несмотря на переселения, индоевропейцы являлись оседлым населением. У индоевропейцев использовались слова, обозначавшие имущество, богатство, бедность и ее следствия, торговлю, воровство. У индоевропейцев существовали слова, обозначавшие людей, получавших почести предводителя племени, властелина, царя, старейшин. Посох или копье становились символами власти, приобретали сакральное значение. Эти и другие организованные экономические и социально-политические структуры, уровень их развития создавали условия не только для переселения индоевропейских племен на значительные расстояния, но также для взаимодействия с другими цивилизациями.

Следующая глава «Князь и княжеская власть в славянских племенах V–VII вв.» основана на материалах и наблюдениях, ранее мною опубликованных в статьях и монографиях. В ней использованы преимущественно византийские письменные исторические источники, лексика праславянского языка, а также археологические материалы. Основные выводы главы такие. Экономическими основаниями особого положения князя как института позднего племенного строя стали его собственное хозяйство и статус  господина челяди, включавшей патриархальных рабов, добровольные внутриплеменные подношения в мирное время и военная добыча. Их социальными основаниями являлись не только знатное положение, включая принадлежность к знатному роду, избрание народным собранием и наделение административно-судебными функциями управления, ограниченными по отношению к племенному собранию и совету старейшин. Князь — глава дружины, лично преданных ему друзей-дружинников, дружба-служба которых вознаграждалась княжеским материальным обеспечением. В основе такого особого политического статуса князя находилась объективная необходимость постоянного племенного внутреннего управления и внешних отношений с другими племенами и государствами, но при верховных правах племенного народного собрания. Князь и княжеская власть являлись органической составной частью племенной структуры, прямо и опосредованно соединенной со всеми другими структурными элементами племени. Особое положение князя и княжеской власти в племени формировалось не только функционально-организационно, но также экономически — системой добровольного внутриплеменного обложения. Такое положение князя и княжеской власти было свойственно в Европе племенам индоевропейского происхождения вне зоны германо-романского этнокультурного синтеза. Но если германцы сохранили индоевропейскую традицию сакральности княжеской власти и как следствие этого — мифологизацию происхождения княжеских родов, то у славян такие явления не прослеживаются. Поэтому основанием княжеской власти у славян, в отличие от германцев, становились не сакрализация и мифологизация князя и княжеской власти, а средневековый историзм конкретных личностей, причинно-следственных связей и конкретных обстоятельств.

В третьей главе «Князь и княжеская власть у восточных славян в переходный период» рассматривается в конкретном содержании процесса становления государства. Ее основными темами являются следующие. Избрание князем Рюрика, возможно в 860-е гг., как продолжение традиции славянских племен. Князем являлся только Рюрик, тогда как его вымышленные братья Синеус и Трувор — следствие фольклорного мотива «три брата» у индоевропейских народов. Их легендарное испомещение на Белоозере и в Изборске — отражение завоевательной и организационной деятельности Рюрика как славянского князя, который расширял подчиненные территории от псковских кривичей на западе до финно-угорского племени веси на востоке, защищая от нападений викингов Ладогу — экономический и политический центр формирующегося государственного образования.

Проанализирована военно-политическая деятельность славяно-норманнского государственного образования во главе с князем в первой половине – середине IX в. в Среднем Поднепровье с центром в Киеве. Этот князь принял титул каган в противостоянии натиску Хазарского каганата. Завоевание князем Олегом, близким родственником Рюрика и, вероятно, дядей по матери малолетнего Игоря Рюриковича, Киева около 882 г. (летописная хронология до конца Х в. относительна) стало следствием военно-экономического потенциала северо-западного государственного образования с политическим центром с Х в. в Новгороде. Оно контролировало два важнейших торговых восточноевропейских транзитных пути, Балтийско-Волжско-Каспийский и Балтийско-Днепровско-Черноморский (путь «из варяг в греки»). Такое завоевание стало следствием объективной необходимости военно-политического контроля над вторым из этих путей, который вел в Византию и Константинополь, важнейший торговый центр Европы того времени. Олег подчинил своей власти племенные княжения древлян, северян и радимичей. Таким образом сформировалось потестарное государство, основанное первоначально на подчинении. Олегу наследовал менее талантливый князь Игорь. Оба они совершили походы на Константинополь, которые имели экономические и в меньшей степени политические основания. Были заключены русско-византийские договоры, которые обеспечивали для русских послов и купцов максимально благоприятные условия, включавшие беспошлинную торговлю, бесплатное обеспечение жильем и едой во время пребывания для торговли и т. д. в Константинополе. Правовые отношения обеих сторон регулировались нормами византийского и международного права, а также «Закона Русского». Преемник князя Игоря Святослав Игоревич совершил походы против Хазарского каганата и Византийской империи в экономических интересах Руси. Его старший современник византийский император Константин Багрянородный называл это государство в середине Х в. ‘Ρωσία – Росѝа. Там, по его сведениям, в Киеве находился Игорь, а в Новгороде — Святослав. Такое нахождение князей, отца и сына, свидетельствует о контроле ими всего пространства в этой стране с юга до севера Восточной Европы, определяемого стратегическим значением пути «из варяг в греки».

Летопись Повесть временных лет, включенные в ее состав русско-византийские договоры 911, 944 и договор Святослава 971 гг., труд императора Константина Багрянородного «Об управлении империей» и другие письменные источники свидетельствуют о том, что в «Росии», потестарном государстве Х в., существовали основные государственные институты — 1) публичная власть в виде княжеской династии, 2) система права («Закон Русский», см. ранее, с. 00), 3) податная система от дома-дыма — хозяйства малой семьи (общеевропейское, включая Византию, подымное), 4) войско. Еще не существовало территориального деления, так как обширное Русское (Древнерусское) государство того времени состояло из племенных княжений.

Константин Багрянородный, который использовал при написании своего труда «Об управлении империей» материалы императорского архива, написал также том, что прямое княжеское управление осуществлялось в «Росии» во время полюдья. Оно совершалось с ноября по апрель, когда можно было по суше и покрытым льдом рекам объехать всю территорию страны. Князья, принадлежавшие к династии Рюриковичей и знать, объезжали со своими дружинами племенные княжения дреговичей, кривичей, северян «и других славян», которые подчинялись в соответствии с договорными отношениями. Осуществляя прямое управление властью великого князя, они там «кормились». Поэтому я пришел к выводу, что этот корм стал началом средневекового русского материального обеспечения за исполнение государственных должностных обязанностей — кормления. Русско-византийские договоры первой половины Х в. свидетельствуют о существовании на Руси того времени князей, Рюриковичей и племенных княжений, людей знатных и богатых, а также простых свободных людей.

 В главе «Князь и княжеская власть в едином Русском государстве (середина Х — начало ХI в.)» прослеживается процесс эволюции потестарного государства в политически единое. Оно заключалось в реформах княгини Ольги, последовавших после гибели князя Игоря, который отправился во второй раз подряд собирать дань с древлян. Эти реформы заключались в «уставлении» княгиней Ольгой, регентом при малолетнем князе Святославе, погостов, которые стали распространяться, как написано в Повести временных лет, «по всей земле», а также в совершенствовании податной системы в виде даней и оброков, о чем неоднократно писали в предшествующей научной литературе. Появились княжеские ловища — заповедные места для охоты и ловли рыбы, знамения — знаки собственности, борти – лесные ульи, перевесища — устройства для охоты на птиц и окружающая их земля, а также места — дворы, села, неукрепленные городские поселения. «Уставление» погостов, существование городов, которыми руководили назначенные князем мужи-посадники, с городскими волостями вводили на Руси пятый обязательный институт политически единого государства — территориальное деление вместо племенного. Символами особого статуса князя и его власти стали киевский и загородный дворы княгини Ольги, ее два села и город Вышгород.

Ольге, «архонтиссе Росии», как ее называл византийский император Константин Багрянородный, была свойственна церемониальность поведения во время ее двух торжественных приемов в императорском дворце. Церемониалу следовали также сопровождавшие ее женщины и мужчины.

Происходившие на Руси изменения, распространение в ней христианства, появление христианских общин, киевской соборной церкви «святого Ильи» имели следствием крещение княгини Ольги и ее попыткам укрепить христианскую организацию учреждением в Киеве епископии. При этом она проявила дипломатическое искусство, играя на противоречиях двух империй, Византийской и Священной Римской.

Преемник Ольги в великом княжении князь Святослав не поддержал это направление деятельности матери. Он использовал мощный военный потенциал политически единого Русского (Древнерусского) государства для разгрома Хазарского каганата, который контролировал торговые пути на Восток, откуда поступали огромные массы серебра для нужд народов Восточной Европы и Балтийского региона. Святослав попытался установить власть с экономическими целями над Балканским регионом, проявляя военное и дипломатическое искусство. Но Византийская империя была еще очень сильна.

После гибели Святослава в 972 г. в Русском (Древнерусском) государстве произошел первый династический кризис, когда в борьбе за единовластие старший из Святославичей Ярополк, княживший в Киеве, погубил второго по старшинству брата древлянского князя Олега, но был сам убит по приказу младшего брата Владимира, который вокняжился в Киеве, тогда как ранее правил в Новгороде.

Деятельность Владимира стала продолжением на более высоком уровне политики его предшественников на киевском «столе» (престоле). Он завоевал важнейшие в экономическом и стратегическом положении Галицию и Волынь, где пытались укрепиться польские князья. Всего через 30 лет после попыток княгини Ольги укрепить христианскую организацию на Руси Владимир ввел христианство на Руси в качестве государственной религии, заставил военными действиями и дипломатическим искусством византийских императоров-соправителей Василия II и Константина VIII отдать ему в жены их сестру, порфирородную принцессу Анну. Введение православия на Руси в качестве государственной религии рассмотрено в рецензируемой книге не только как культурно-исторически предопределенное, но также в его средневековой социально-политической функции как концепции богоустановленной власти и ее сакральности.

Владимир Святославич вел активную политику в освоении культур Византийской империи и Первого Болгарского царства, но учитывая интересы Русского (Древнерусского) государства. В частности, освященная уже в 996 г. киевская церковь Богородицы (Десятинная) была построена византийскими мастерами с лестничной башней для восхождения князя на южные хоры для богослужения, что повторяло византийский императорский церемониал, но в Византийской империи для таких целей лестничных башен не строили. На аверсе златников и сребреников 1 типа Владимир, шурин византийских императоров-соправителей, изображался с портретным сходством, в императорских регалиях, кроме державы. Там же изображался трезубец — герб Владимира. На реверсе только златников и сребреников I типа чеканилось изображение Христа–Пантократора, подобное таким изображениям на византийских монетах, что свидетельствовало о принадлежности русской митрополии (ἡ ‘Ρωσία) восточно-христианской Церкви. Надписи, полностью или частично воспроизведенные на монетах, сообщали: «Владимир на столе, а се его злато (сребро)». Эти изображения, надписи и их последующие изменения имели большое политическое, но не религиозное содержание.

Письменные и нумизматические материалы свидетельствуют  о политических разногласиях Владимира с византийскими императорами. Оставаясь принадлежащим к восточнохристианскому исповеданию (европейская христианская Церковь до 1054 г. официально оставалась единой), в условиях необходимого срочного материального обеспечения Русской митрополии Владимир учел западнохристианский опыт десятины как отчислений от поступлений в княжескую (государственную) казну. Гипотезы о византийском происхождении такой десятины не представляются убедительными. В 1011 г. после смерти Анны, жены Владимира Святославича, он женился на германской принцессе (о ее принадлежности к конкретному правящему дому ведется дискуссия). Анна была похоронена по католическому обычаю в саркофаге в центре храма (Десятинной церкви). В 1015 г. рядом с ней помещен саркофаг покойного Владимира.

Как показано далее в рецензируемой книге, русский обычай княжеского погребения в южной части храма объединил византийскую традицию нахождения императора во время богослужения на южных хорах церкви, западную католическую традицию погребения в пределах храма, а также их русскую интерпретацию. Этот обычай сохранил и трансформировал византийскую имперскую идею. Особо рассмотрена проблема материального обеспечения княжих служилых князей — дружины. Она интерпретирована в соответствии с западной исследовательской традицией от Ш. Монтескье до одного из направлений в трудах современных исследователей. В России она была поддержана Н.П. Павловым-Сильванским на средневековых русских материалах, как фьефы-деньги и фьефы-должности (см. ранее, с. 0). В советский период эти наблюдения были трансформированы в концепцию рентных функций податей (см. ранее, с. 00).

О значимости княжеской власти свидетельствовало также строительство Владимиром Святославичем городов, названных его языческим и христианским именами, которые в пограничных зонах становились маркерами его владений.

В рецензируемой книге обстоятельно рассмотрено содержание династического кризиса в Русском (Древнерусском) государстве 1014 – 1019 гг. как следствие стремления Святополка Ярополковича, усыновленного дядей, Владимиром Святославичем, овладеть киевским столом по праву старшей княжеской ветви, поскольку он являлся сыном убитого Ярополка Святославича. При жизни отца восстал новгородский князь Ярослав Владимирович (позднее его прозвали Мудрый), вероятно, под давлением жителей богатого города Новгорода, который должен был платить киевскому князю огромную подать. Этот кризис приобрел международное содержание, поскольку многоопытный и талантливый польский князь Болеслав Храбрый поддержал своего зятя Ярополка Святославича. В 1018 г. польское войско, а также наемные отряды немецких и венгерских рыцарей, конница печенегов заставили киевлян признать власть Ярополка, но Болеслав попытался стать сюзереном Руси, что привело к восстанию киевлян и присоединению к нему Ярополка.

В книге излагаются эти события на Руси как о едином государственном пространстве. Ярослав с войском пытался предотвратить на Западном Буге вторжение Болеслава Храброго, но потерпел поражение. Тогда он бежал в Новгород, там собрал войско, состоявшее из наемников-варягов и новгородского ополчения, и совершил поход на Киев, заставив Святополка бежать.

Такое же понимание русскими князьями Русского (Древнерусского) государства как политически единого государственного пространства прослежено в рецензируемой книге и во вскоре последовавших событиях 1024–1026 гг. После неудачной попытки тмутороканского князя Мстислава Владимировича сесть на киевский стол, где уже княжил его брат Ярослав, после кровопролитной ночной Лиственской битвы и заключения Городецкого мира они, как написано в Повести временных лет (в переводе Д.С. Лихачева), «разделили по Днепру Русскую землю». Как сообщалось в летописи, «Ярослав взял эту сторону (западную часть государства с Киевом – М. С.), а Мстислав ту (восточную часть, стольным городом которой стал Чернигов – М.С.)». Летописный текст приведен в переводе на современный русский язык для облегчения понимания непрофессиональными читателями. В этом летописном тексте ясно прослеживается взгляд из Киева на такое деление «Русской земли». Символическим утверждением самостоятельности Мстислава и его половины государства, стало посвящение строящегося кафедрального собора в Чернигове не в продолжение киевской традиции главных храмов, а св. Спасу.

Вероятно, опасаясь Мстислава, Ярослав находился в Новгороде и управлял Киевом своими посадниками. Политическое единство государством было восстановлено после смерти Мстислава в 1036 г. и вокняжения Ярослава в Киеве, когда он активно смог проводить свои преобразования.

В Киеве были построены значительные оборонительные сооружения с Золотыми воротами, повторявшими названия ворот в Константинополе, огромный собор Св. Софии, посвящение которого вторило главному храму Византийской империи — константинопольской Софии, что свидетельствовало о символическом преемстве-вызове Киева. Соборы Св. Софии были построены также в Новгороде, а после смерти Ярослава — в Полоцке, но той же артелью строителей. Все три собора были символично построены на главных речных магистралях, которые вели в русские земли, на Днепре, Волхове и Западной Двине, что также имело символическое значение. Киевская София своими мозаиками и фресками прославляла Ярослава. В его правление в Киеве были построены также монастыри св. Георгия, небесного покровителя Ярослава, и Ирины, небесной покровительницы его жены, надвратная Благовещенская церковь.

По его воле главой митрополии ἡ ‘Ρωσία стал пресвитер церкви святых Апостолов в селе Берестовом и, вероятно, княжеский духовник Иларион. Изданием так называемой Древнейшей Правды (ст. 1–17 Краткой Правды Русской, далее в скобках — КПР) и Покона вирного Ярослав начал историю русского писаного права. Он вел активную внешнюю политику по отношению ко многим европейскими государствами, заключая с ними союзы, некоторые из которых венчались династическими браками. Но с Византийской империей у него были сложные отношения, что выразилось в частности в походе на Константинополь, впрочем, неудачном, русского войска на судах во главе с его тогда старшим сыном Владимиром.

В результате анализа всех видов исторических источников, относившихся ко времени Ярослава Мудрого, автор этих строк пришел к выводам, в соответствии с которыми он являлся правителем государства, население которого было иерархически и сословно структурировано. Для служилого и неслужилого сословий он являлся сюзереном и монархом, обладавшим в 1036–1054 гг. единовластием. Их экономическое и социально-политическое единство определялось феодальной природой государственных податей и пошлин. Она становилась основой натурально-денежного обеспечения членов дружины за службу князю. В княжеском господском хозяйстве взималась рента с разных категорий зависимого населения. Князь Ярослав распространял свою административно-судебную власть на все сословия Русского (Древнерусского) государства.

В главе рецензируемой книги «Княжеская власть в Русском государстве второй половины XI – первой трети XII в.» многое обобщено из ранее опубликованных исследований автора. Поэтому сообщу только ее темы. Проанализирована тенденция сохранения политического единства государства сыновьями и внуками Ярослава Мудрого, несмотря на их распри. Большое значение в этом имела деятельность Владимира Мономаха и его сына Мстислава. Особо рассмотрено правовое регулирование социальных отношений княжеским судом на основе правовых норм Пространной Правды Русской (далее в скобках — ППР), изданной, по моему мнению, в киевское княжение Владимира Мономаха (1113–1125) или его сына Мстислава (1125–1132). Особыми темами этой главы стали социально-экономические основы княжеской власти: 1) княжие служилые люди и государственный аппарат управления; 2) феодальные основы материального обеспечения князя и княжих служилых людей должностями, пошлинами или отчислениями от них, денежными раздачами, которые являлись их кормом (феоды-должности и феоды-деньги); 3) господское землевладение княжих служилых людей; 4) комплексная экономическая структура княжеского  господского  хозяйства, традиции и новации в административном управлении и составе зависимых людей.

Проанализированы ранее малоизученные или неизученные темы: 1) социальное поведение князя, 2) князь идеальный в общественном сознании и князь реальный, 3) княжеские символы: одеяния, знаковое содержание княжеских имен, княжеские культы небесных покровителей.

Темой завершающей главы является: «Княжеская власть и новые социально-политические процессы в период политической раздробленности» (вторая треть XII – первая треть XIII в.). В ней раскрыто содержание основных социально-экономических и политических процессов, которые привели к политической раздробленности Русского (Древнерусского государства). 1) В соответствии с завещанием Ярослава Мудрого князья стали выделять или завещать своим сыновьям части своих княжеств в отчину, т. е. в наследственное владение по воле отца. Эти сыновья также делили свои земли своим сыновьям в отчину. Так сформировались многочисленные местные княжеские династии Рюриковичей. Но только Рюриковичи по рождению являлись на Руси до XIII в. князьями. Позднее князья соседних государств и ордынские Чингизиды, которые отъезжали на Русь, становились служилыми или служебными князьями, но они не становились правителями русских княжеств. 2) XII век стал временем экономического подъема древнерусских городов, их территориального роста, формирования местных городских политических, социально-экономических интересов, а также идеологических предпочтений. Эти явления отмечались и ранее, но в XII в. вследствие количественных и качественных изменений они стали объективной причиной последовательного противостояния городов княжеской власти для достижения своих целей. Новгород, включенный в систему балтийской торговли, стал республикой с выборными из среды местной знати посадниками и тысяцкими, а также с выборными епископами, позднее архиепископами. Избирался на вече также князь. С ним  заключался с конца XII в. письменный договор. 3) Социальный термин боярин, ранее обозначавший человека знатного и богатого, теперь относился к человеку, имеющему бóльшие юридические привилегии, чем другие, более низкие, социальные слои. Такое соединение социального и привилегированного правового статуса свидетельствует о формировании в это время боярства как сословия. Его экономическое состояние основывалось не на княжеских пожалованиях за службу, а на землевладении. Вследствие такого экономического, социального и правового статуса у боярства, которое, по нашему мнению, интегрировало тогда служилую и неслужилую знать, появились свои политические интересы, которые не совпадали с княжескими или противоречили им.

Эти три причины имели определяющее значение в распаде политического единства Русского (Древнерусского) государства. Но при этом надо иметь в виду, что при политической  раздробленности сохранялись традиции единого этнокультурного и церковного пространства. Княжеская власть продолжала определять содержание общественно-политической жизни во всех княжествах, кроме Новгородской боярской республики. Князья могли переезжать из одного княжества в другое, оставаясь в статусе князя. Русская митрополия также поддерживала это единство, окармливая во главе с «митрополитом Киевским и всея Руси» единое церковное пространство. Объединял все это культурное пространство замечательный единый литературный язык, на котором написаны все летописи, литературные произведения и правовые документы, включая церковные Уставы, хотя в княжествах и Новгородской республике сформировалось местное самосознание, в соответствии с которым соседнее княжество стало для них «чужим».

Особо проанализированы три типа государственного устройства и значение в нем княжеской власти.

В Новгородской боярской республике  конкретно определен княжеский экономический и правовой статус князя новгородско-княжескими договорами в соотнесении с республиканскими институтами. При анализе общественно-политического устройства Владимиро-Суздальского княжества отмечена традиция княжеского самовластного правления в продолжение киевского княжеского единовластия Владимира Мономаха и его сына Мстислава. В данной связи показательны повторения во Владимире в качестве преемственности-вызова киевской топонимики в реке Лыбедь, в строительстве мощных оборонительных сооружений с проездными Золотыми воротами с Богородичной надвратной церковью, с Успенским собором, как Ростове и киевском Печерском монастыре, но в то же время со своими святынями, символами самостоятельности — иконой Владимирской Божьей матери, особым почитанием св. Спаса и Покрова Богородицы. Символичным являлось участие полков Владимиро-Суздальского княжества во главе с сыном Андрея Боголюбского в походе объединенного войска в 1169 г. двенадцати князей на Киев — традиционный политический и религиозный центр Русского (Древнерусского) государства. Оно подвергло этот город ужасающему разгрому и разорению.

О возможностях самовластья прежде всего северо-восточных князей, с которыми Новгород преимущественно заключал договоры, свидетельствуют запреты республиканских властей князьям в соответствии с их договорами. По этим запретам, князьям нельзя было совершать в Новгородской республике то, что они творили в своих княжествах. Им нельзя было отменять действие изданных грамот, лишать «мужа» без вины, нарушать условия договоров. В отличие от Новгорода князь в своем княжестве самовластно раздавал своим «мужам» волости и давал грамоты, сажал их посадниками в городах и «давал» сыновьям города с волостями для управления и владения.

В южных княжествах, прежде всего в Киевском,  Галицком и Волынском, образовалось равновесие социально-политических сил — княжеской, боярской и городов, что вело к их столкновениям и кровопролитьям.

Ордынское нашествие в 1237–1240 гг., последующая зависимость северо-восточных княжеств и Новгородской республики от Золотой Орды, шведский и крестоносный натиск с северо-запада, агрессивная политика королевства Польского и Великого княжества Литовского имели следствием различие путей исторического развития княжеств Русской земли от Невы и Ладожского озера до Среднего Поднепровья, от Галиции и Волыни до Верхнего Поволжья.

Такое содержание монографии «Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI – первой трети XIII в.» стало результатом последовательного применения системно-структурного и генетического методов. Были изучены и использованы все виды исторических источников —древнерусские повествовательные и юридические материалы, археологические, литературные, лингвистические источники, нумизматика, геральдика, генеалогия, ономастика, история архитектуры, живописи, прикладного искусства.

Теперь следует проанализировать текст С.А. Никонова и С.Б. Чебаненко, чтобы ее читатели, мало знакомые и незнакомые с научной литературой и историческими источниками по данной исследовательской проблеме, смогли понять, насколько его содержание раскрыто в рецензии «Древняя Русь в исследовании М.Б. Свердлова». В последующем тексте в скобках указаны страницы рецензии.

Рецензенты ошибочно характеризуют М.Б. Свердлова как одного «из тех немногих специалистов по истории средневековой Руси, для которых понятие “древнерусский феодализм” не утратило своего эвристического значения» (144).

Дело в том, что я никогда не использовал это понятие и решительно с ним не согласен, поскольку, по моему мнению, не было русского, немецкого, французского, английского и т. д. «феодализма». На переходном периоде от позднего племенного строя к государственному вне зоны романо-германского этнокультурного синтеза у европейских народов индоевропейского происхождения как историческая закономерность формировались феодальные отношения в виде материального обеспечения королем (князем, жупаном и т. д.) членов их дружины за службу неземельными фьефами-деньгами и фьефами-должностями. Их конкретное содержание и системообразующее значение раскрыто в моих ранее опубликованных работах.

Соавторы неверно излагают концепцию рецензируемой книги. По их словам, «понятие “феодализм” ограничивает  границы той “территории историка” (наименование статьи А.Я. Гуревича) <…>, на которой продолжает пребывать сам М.Б. Свердлов» (144–145). Рецензенты не учитывают, что в отечественной историографии еще в 1907 г. Н.П. Павлов-Сильванский опубликовал книгу «Феодализм в Древней Руси». В соответствии с концепциями романтизма и позитивизма он отмечал в ней как основу феодализма крупное землевладение и поземельные отношения (см. ранее, с. 00). Но он написал также о социальном и материальном содержании в феодальных отношениях феода-должности и феода-денег. Впрочем, тогда уже забыли о трудах Ш. Монтескье и других гениев эпохи Просвещения, об «Энциклопедии» Д. Дидро и д’Аламбера. Там было написано о древнейшем происхождении неземельных феодов у германцев в позднем племенном обществе и об их традициях до XVIII в. Так что, когда в первую годовщину революции 14 июля 1789 г. в Париже на Марсовом поле было сожжено «дерево феодализма», были символично уничтожены не только крупное господское землевладение и баналитеты, но также эти фьефы[2]. Революционно настроенные французы уничтожили символически и практически «долгий феодализм», существовавший до XVIII в. В первой половине ХХ в. историки стали относить феодальные отношения только к системе сюзеренитета и вассальной службе, отношения господства и подчинения в хозяйстве — к синьории. Эти наблюдения, восходившие к трудам М. Блока, были поддержаны[3].

В таком понимании раннесредневекового господского хозяйства, генетически восходившего позднему племенному строю, и феодальных отношений как вознаграждения членов дружины князем за службу, написаны мною книги, посвященные в частности этим проблемам: «Генезис и структура феодального общества в Древней Руси», «Становление феодализма в славянских странах» и «Домонгольская Русь» (см. ранее, с. 00–00). Поэтому изучение феодальных отношений в раннесредневековый период в моих работах — не утверждение теории феодальной формации, на что постоянно намекают рецензенты, а продолжение на русских раннесредневековых материалах исследований, намеченных в дореволюционной историографии и развивающихся в современной западноевропейской историографии, преимущественно французской. Мою «территорию историка» рецензенты указали почему-то ошибочно.

Рецензенты достаточно объективно излагают направленность исторических разысканий в новейшей российской историографии: «<…> большинство современных специалистов (к слову сказать, не обязательно принадлежащих к пресловутой “школе Фроянова”) по раннему русскому Средневековью уходят от общей характеристики специфики социального строя Древней Руси, сторонятся использовать обобщающие категории (государство, класс, сословие и т.п.) при изучении древнерусского общества Х – начала XIII в.» (145). Впрочем, я никогда не позволил бы себе написать «пресловутая “школа Фроянова”», хотя хорошо знаю ее стилистические особенности. Но назвав направленность разысканий «большинства современных специалистов», рецензенты не сформулировали причин такой смены исследовательской парадигмы.

По моему мнению, ее основными причинами стали крушение и распад СССР, усталость от политизированных и идеологизированных исторических концепций, поиски новых теорий или реанимация старых. Но, вероятно, это явление — также результат системного воздействия идей ХХ века на гуманитарное знание, когда часть подменяла целое. В живописи и музыке как средствах познания действительности в художественных образах фигуративное изображение было замещено абсолютизацией линий и цвета, в классической музыке мелодию заменили дисгармония и набор отдельных звуков, а позднее сознание стало клиповым. В исторической науке отмечались тотальное снижение требований к профессиональному качеству исторического исследования, воздействие на историков новых или давних, дореволюционных идеологий. Описательность заменяла научный анализ.

Такими представляются основные причины, почему, по верному наблюдению рецензентов,  «<…> большинство современных специалистов <…> по раннему русскому Средневековью уходят от общей характеристики специфики социального строя Древней Руси, сторонятся использовать обобщающие категории (государство, класс, сословие и т.п.) при изучении древнерусского общества Х – начала XIII в.». Но отметим, что В.О. Ключевский (1841–1911) в первом томе своего знаменитого «Курса русской истории» не «сторонился» писать о «великом княжестве Киевском или Русском государстве», о «Киевском княжестве — первой форме Русского государства». Писал он также о классах и сословиях в древнерусский период, после Х в.: «Скоро и это простонародье (славянское население. – М. С.) обозначится в наших памятниках не как туземная масса, платящая дань пришлым иноплеменникам, а в виде низших классов общества, отличающихся правами и обязанностями от верхних слоёв того же единоплеменного им русского общества. Так и в нашей истории вы наблюдаете процесс превращения в сословия племен, сведенных судьбой для совместной жизни в одном государственном союзе <…>» (лекции IX–Х любого издания). Между тем В.О. Ключевский, который родился и вырос в среде духовного сословия, а вследствие чинов и должностей в соответствии с преподавательской и научной деятельностью был причислен к дворянскому сословию, очень хорошо понимал, что такое в российской истории сословия как социальные слои, различия в общественном статусе которых был соединен с различиями в их правовом статусе.

Так что, отмеченное рецензентами явление в новейшей российской историографии Древней Руси — следствие многих факторов, но с одним результатом — описательность вместо аналитических системно-структурных характеристик.

Рецензенты предупредили своих читателей, что они остановятся на наиболее существенных вопросах, «которые позволяют представить взгляд историка (М.Б. Свердлова) на особенности социально-экономического и правового строя Древней Руси» (145). Представляется, что такое выделение части содержания из комплексного системного исследования проблемы княжеской власти в древнерусский период некорректно, к тому же они последовательно излагают не то, что я писал, а то, что они мне приписывают.

Первая из проблем, которую обсуждают рецензенты — социально-политический статус дружины. Они изложили мое мнение о широком употреблении этого слова для обозначения разного статуса служилых князю людей и их материальное обеспечение за службу неземельными «фьефами-феодами». Они почему-то постоянно ошибочно пишут «фьевами-феодами», так что читатели могут подумать, что я человек безграмотный. Далее они это мнение корректируют, дополняя его своими суждениями. Они «отчасти» с ним согласны, но критикуют за абсолютизацию «роли дружины в управлении обществом, поскольку ей приходилось делить свое участие с общинными институтами — от низовой (верви) до высшей (городской общины)» (147–148).

Рецензенты не сообщают читателям, что я пишу о сложной структуре дружины Х–ХI вв. как о служилых князю людях, об их разных в конкретном содержании государственных функциях — старшая дружина (княжие мужи) и младшая дружина (отроки, позднее детские), а также гриди. Далее они дополняют свое, неизвестно откуда взявшееся суждение: дружине «приходилось делить свое участие с общинными институтами — от низовой (верви) до высшей (городской общины)». У меня речь идет о государственном, княжеском управлении, а они — о хорошо известном самоуправлении общины, о ее ответственности перед княжеской властью за совершенные преступления, о ее обязательных следственных действиях и, вероятно, о решении мелких правонарушений по обычному праву, поскольку за крупные правонарушения судили по княжескому закону «Правде Русской». О юридических правах индивидуума, семьи и общины я обстоятельно писал ранее в исследовании, посвященном социальной истории Древней Руси. В рецензируемой книге эта тема не являлась сюжетом специального исследования[4]. О «городских общинах» на Руси Х–ХI вв. в исторических источниках сведений нет. Это — интерпретации общинно-вечевой и земско-вечевых теорий в российской пореформенной историографии в историческое обоснование либеральных реформ. Их вернул в новейшую российскую историографию И.Я. Фроянов также на уровне интерпретаций, но не сведений исторических источников[5]. В соответствии с разными гипотезами Новгородская республика, выборные институты которой в XI–XII вв., в определенной степени аналогичные магистратам северогерманских городов, находились в процессе становления, но это не была община. Но далее рецензенты приписывают мне «конечный вывод <…>, известный науке еще с XVIII в.: дружина — это высший слой знати, принимающий участие в управлении государством наравне (т. е. одинаково, на равных правах[6]М. С.) с князем» (144). Разумеется, такого я не писал и написать не мог. Не писали этого и в XVIII в. Напротив, я писал, и не только в рецензируемой книге, что члены дружины, старшей и младшей, являлись служилыми, т. е. подчиненными князю люди. В зависимости от статуса княжого мужа, отрока и детского они исполняли различавшиеся, иногда совпадавшие функции членов княжеского государственного управления и суда, обслуживания княжеского двора, а также военные функции.

Излагая содержание рецензируемой книги, рецензенты продолжили изложение ее содержания, последовательно искажая его. По их словам, «отношения между князем и дружинника, согласно ученому, строились на основе “дружбы-службы”» (148). Рецензенты не указали, что этот вывод относится только к Х – первой половине ХI в., а также к предшествующему времени. Без этого указания данный вывод ошибочный, поскольку дружина как социально-политический институт существовала, усложняясь в своей структуре, до ХIII в. включительно. Так что со второй половины ХI в. поступление в нее было только экономически, социально и политически детерминированным.

Соавторы не согласны с моими наблюдениями над княжескими раздачами членам дружины золота и серебра как фьефов-денег, обвиняя меня в «предельной утилитарности» анализа, во «внешней научности и строгости в оценках». Они, по их мнению, уводят от проблемы «русского феодализма». Поэтому они предлагают заменить научный анализ непрофессиональными умозаключениями: «Если на минуту принять логику рассуждений исследователя (М.Б. Свердлова – М. С.), то тогда и согласие князя Игоря в 944 г. принять дань от “греков ”, следует рассматривать в качестве примера установления феодальной зависимости киевского князя от Византии». Далее соавторы продолжили: «При всей кажущейся абсурдности выдвигаемого нами аргумента, как представляется, он дает возможность увидеть ограниченность подхода М.Б. Свердлова к проблеме древнерусского феодализма» (148–149). Но этот абсурд не кажущийся, а реальный. Вести научную дискуссию на уровне абсурдов невозможно. На этом можно было бы анализ рецензии С.А. Никонова и С.Б. Чебаненко прекратить. Но я должен разъяснить ее читателям сложность содержания рецензируемой книги и научный уровень ее рецензирования.

Рецензенты признают, что дружинник служит князю из-за материальных благ, но не только. Они предлагают другое понимание основ их социальных связей: «Дружинника с князем связывает целый “узел ” морально-этических представлений, восходящих как к дохристианским представлениям о службе, так и к ценностям, сформированным христианством». Разумеется, определенные морально-этические представления в их отношениях были, что не мешало знатным членам дружины переходить на службу к другим князьям в соответствии со средневековым феодальным правом отъезда. То же совершалось и в западноевропейских странах. О других «представлениях» сведений в исторических источниках нет. Впрочем, соавторы приводят в качестве доказательства своего мнения о «морально-этических представлениях, восходящих как к дохристианским представлениям о службе, так и к ценностям, сформированным христианством» «высказывание» автора «Слова о полке Игореве»: «А мои ти куряне къмети, под трубами повити, подъ шеломы възлелеяны, конець копия въскоръмлени». Но рецензенты не учли поэтическую природу «Слова». В нем действительность художественно преображена, в данном случае преображены реалии военного быта, похода объединенного русского войска и его сражения с половцами. Таких примеров преображенной действительности в «Слове» множество. В частности, деятельность князя Всеслава Брячиславича (ум. в 1101 г.), которому в «Слове» принадлежат слова о курянах, описана так: «Всеславъ князь людемъ судяше, княземъ грады рядяше, а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше, изъ Кыева доискаше до куръ Тмутороканя, великому Хръсови влъкомъ путь прерыскаше». Разумеется, историки не  будут использовать этот текст для изучения деятельности и поведения полоцкого князя.

Но рецензенты обобщают: «Чувство сопричастности к своему князю, общность в ратном деле — вот что в первую очередь объединяет князя и дружинника, а не “фьевы-феоды”» (149–150). Здесь внеисточниковые представления рецензентов соединены со своеобразным написанием средневекового понятия и научного термина фьеф.

О реальных отношениях князя и его дружины написал летописец в конце ХI в. Придется этот замечательный текст пересказать, поскольку люди неподготовленные многого в нем не поймут. По словам летописца, в древности князья и их мужи защищали Русскую землю, другие страны подчиняли себе. Те князья не собирали «многа имѣния», не накладывали на людей неправедные виры и продажи, но праведные виры давали дружине на оружие. Дружина его «кормилась», воюя против других стран. (Далее — точный перевод – М. С.). «Она говорила: “Братья, подвигнемся за своего князя и за Русскую землю”, заявляли: “Мало нам, княже, двухсот гривен”». Но жены их ходили в серебряных обручах. А сейчас жены дружинников ходят в золотых обручах. (Далее — снова пересказ – М. С.). За нашу ненасытность, за наши злые дела Бог навел на нас язычников (тюркские народы-кочевники), и теперь у них наши скот, села и имущество[7].

Такой была действительность, далекая от недоказанных суждений рецензентов.

Но далее соавторы приводят совершенно непонятное мнение, существующее в научной литературе, в соответствии с которым «насколько передача территории в корм от “старшего” князя “младшему” была подкреплена обязательством несения службы» (150).

По их мнению, используемый мной термин кормление «не совсем удачен». Он не известен источникам XI–XIII вв., а кормленные грамоты сохранились с XV – начала XVI в. (150).

Здесь не место снова писать исследование о корме, как особом средневековом средстве материального обеспечения служилых князю людей за исполнение их обязанностей в государстве. Все сведения о нем приведены в рецензируемой монографии. Но дискутировать с рецензентами невозможно, поскольку для них это только «“голые” факты», без «учета специфики самих взаимоотношений различных представителей правящей элиты» (150).

Читателям рецензии можно сообщить, что таких сведений о «специфике» в исторических источниках нет. В них содержатся сведения в повествовательных источниках лишь об отдельных фактах, относившихся к экономическим, социальным и политическим взаимным отношениям «различных представителей правящей элиты». Поэтому сведения о данных фактах так ценны. Конечно, можно было бы такую внеисточниковую «специфику» присочинить, как это сделали ранее рецензенты в характеристике взаимоотношений князя и дружины: «Чувство сопричастности к своему князю к своему князю, общность в ратном деле — вот что в первую очередь объединяет князя и дружинника, а не “фьевы-феоды”».  Но такой учет «специфики» относится к литературе, а не исторической науке. Такое же содержание имеет идея о передаче территории в корм от “старшего” князя “младшему”, «подкрепленной обязательством несения службы», поскольку это были междукняжеские отношения Рюриковичей, близких и дальних родственников, а не феодальные отношения сюзеренитета-вассалитета.

Пренебрежение историческими фактами как «“голыми” фактами» — не свойство петербургской исследовательской традиции, которую один из классиков российской исторической науки А.Е. Пресняков определил еще сто лет назад, в 1920 г., как «научный реализм, сказывающийся прежде всего в конкретном, непосредственном отношении к источнику и факту вне зависимости от историографической традиции»[8].

Следует также отметить, что рецензенты постоянно используют научный термин феодализм в обобщающем смысле, где надо и не надо. Беда в том, что они мыслят старыми шаблонами, искажая то, что я писал. Читателям своей рецензии соавторы сообщают: «Справедливости ради надо сказать, что сам исследователь (М.Б. Свердлов – М. С.) еще не так давно представлял феодализм именно в качестве общества с господствующей в нем крупной феодальной собственностью» (151).

Дело в том, что с самого начала я не «представлял», а изучал процесс становления древнерусского общества и государства как естественный процесс распада родоплеменного общества и последующего развития его системообразующих структур — племени и появившегося господского хозяйства в составе большой патриархальной семьи — в средневековые. Поэтому в соответствии с известиями письменных и археологических источников я писал о дворах как начале господского хозяйства, княжеского и племенной знати в IX–Х вв., о формировании крупного, сложного по структуре княжеского хозяйства в середине Х в. только у княгини Ольги. Когда же в разных по происхождению исторических источниках XI–XIII вв. появились сведения о крупных господских не только княжеских, но также боярских хозяйствах, включавших пашни, скот, разного вида земельные владения, где были заняты разного рода зависимые люди, я об этом также писал[9]. Так что для меня феодальные отношения не отождествлены с крупным землевладением.

Рецензенты используют слово феодализм, не определив его научное содержание, но с негативной коннотацией символа марксизма, консерватизма, советского прошлого, но формируют негативное отношение к М.Б. Свердлову. Рецензентов не смутило, что это слово и научный термин имели с XVIII в. конкретное реальное содержание. До сих пор оно используется в западной научной аналитической литературе. Поэтому, думаю, сейчас самое время разъяснить мое понимание терминов феодализм, феодальные отношения, которое я излагал во многих моих опубликованных работах, включая «Домонгольскую Русь».

Феодализм, феодальные отношения — не феодальная формация, а конкретные социально-экономические отношения, которые формировались в результате разложения позднего племенного строя в Европе вне зоны романо-германского этнокультурного синтеза. В подсистеме формирования и развития раннесредневекового государства создавалась иерархически организованная дружина служилых правителю людей, которые за исполнение военных и раннегосударственных должностных обязанностей получали от правителя материальное обеспечение первоначально неземельными феодами-фьефами — раздачами материальных богатств, денег и должностей с отчислением служилым людям части денежных доходов в виде податей, разного рода пошлин, включая судебные штрафы. Такой вид материальных поступлений становился феодальной рентой — доходом, который не требовал физической трудовой и предпринимательской активности.

Другая подсистема социально-экономических отношений формировалась в процессе раннесредневекового становления и развития господского (сеньориального) хозяйства. В них эксплуатировались люди, принадлежавшие к разным категориям зависимого населения, с которых внеэкономическими методами взималась продуктовая, отработочная или денежная рента — доход, который не требовал от господина хозяйства физической трудовой и предпринимательской активности. Социально-экономические отношения господина и зависимых от него людей в разной мере регулировались государственным правом.

Эти две подсистемы, разные по форме и содержанию, сформировавшиеся в раннем средневековье, просуществовали все европейское средневековье. Они были гомогенны в своей определяющей сущности, которая определялась внеэкономическим взиманием ренты — дохода, который не требовал физической трудовой и предпринимательской активности. Этой сущностью две подсистемы средневековых общественных отношений качественно отличались от рабовладельческой системы, основанной на эксплуатации рабов, которые являлись орудием производства, вещью, объектом вещного права. Качественно отличались они также от будущих капиталистических социально-экономических договорных отношений двух формально равных свободных субъектов права. Суть их заключалась в сделке — купле–продаже владельцем капитала свободной рабочей силы работника. При этом капитал является деньгами, приносящими доход в результате эксплуатации труда работника.

Данные характеристики средневековых социально-экономических систем, феодальных и сеньориальных, разных по форме, но сущностно единых в получении рентных доходов, были невозможны в публикациях советского времени, когда были необходимы формационные характеристики. Но в моих работах они в конкретном содержании последовательно излагались с 1970-х гг.

 Сложно дискутировать с рецензентами, которые, кажется, не понимают, что они читают в рецензируемой книге и о чем я писал ранее. Я исходил из научно обоснованной концепции В.К. Ключевского (см. ранее, с. 00). В соответствии с ней, сословия — социальные слои, общественный статус которых соединен с определенными различающимися юридическими правами. В данной связи, обозначая свою исследовательскую позицию, я привожу факты значительного привилегированного статуса княжих мужей и членов боярских семей, а рецензенты пишут: где дискуссии относительно сословного или бессословного характера средневекового русского общества? Не учитывая привилегированного государственно-правового положения свободных членов княжеской дружины, прежде всего княжих мужей, а также бояр (об их государственных и княжеских служилых функциях, имущественном и социальном статусе см. ранее), они переводят свои рассуждения на уровень обыденного мышления и абсурда. Искажая содержание того, что написано в рецензируемой книге и в моих ранее опубликованных работах, искажая содержание фактов, они вводят своих читателей в заблуждение. По их словам, если «сословность» дружины «определяется только отношением князя к своим подчиненным», «как же в таком случае рассматривать всех тех лиц, которые были лично зависимы от князя (холопы, кормилицы, смерды и т. п.), но не входившие в княжескую дружину?» (151–152).

Если я сообщу читателю, который не является историком, что, кроме немыслимых различий в материальном положении перечисленных зависимых людей и княжих мужей, в соответствии с нормами Правды Русской за убийство первых следовал судебный штраф в 5 гривен, а за убийство княжого мужа вира — 80 гривен, огромная в денежном содержании серебром сумма, то каждому станут ясны различия в их средневековом социально-правовом сословном статусе. Даже за жизнь княжеского холопа-старосты (тиуна), который руководил господскими хозяйством, селами и пашенными работами, который сам мог стать богатым человеком и у него могли быть свои холопы, платился судебный штраф 12 гривен, а за жизнь простого свободного человека — 40 гривен.

Рассуждения рецензентов свидетельствуют о том, что у них есть априорные идеи, но нет реального представления о древнерусской действительности. Например. В Повести временных лет под 6497/988 г. сообщается о том, что князь Владимир Святославич «нарубал» «лучших мужей», т. е. племенную знать, словен, кривичей, чюди, вятичей,  переселял их в новопостроенные южнорусские пограничные «города» по рекам Среднего Поднепровья и Десне, поскольку на эти земли печенеги совершали свои разорительные набеги. «Бѣ бо рать от печенѣгъ. И бѣ воюяся с ними и одолая имъ»[10] — разъяснил летописец своим читателям и будущим историкам суть происходивших событий.

Я раскрыл содержание этого «нарубания» племенных «лучших мужей» как принудительную интеграцию местной, племенной по происхождению знати и княжих служилых людей в их военной функции как принудительный вывод еще сохранившейся племенной знати, прерывание ее древних по происхождению социальных связей с местным населением, устранение ее возможного сопротивления решениями великокняжеской власти и завершение начатой княгиней Ольгой территориальной интеграции бывших племенных княжений в составе политически единого Русского государства. При этом укреплялись южные рубежи страны.

Но такие очевидные следствия «нарубания» Владимиром Святославичем племенных «лучших мужей» рецензентам не нужны. Они предпочитают гадательные предположения. Вместо интеграции дружины и племенных «лучших мужей» в их военной функции они пишут о том, о чем сведений нет: «вошли ли эти “лучшие мужи” в дружину Владимира, сказать невозможно», «невозможно и представить, что все они, рассаженные по многочисленным городкам, являлись представителями знати, а не, допустим, не рядовыми общинниками» (153; курсив наш).

В данном тексте рецензии очевидно искажение летописного сообщения и его содержания. Вместо летописных городов с определенной функцией пограничных крепостей у рецензентов появляются «городки», вместо племенных «лучших мужей» в их предстоящей военной функции в пограничной зоне Русского государства — «представители знати», вместо «лучших мужей» — «рядовые общинники».

Такая подмена понятий, свойственная соавторам, свидетельствует о том, что их интересует не научное исследование исторического процесса, а собственные суждения на уровне, как они ранее сформулировали свой подход, абсурдных предположений. Через несколько страниц «Повести временных лет» под 6539/1031 г. написано о том, как обозначались люди, которые принудительно расселялись в этих же городах-крепостях. Там сообщается (я дополняю эти сведения очень сокращенным контекстом событий по другим историческим источникам для разъяснения непрофессиональным читателям интернета их сути), что Ярослав Мудрый и его брат Мстислав Владимирович после разделения Русского (Древнерусского) государства (см. ранее) организовали поход на Польшу. Цель этого объединенного похода — вернуть так называемые Червеньские города в Галиции, оккупированные польским князем Болеславом Храбрым, в 1018 г. и освободить захваченных им русских пленных. Князья собрали большое войско, вновь заняли Червеньские города и совершили поход на Польшу, где освободили русских пленных и «многы ляхы (поляков – М. С.) приведоста». Князья разделили польских пленников. Повествование завершает фраза: «Ярославъ посади своя по Ръси, и суть до сего дне», т. е. до времени написания летописи[11]. То есть, Ярослав посадил пленных поляков по городам-крепостям, расположенных по реке Рось, правом притоке Днепра, в пограничной зоне свой, западной половине, Русского государства (см. ранее). Археологи нашли при раскопках этих городов польские артефакты.

Но для нас в данном случае важно то, что польских пленных летописец назвал обобщающим слово «ляхы» без различий в их социальном статусе. Так же было бы и в случае с «нарубанием» Владимиром Святославичем «лучших мужей» словен, кривичей, чюди, вятичей. Если бы он селил в пограничных городах-крепостях «допустим, <…> рядовых общинников», как бездоказательно думают  рецензенты, то летописец написал бы обобщенно, что князь Ярослав ««нарубал» не «лучших мужей», а словен, кривичей, чюдь и вятичей.

Прошу извинить меня за постоянные исследовательские экскурсы, но иначе не разъяснить профессионально неподготовленным читателям абсурдность суждений рецензентов.

Невозможно дискутировать с рецензентами, поскольку они приписывают мне то, чего нет ни рецезируемой работе, ни в моих предшествующих публикациях, но при этом утверждают, что я сделал «шаг назад» во всем — «в общем понимании социальной терминологии памятника и общества Древней Руси в целом» (153). Они целенаправленно или по непониманию, но в равной мере ошибочно, приписывают мне суждение, в соответствии с которым господин зависимых людей в Древней Руси — «представитель именно древнерусской знати, поскольку ему принадлежит право распоряжаться холопом или закупом» (153; выделено мной). Чтобы читатель узнал, что мною написано, вынужден по необходимости кратко привести конкретные примеры, в соответствии с которыми не «представители именно древнерусской знати», а каждый член княжеской дружины, т. е. княжие мужи, детские и отроки, в середине XII в. могли иметь свои господские хозяйства.

По словам летописца, в 1150 г. князь Изяслав Мстиславич, готовясь к борьбе с могущественным Юрием Долгоруким, обратился к «дружине своей»: «Вы есте по мнѣ из Рускы земли (в данном случае — из Среднего Поднепровья. — М. С.) своих селъ и своихъ жизни (т. е. земельных владений, сел. — М. С.) лишився». В 1159 г. жители Полоцка с покаянием говорили своему князю Рогволоду Борисовичу, имея в виду восстание 1151 г.: «<…> и жизнь твою всю разграбихомъ и твоея дружины». В 1146 г. киевляне и дружинники Изяслава Мстиславича после победы над князьями Ольговичами «разграбили» «дружины Игореве и Всеволожѣ, и села и скоты, взяша имѣнья много в домехъ и манастырехъ». В этих селах и домах, в своих хозяйствах члены дружины жили в мирное время. Князья их «собирали» перед военными действиями, а после «рати» распускали[12].

Далее они намеренно или по непониманию, но в равной степени ошибочно, излагают то, что я написал, жалуясь на трудности своего понимания: «Трудно понять, почему владельцем не только закупа, но и любого движимого и недвижимого имущества (ладьи, борти, коня, двора и т. п.), которого памятник (Пространная Правда Русская. — М. С.) именует господином, мог быть исключительно феодал» (153). Раскрывая конкретное содержание лиц, к которым применялся в ППР социальный термин господин, я пишу не о феодале или «исключительно феодале», которого мне присочинили рецензенты, а о конкретных владельцах господских хозяйств, князьях, членах княжеской дружины и неслужилых боярах (этот социальный термин в своей семантике означал людей богатых и знатных). Что касается лиц, названных в ППР господином, то я, обобщая свои наблюдения, написал, что она «указывает широко и неопределенно как господина пострадавшего лица и истца в судебно-следственных действиях владельца беглого зависимого человека (челядина), хозяина коня, оружия, крупного и мелкого рогатого скота, свиней и птиц, хлева, клети, гумна, зерна в зерновых ямах, сена и дров, бортных, пашенных и дворовых меж и других знаков собственности, бобровых угодий и бортей, охотничьих снастей, ястреба и сокола, разного вида ладей, включая морские» (ст. 32–44, 69–77, 79–84 ППР). Столь же широко и неопределенно назван господин  закупа и холопа (ст. 56–65. 110–121 ППР)». Такой состав владельческого хозяйства, включавший зависимых людей, позволил мне обобщить: «Данное явление также отражает широкий состав владельцев господского хозяйства, в число которых входили и члены княжеской дружины»[13].

Таким господином мог быть купец, но рецензенты не учитывают, что темой моей книги является изучение генетического, с индоевропейского и праславянского периодов, процесса становления и развития института князей и княжеской власти в контексте становления и развития Русского (Древнерусского) государства, но не социально-экономического развития Руси во всех ее институтах и социальных категориях. Дело в том, что закуп, который взял и отрабатывал денежный, а, возможно, и натуральный долг под проценты, был занят только сельскохозяйственными работами, земледельческими и обслуживанием скота, но не обслуживанием денежных и торговых операций, свойственных купцам, о чем идет речь в статьях 47–52 ППР и закуп в них не указан.

Уж не думают ли рецензенты, что таким господином являлся по их терминологии «рядовой общинник» с тем перечнем собственности, который указан в Правде Русской, включая зависимых людей, охотничьих птиц, ястреба и сокола, морские ладьи, хотя сельские промыслы, разумеется, входили в состав крестьянского хозяйствования?

Рецензентов не удовлетворяет системный анализ сведений исторических источников о материальных основах обеспечения всех слоев княжих служилых людей — дружины. Им  нужны «все прочие факторы, способные послужить основой для градации дружины», но из «всех прочих факторов» они назвали только один — «к примеру, воспроизведение в дружинной среде элементов первичной (возрастной) социальности, восходящей истоками к родоплеменному строю». Поэтому они пишут, следуя критическому содержанию своей рецензии, что такой фактор, приведенный в виде примера, для меня, «по всей вероятности, не существует» (154).

Генетически этот упрек восходит к тенденции в современной историографии архаизировать, вопреки фактам, общественный строй домонгольской Руси, что уже ранее отмечалось в моем анализе данной рецензии. Вопреки предположению рецензентов, я об этом «факторе» ранее писал, но, разумеется, как о факте раннесредневековой славянской социальной терминологии. Около сорока лет тому назад, я обобщил ранее сделанные наблюдения: «В княжеской дружинной и административно-судебной системе использовалась терминология, обозначавшая различные возрастные периоды (муж — самостоятельный взрослый мужчина, отрок — подросток, детский — ребенок). Различное содержание общественных и имущественных прав этих членов большой и малой семьи определялось уже в родоплеменном обществе. Участие мужей, отроков и детских в княжеских дружинах, в составе слуг и близкого княжеского окружения позволяет предположить, что эта семейно-возрастная терминология была использована в восточнославянских княжеских дружинах в период военной демократии и в раннефеодальном обществе для обозначения разных групп дружины. Неясно только, различались ли первоначально эти группы по возрасту или сразу возрастные названия были перенесены на различные по положению группы дружины»[14]. В этом тексте вместо слова группы, было бы лучше использовать термин социальные слои, но проблема семейно-возрастной терминологии в княжеской дружине была сформулирована.

Позднее, обобщая результаты сравнительно-исторического анализа общественного строя в раннесредневековых славянских государствах, я вернулся к этой теме, сохранив ранее сделанные наблюдения: «При этом очевидно развитие семантики понятий муж, отрок, детский из семейно-возрастных обозначений в феодально-иерархические вне устойчивой западноевропейской терминологии, подобно тому как в сеньориально-вассальных отношениях византийских императоров и болгарских царей использовались аналогичные понятия духовный отецдуховный сын, у хорватов дед являлся вторым лицом в иерархии служилых людей, а у западноевропейских равных по положению сюзеренов — брат»[15].

В латиноязычной письменности западных славян и хорватов преимущественно использовалась западноевропейская социальная терминология. Поэтому, предполагая начитанность наших историков-профессионалов, я не стал в третий раз возвращаться к теме семейно-возрастной терминологии в княжеской дружине, я отметил только латиноязычный социальный термин в латиноязычной славянской письменности fideles — верные как обозначение дружины, тождественное древнерусской дружине[16].

Так что для меня проблема семейно-возрастной терминологии для обозначения разных слоев древнерусской дружины существовала всегда. Я рассматривал ее как устойчивую древнерусскую социальную терминологию, распространенную также в других славянских странах. Социальный статус и функции членов дружины, названных семейно-возрастными терминами, были аналогичны западноевропейским, феодальным, но это — оригинальная славянская социальная терминология.

По моему мнению, в данном критическом замечании проявилось намеренное умолчание моих ранее сделанных наблюдений.

Очередные критические замечания рецензентов относятся ко второй главе «Князь и княжеская власть в славянских племенах VI–VII вв.», где, в частности, анализируются известия П.К. Тацита о германцах I в. н. э., а также свидетельства праславянских лингвистических, археологических, византийских и латиноязычных материалов о славянах VI–VII вв. как о синхростадиальных обществах на стадии позднего племенного строя. При этом они целенаправленно неверно сообщают своим читателям о моих наблюдениях: «Едва ли не единственным основанием для типологического отождествления обоих сообществ является тот факт, что в эпоху Великого переселения народов германцы не раз взаимодействовали друг с другом» (154–155; выделено нами). Так что мне придется в очередной раз объяснять читателям недобросовестные приемы рецензентов или непонимание ими того, что мною написано.

Они ничего не написали о первой главе «Генетические истоки княжеской власти в индоевропейский период», где показано единство истоков индоевропейских народов в структуре экономики, основанной на пашенном земледелии, в этнокультурной традиции европейских народов, в частности в языке[17](см. также ранее, с. 000). Это единство прослеживается, в частности, в современных русском и немецком языках. Приведем наиболее очевидные примеры: мать – Mutter, сын – Sohn, дочь – Tochter, люди – Leute, гость – Gast, работа – Arbeit, один – Eins, два – Zwei, три – Drei и т. д.

Рецензенты не сообщают того, что Тацит о германцах I в. н. э., а греко- и латиноязычные источники о славянах VI–VII вв. сообщают о существовании у них структурно определяющих одинаковых институтов, разумеется с конкретными различиями в культурах, но не в сущности — племена, роды, народные собрания, князья, вожди, предводители племени, знатные люди, патриархальные рабы – пленные, которых по прошествии определенного времени отпускали на волю, причем у славян они становились свободными соплеменниками, а у германцев — свободными, но ограниченными в правах. Но, разумеется, я писал не о «типологическом отождествлении» германцев и славян, а об их типологическом сопоставлении.

Сведения Тацита о германцах — дополнительные и сопоставимы по отношению к известиям о славянах, но они подтверждаются лингвистическими и археологическими материалами. Их системное изложение см. в рецензируемой книге. Мы остановимся, естественно, только на критических репликах рецензентов.

Эти замечания являются следствием разных исследовательских методов, моего и рецензентов. Мой метод — анализ исторических фактов как необходимой составной части исследования структур и систем, тогда как рецензентам достаточно упомянуть отдельные факты и их внесистемно интерпретировать. В частности, они не согласны с моим предположением (я пишу: вероятно), в соответствии с которым у славян VI–VII вв. существовал не только институт выборного на народном собрании князя, но мог сформироваться также институт выборного во время военных действий воеводы (*vojvoda) как предводителя племенного войска. Основанием для этого предположения стало наблюдение Тацита, в соответствии с которым германцы в I в. н. э. королей выбирали по знатности, а военных вождей — по мужеству. При этом я обращаю внимание на использованную Тацитом социальную терминологию. Титул rex, производный от глагола regere ‘править’, ‘управлять’, указывал на его основную функцию в мирное время — управление. Социальный термин dux (от duco, ducere ‘вести’, ‘предводительствовать’) указывал на его основную функцию предводителя воинов, войска, преимущественно, вероятно, во время войны. Возможно, рецензенты не знают латинского языка, но в самих терминах rex и dux указано различие их функций. Впрочем, я допускал также верховную военную функцию князя во время военных действий.

В рецензируемой книге отмечена также традиция разделения функций в средние века правителя (н. König, a. king, ш. konung, kung и т. д.) и д.-в.-н. herizogo, с.-в.-н. herzoge — герцог, букв. ‘воевода’. Поэтому, ссылаясь на замечательные по научному содержанию этимологические словари русского языка М. Фасмера и Н.М. Шанского, я отметил соответствие данному германскому социальному термину в праславянском языке социальный термин *vojvoda. Отметим, что этимологический словарь М. Фасмера был переведен и дополнен нашим выдающимся специалистом по изучению праславянского лексического фонда О.Н. Трубачевым, и эта реконструкция термина *vojvoda у него не вызвала возражений. Все ссылки на научную литературу и словари мною приведены[18].

Рецензенты, ссылаясь на те же страницы моей книги в данной связи пишут: «На чем основано это предположение, неясно, никаких ссылок на словари или специальную лингвистическую литературу автор не приводит». Автор «явно злоупотребляет» сравнительно-историческим методом, «все эти шаткие, на наш взгляд предпосылки», военную функцию в позднем племенном обществе, «ее исполняет открытый автором для VI–VII вв. воевода» (155–156; курсив наш).

Вероятно, вся эта дезинформация относительно отсутствия ссылок на словари, очередные субъективные некорректные характеристики автора и его книги, предназначены не только чтобы их опорочить перед неспециалистами, но также, чтобы крайне ограничить возможности сравнительно-исторического метода и сравнительно-исторического изучения этнокультурных систем, германцев и славян, продолжавших экономические, социальные и культурные традиции, генетически восходившие к одному истоку — индоевропейскому периоду. Вследствие воздействия объективных факторов (это особая тема исследования) германцы и славяне как этнокультурные системы развивались разными темпами, но по одним закономерностям раннего железного века.

Понимаю, что такое сравнительно-историческое изучение этнокультурных систем сложно для осуществления, а то и для понимания (как рецензенты не раз признаются: им «Трудно понять»). Вероятно, рецензентам гораздо проще ограничиться изучением отдельных тем истории отдельно взятых народа или страны, объединить эти темы в соответствии со своим пониманием и говорить и/или писать об их особом историческом пути.

А рецензентам посоветовал бы подумать о функциях воевод в древнерусский период. Уже в середине – второй половине Х в. воевода Свенельд исполнял военные и государственные обязанности при князьях Игоре, Святославе Игоревиче и Ярополке. Воевода Сфенкел был убит у Доростола во время войны князя Святослава с Византийской империей[19]. В 1043 г. Ярослав Мудрый отправил своего сына, новгородского князя-наместника Владимира, во главе войска в поход на Константинополь, «а воеводьство поручи Вышатѣ, отцю Яневу». В этом войске был еще «Иванъ Творимиричь, воевода Ярославль»[20]. Все эти воеводы были знатными людьми. Так что данные известия свидетельствуют об уже развитом институте воевод на Руси в Х – первой половине ХI в.

Учитывая такое значение древнерусских воевод в военной функции, которые могла совмещаться с государственными институтами, думаю, что моя гипотеза об их древнейших истоках и их аналогичных с германскими герцогами научно корректна, а эмоциональные филиппики рецензентов — следствие их права на свободу самовыражения.
Такие прием фальсификации рецензируемой книги и средство опорочить ее автора рецензенты далее продолжают, цитируя мой вывод, изложенный на с. 74 монографии: «[Таким образом,] в позднем племенном обществе избранный славянский князь вследствие своего особого общественного положения, исполняемых военных, политических и административно-судебных функций получал от племени добровольные натуральные подношения и часть судебных пошлин».

При цитировании рецензенты убирают вводные два слова, которые здесь приведены в прямоугольных скобках. Из устраненных рецензентами слов следует, что это — только вывод, который следует из предшествующего научного анализа. Но рецензенты вновь «обличают»: «Без серьезного анализа письменных известий о славянах VI–VII вв. <…> М.Б. Свердлов уверенно заявляет <…>» и далее цитируют приведенный ранее текст без вводных слов, указанных в прямоугольных скобках (156). Они делают вид или действительно не понимают, что содержательной основой всей главы «Князь и княжеская власть в славянских племенах VI–VII вв.» является именно анализ письменных известий о славянах этих столетий. Беда в том, для изложения их истории, анализа их этнокультурной, экономической, социальной, политической жизни не было своего Тацита, а есть только разрозненные сведения о славянах со значительными информационными лакунами[21].

Мою первую публикацию на данную тему рецензировали наши ведущие слависты, и она не вызвала у них возражений. Ответственным редактором книги, где обстоятельно были рассмотрены византийские и латиноязычные источники по истории славян VI–VII вв., являлся выдающийся славист и специалист по средневековой истории России Б.Н. Флоря, и у него не было замечаний[22]. В рецензируемой книге приведены только те известия письменных источников, которые относятся к теме названия второй главы. Их информационные лакуны компенсированы, как и в ранее опубликованных моих работах, системным анализом сравнительно-исторических материалов синхростадиального общества германцев, генетическим анализом истории славян, начиная с индоевропейского периода, а также материалами начального периода истории Руси IX–XI вв. Так что можно предположить, что поучительное суждение рецензентов о том, как надо изучать историю славян, — свидетельство их некомпетентности в данной теме. 

Должен привести те наблюдения, которые изложены на странице 73 рецензируемой монографии, предшествующей ранее цитирванному выводу, о чем вновь умолчали рецензенты. Здесь приведено замечательное по информационной ценности наблюдение Тацита: «есть обычайплемена и, кроме того, каждый в отдельности приносят вождям (principibus) или скот, или плоды, что, приносимое как почесть, служит также необходимым потребностям».

В данной связи, ссылаясь на наблюдения О.Н. Трубачева, я предположил, что эта форма слова *darъ как названия материального обеспечения князя в мирное время в праславянский период продолжила индоевропейскую традицию  *dō ‘давать, брать’. В латинском языке тот же глагол имел в инфинитиве форму, очень близкую к древнерусскому и современному русскому языкам — dare ‘давать’. Далее я отметил в рецензируемой книге, что в индоевропейской традиции, для рецензентов вновь добавлю, включая средневековый и современный русский обычай, что дар подразумевал отдар. В древности такой дар подразумевал отдар — кроме материальных оснований постоянное добросовестное исполнение обязанностей вождя племени. Эта система дараотдара материально и идеологически  объединяла избранного князя с его племенем. Как отметил Тацит, в позднем племенном обществе такой дар становился также формой почестья — признание рядовыми членами племени особого положения князя. Специалисты по древнерусской истории сразу же узнают в этих названиях добровольных подношений у германцев и у славян названия русских средневековых податей — дара и почестья.

Извлекая из заключений определенных разделов рассматриваемой главы отдельные фразы, в частности, о существовании господского хозяйства у славянских князей в VI–VII вв., о его значении в появлении их относительно самостоятельного положения по отношению к племени, они вновь дискредитируют мое исследование: «ни показаний источников, ни сравнительных параллелей, подкрепляющих эти идеи мы не найдем» (156–157).

Это заблуждение рецензентов станет очевидным, если посмотреть мой предшествующий текст. Со ссылками на исследования, исторические источники и словари в нем приводятся сведения о начальной социальной и имущественной дифференциации в праславянских племенах. Это — сведения о захвате ими во время войн с Византией значительного числа пленных и огромной добыче, об отношении к богатству, о лексике этого времени со значениями богатый, богатеть, господин и противоположными по смыслу скудный, нищий, неимущий, скудость, нищета, бедный, бедность, убогий и т. д. Пленника Хилвудия можно было подать за большие деньги. Как написал полководец и император Маврикий (582–602 гг.) после определенного времени пленникам-рабам предлагали за известный выкуп вернуться домой или остаться у славян в качестве «свободных людей и друзей». Некоторые из таких патриархальных рабов, как Хилвудий, становились вооруженными слугами своего господина, что свидетельствует о мягких формах их зависимости и эксплуатации. Некоторые ученые в поисках начал развитого рабовладения на Руси, относили их ко времени племенного строя, но наши крупнейшие специалисты Вяч. Вс. Иванов и В.Н. Топоров решительно возражали: «В праславянском, как и в исходном общеиндоевропейском различались свободные (полноправные) и несвободные, равные и неравные, но не было различия рабов и нерабов». Далее обосновывались эти наблюдения. Я эти сведения привожу и отмечаю, что рабство было тогда патриархальным.

В соответствии с праславянской лексикой отметил я различия знатных по богатству, возрасту и мужеству. В частности, князь славянского племени ринхинов Первуд назван по-гречески ‘ρῆξ (от лат. rex — царь, король). Император Маврикий, который имел большой военный и политический опыт борьбы со славянскими племенами, писал о том, что их князья воздействовали на военно-политические решения племенных народных собраний[23]. Но эти исследования, основанные на исторических источниках и научной литературе, рецензентами целенаправленно замалчиваются.

Критические замечания рецензентов свидетельствуют о том, что они основаны не только на основе фальсификации сведений о рецензируемой книге, но также на подмене научного анализа некими размышлениями с подобиями ссылок на исторические источники. Кроме приведенных ранее, следует привести еще один пример такого подхода. Рецензенты пишут: «Все упоминания византийских источников о предводителях славян представляют их исключительно в роли военно-политических руководителей. Кроме того, возникает следующий вопрос: почему же древнерусский князь в нарративных источниках Х–ХII вв. предстает главным образом в одном качестве — военачальника? Если древнерусский князь эволюционировал из «гражданского» лидера племени, то по каким причинам произошла «милитаризация» его общественной роли? Этот вопрос в работе не рассматривается» (157).

Историкам известно, что в соответствии с жанровыми особенностями древнерусских летописей, западных хроник и анналов, византийских хроник, в литературных произведениях их содержание по законам средневекового мышления определялось изложением истории народов и государств, военных и политических деяний князей, королей и императоров. Сведения об их экономической и хозяйственной деятельности эпизодичны. В нарративных источниках они очень ограничены в конкретном содержании и преимущественно появляются в связи с изложением военной и политической деятельности правителей. Для изучения экономической и хозяйственной деятельности раннесредневековых правителей историки используют преимущественно юридические источники, раннесредневековые Правды, разного происхождения документы, Судебники. Так что «вопрос» рецензентов о «милитаризации» древнерусских князей научного содержания не имеет.

Рецензенты продолжают свои возражения и относительно древнейшего индоевропейского происхождения закона (права) и суда, а также его существования в догосударственный общеславянский период. Не учитывая того, что я анализирую конкретную индоевропейскую предысторию закона и суда, их существование в позднем родоплеменном обществе славян VI–VII вв. (в сопоставлении с германцами I в. н. э.) как начальной стадии древнерусского закона и суда, рецензенты заменяют конкретные наблюдения внеисточниковыми рассуждениями.

Как рецензенты написали, их «замечание методологического характера»: 1) о существе норм социального регулирования догосударственных обществ ведутся оживленные дискуссии правоведов и этнологов; 2) спорен вопрос о времени и условиях превращения норм «обычного права» в нормы законодательные; 3) значительная часть исследователей связывает появление права с появлением государства. М.Б. Свердлов пишет об индоевропейском периоде, о восточных славянах до Х в. как о времени догосударственном, а суд и юридические нормы, по его мнению, были. Используя понятие «суд» М.Б. Свердлов не учитывает древние, досудебные способы разрешения конфликтов — прямые переговоры сторон, посредничество, арбитраж.

Эти замечания рецензенты обобщили утверждением, вызывающим недоумение: «Все они (т. е. досудебные или внегосударственные досудебные способы разрешения конфликтов) не предусматривали обязательного участия представителей власти, хотя они зачастую и привлекались к разрешению споров» (158). Если в первой половине этого предложения они имеют в виду использование в роде и племени норм обычного права, то в этом спору нет. Во второй его половине они повторяют то, что я пишу, но, разумеется, без их расплывчатой лексики — «представители власти», «зачастую». Последующие суждения рецензентов — внеисточниковые размышления (157–158). Рецензенты, вероятно, подготавливались в качестве специалистов на множественных материалах позднесредневековой истории России. Поэтому они повторяют традиционную ошибку таких историков, когда они обращаются к древнерусскому периоду. Они не могут оценить значимость единичных известий разных по происхождению исторических источников. В других случаях они повторяют мысль об дискуссиях по той или иной проблеме, чтобы создать негативное отношение к моей книге. Но, как известно, в исторической науке нет проблем, кроме очень немногих, чтобы по отношению к ним не существовало несколько точек зрения разного уровня специалистов и неспециалистов.

Рецензенты не сообщают своим читателям о многочисленных научных наблюдениях, которые свидетельствуют об индоевропейском и праславянском обществах на поздней стадии развития родоплеменного строя, о самодостаточном состоянии в те эпохи экономических, социальных, политических и этнокультурных структур. Они имели единую парадигму исторического развития к формированию государств рабовладельческих в Средиземноморье с последующими территориальным расширением и эволюционным развитием в ранний и развитый железный век, но вне зоны романо-германского этнокультурного синтеза на Европейском континенте в развитый железный век — раннефеодальных отношений. Этнокультурная традиция этих народов и стран являлась единой — индоевропейской, о чем ранее автор этих строк уже писал.

Придется отвечать рецензентам по пунктам, и пусть судят специалисты, а также широкий круг читателей. Только для начала следует отметить, что рецензенты ошибочно думают и пишут, что существовал «“индоевропейский период” истории славян» (157). Как отмечено ранее, индоевропейский период — предыстория всех индоевропейских по происхождению народов Европейского континента. Видимо, поэтому рецензенты не понимают их единых путей исторического развития с определенными конкретными различиями. Поэтому они отказываются видеть вопреки многочисленным исследованиям единые истоки исторической социальной и правовой терминологии, а также соответствующих категорий и институтов в их очевидном единстве[24]

Я написал, что у индоевропейцев существовали развитые представления о праве, суде. Со ссылкой на научные исследования отметил, что клятва имела как социально-политическое, так и правовое содержание. Она представляла собой словесно-обрядовую процедуру, включавшую ‘хождение к присяге (клятве)’. Далее приведены дословные совпадения в названии этой процедуры в кельтской, латинской, германской традиции. Указаны в индоевропейских языках корневые основы *wid-//*weid как древнейшее содержание свидетельских показаний не только людей ‘ведающих’, ‘знающих’, но и ‘очевидцев’, ‘тех, кто видел’. Могу добавить, что в индоевропейском языке существовали слова, которые обозначали ‘то, что установлено, закон’, ‘закон, ритуальная норма’[25]. Для рецензентов эти научные наблюдения значения не имеют. В своем стремлении архаизировать исторический процесс они противопоставляют научным наблюдениям логику обыденного сознания: «такая вербально-обрядовая процедура применялась и при досудебных способах разрешения конфликтов» (158). Но их мнение не опровергает использование такой правовой лексики в индоевропейский и праславянский период. А если бы они посмотрели древнейшее русское писаное право, так называемую «Правду Ярослава», изданную в связи с событиями на Руси 1015–1016 гг. и включенную в состав Краткой Правды Русской, то увидели бы в ней использование юридических терминов «видокъ»  и «ротà» — судебная клятва (ст. 2, 10). В писаном праве они продолжили предшествующую устную традицию.

В данной связи, не желая обидеть рецензентов, хотелось бы отметить в их мышлении отсутствие историзма, понимания единства системного, структурированного исторического процесса. В первый раз в жизни позволю себе в научном тексте популярную по форме, но не по содержанию мысль. Если рецензенты думают, что их день рождения — начало их биологического существования, они совершат ошибку. Они — не только результат девятимесячного пребывания в утробе матери, но прежде всего — продолжение генетических программ отца и матери, бабушек и дедушек, прабабушек и прадедушек во внешнем виде, в склонности к заболеваниям, в умственных способностях.

Но вернемся к тому, что написали рецензенты. Они упрекают меня в том, что я обхожу «стороной способы разрешения конфликтов, каковыми являлись прямые переговоры сторон, посредничество и арбитраж» (157–158; курсив мой). Рецензенты постоянно не учитывают, что тема книги «князь и княжеская власть», но они требуют, чтобы на каждую из многочисленных тем, рассмотренных в данной связи, я написал монографической исследование. Они умалчивают приведенные мною результаты других исследователей и утверждают со ссылкой на «дореволюционных ученых», что в VI–VII вв. князья являлись посредниками или арбитрами. Поэтому они упрекают меня в том, что для М.Б. Свердлова «особой разницы нет: и в VI, и в ХI в. князь — судья, и никакой динамики развития правовых полномочий  княжеской власти здесь не видно» (158; курсивом мною выделены свойственные рецензентам слова, которые в очередной раз содержательно искажают мой конкретный научный текст).

Поскольку рецензенты знают, что я такой глупости как князь — судья в VI в. не писал, они в следующем абзаце на той же странице 73 излагают мою мысль точно, сокращая и деформируя ее содержание: в это время князь участвовал в судебном процессе (далее вновь цитата из моей книги), «высшую инстанцию которого представляло народное собрание» (138).

Должен объяснить читателям моего отзыва суть критических замечаний в данном вопросе, когда рецензенты подтверждают свои суждения, подменяя слова и понятия. Ссылаясь на «дореволюционных ученых», по мнению которых «способы разрешения конфликтов <…> являлись прямые переговоры сторон, посредничество и арбитраж», они утверждают свою мысль о данных княжеских функциях как начало «динамики развития правовых полномочий княжеской власти» (158; выделено мною). Оставляя в покое «дореволюционных ученых», обратимся к историкам современным и к историческим источникам.

Обратимся к обоснованным наблюдениям П.К. Тацита, мышление которого, как и других римских интеллектуалов того времени, было обогащено и изощрено римской политический и юридической мыслью конца республиканского и начала императорского периодов, системными греческими философскими концепциями Аристотеля и Платона. Это было время современников Тацита — Плиния Старшего, Плутарха, других мыслителей и историков, продолжавших замечательные интеллектуальные и культурные традиции античного мира. Впрочем, рецензенты по непонятным причинам постоянно иронизируют в связи с обращением М.Б. Свердлова к труду Тацита «Германия» как к глубокому для своего времени аналитическому исследованию.

Тацит так описал народное племенное собрание у германцев. После того как жрецы установят в нем тишину Тацит изложил содержание участия в нем короля (царя) и старейшин (rex vel principles): они убеждали более своим мнением, чем властью приказывать (auctotitate suadendi magis quam iubendi potestate). То есть, князь, король, царь племени и старейшины на последнем этапе существования родоплеменного строя имели власть приказывать на народном собрании, но поскольку оно еще обладало верховной властью, князь и старейшины предпочитали воздействовать на его решения убеждением.

Тацит обстоятельно изложил судебные функции  народного собрания (concilium) в связи с наказанием за тяжелые преступления перед племенем. Далее он написал о более легких правонарушениях и наказании за них (sed et levioribus delictis pro modo poena), но не о «конфликтах», как написали рецензенты. Такое наказание, принятое народным собранием, заключалось в том, что часть этого наказания в виде определенного количества лошадей и скота передавалась королю (царю) или племени (regi vel civitate), а другая часть — «самому тому, кто обратился в суд» (ipsi, qui vidicatur) или его родственникам[26].

Где здесь сведения, на основании которых можно было бы написать о князе-судье в VI в., что приписали мне рецензенты. Напротив, исходя из этих сведений и учитывая синхростадиальность германцев I в. н. э. и славян VI в., я написал: «Исполнение избираемым князем функций высшей племенной публичной власти имело следствием его участие в судебном процессе, высшую инстанцию которого представляло народное собрание». После приведенных ранее сведений о суде у германцев, по Тациту, я продолжил: «Отсюда следует, что уже в позднем племенном обществе суд стал атрибутом высшей власти в племени, а избранный князьодним из носителей этого атрибута наряду с народным собранием»[27] (выделено мной).

Продолжая системное сопоставление двух индоевропейских народов в Европе на поздней стадии родоплеменного строя при ранее обоснованной сопоставимости многих их структурных составляющих, я предположил, что и у славян VI в. князь участвовал в суде племенного народного собрания, как король (царь, rex) у германцев I в. н. э.

Рецензенты возражают против этого предположения, поскольку такой факт «не находит никакого подтверждения в источниках» и нет сведений о том, что «народное собрание славян в это время исполняло судебные функции». Они против моего предположения  о существовании, как у германцев, ‘судебного возмещения за нанесенный ущерб’ и  славянского термина *prodaja. По словам рецензентов, «однако нет никаких данных в пользу того, что термин «продажа» уже в праславянской лексике имел значение судебного штрафа, в котором он выступает в письменных источниках, начиная с XI в.» (159).

Оставляя в стороне такое стилистически странное изложение рецензентами своих идей, еще раз отметим различия их методики исследования и моей. Во-первых, рецензенты не определили для себя и своих читателей крайне ограниченный объем информации греко- и латиноязычных источников об общественно-политическом строе славянских племен в VI – начале VII в. Во-вторых, им чуждо понимание исторического процесса как истории социальных систем и структур. Поэтому их критические замечания становятся указанием не соотнесенных друг с другом известий исторических источников. В третьих, у рецензентов, вероятно, нет ясного понимания истории и культуры Русского (Древнерусского) государства в XI в. как генетического продолжения и развития на новом уровне социально-экономического, политического и культурного развития начал, существовавших в праславянский период. Только этим можно объяснить их неопределенное утверждение, в соответствии с которым термин продажа в значении судебного штрафа «выступает в письменных источниках с XI в.».

Дело в том, что так называемая Правда Ярославичей или Домениальный устав (середина XI в.) являлся продолжение судебной практики их отца Ярослава Мудрого. В Пространной Правде Русской написано: «По Ярославѣ же паки совкупившеся сынове его <…> и мужи ихъ и отложиша убиение за голову, но кунами ся выкупати; а ино все, якоже Ярославъ судилъ, такоже и сынове его уставиша» (ст. 2 ППР), то есть сыновья и их знатные служилые люди заменили кровную месть за убитого и заменили ее денежным выкупом. Так что указанная в Правде Ярославичей продажа в 60 резан за кражу ладьи и домашних птиц восходит еще к судебной практике Ярослава Мудрого (ст. 35, 36 КПР). В этих же статьях указано денежное возмещение в 30 резан за кражу. В самой Правде Ярослава указаны или судебные виры и продажи, отходившие князю по решению княжеского суда, или денежные возмещения пострадавшему. Но ее особый состав и содержание юридических норм были предопределены событиями в Новгороде в 1015–1016 гг. (см. ранее, с. 00).

Так что продажа князю и денежное возмещение пострадавшему существовали на Руси в самом начале XI в. А теперь появляется вопрос — это юридическое постановление Х века или это — продолжение и развитие правовой традиции, восходившей к общеславянскому периоду, когда по своему содержанию она была аналогична германской юридической традиции как следствие синхростадиального развития этих обществ.

Кстати, в данном случае очевидна также «динамика развития правовых полномочий  княжеской власти», которую не видят рецензенты (см. ранее, с. 00). В общеславянский период верховной судебной властью обладало народное собрание, которой принимало окончательное решение. Князь только принимал участие в судебном процессе. Тогда, вероятно, часть судебного штрафа, продажа, лошадьми, скотом, возможно, у славян также домашней птицей, зерном, передавалась князю или племени, другая часть — пострадавшему. В соответствии с древнейшими Правдами, изданными Ярославом Мудрым и его сыновьями в начале – середине XI в., в судебном процессе на огромных просторах Русского (Древнерусского) государства решение принимал не суд князя, но также суд княжеской властью. Значительные денежные поступления, взимаемые по решению княжеского суда, отходили в княжескую казну, что свойственно средневековому общественному строю в европейских государствах.

Можно отметить также странное содержание фразы рецензентов, рассчитанной на людей несведущих: термин «продажа» «выступает в письменных источниках, начиная с XI в.».

До XI в. нет древнерусских письменных источников, которые раскрывали содержание на Руси судебного процесса в связи с убийствами, ударами, кражами, хотя такие преступления русских людей указаны в русско-византийских договорах 911 и 944 гг.[28] Упрек в том, что я не использую восточные источники для изучения этой темы, некорректен, поскольку в рецензируемой книге отмечена ошибочность их иллюстративного применения без критического источниковедческого анализа. Этот вывод основан на моем опыте исследования темы «Русы в арабской географической литературе IX–Х вв.» (см. ранее). Попытка рассуждений рецензентов на тему «суда русов», который вершит их «царь», а также их интерпретация «суда» как «более напоминающего арбитраж» без анализа арабо-персидской юридической практики и лексики, без определения источника такой информации беспредметна.

Как отмечено ранее, рецензентам чуждо понимание системно-структурного анализа. Поэтому их рецензия — собрание негативных характеристик тех или иных наблюдений М.Б. Свердлова без их контекста, интерпретированных рецензентами в соответствии с их представлениями. Они не раскрывают содержания предпринятого автором рецензируемой книги опыта изучения становления и развития Русского (Древнерусского) государства как целостного в своих системно-структурных составляющих исторического процесса.

К такой характеристике рецензентов и их труда приходится вернуться, отвечая на их критику моего вывода, в соответствии с которым содержанием одной из реформ княгини Ольги после гибели ее мужа стало превращение погостов из поселений, в которых временно останавливались князья и их дружины во время полюдья (см. ранее, с. 00), в постоянные центры местного княжеского административно-судебного управления в сельской местности. Они не обратили внимания на содержание моей интерпретации основного назначения погостов не только как места сбора даней (широко распространенного в научной литературе мнения), а как модернизации княгиней Ольгой  основной функции погостов в связи с их определяющими функциями во время полюдья[29].

По мнению рецензентов, в приведенных мною текстах в XI–XII вв. отмечается связь погостов только с данями (161). Но для читателей их рецензии приведу текст Повести временных лет под 6579/ 1071 г. (всего через сто лет после реформы княгини Ольги), обобщивший события за несколько лет третьей четверти XI в.[30] Поскольку этот древнерусский текст сложен непрофессионалам для понимания, приведу его в переводе Д.С. Лихачева: «Однажды во время неурожая в Ростовской области явились два волхва из Ярославля, говоря, что “мы знаем, кто запасы держит”. И отправились они по Волге и куда не придут в погост, тут и называли знатных жен, говоря, что та жито прячет, а та — мед, а та — рыбу, а та — меха. <…> и убивали многих жен, а имущество их забирали себе»[31] (курсив мой).

Таким образом, очевидно, что в отличие от голодавших сел смердов, в погостах жили знатные люди, которые владели «имением» (имуществом) и в хозяйствах которых хранились значительные продовольственные запасы. Очевидно, что мужья этих знатных и богатых жен, не только собирали дани с окрестного населения.

Рассмотрев основные спорные вопросы при переводе хорошо известного известия Константина Багрянородного (середина Х в.) о полюдьях в «Росии» и в интерпретациях его содержания, я пришел к выводу, в соответствии с которым полюдье — не объезд князем и его дружиной восточнославянских племенных княжений вдоль Днепра (широко распространенное мнение), а разъезд из Киева с ноября до апреля князя, членов его семьи и приближенных княжих мужей (для их обобщающего названия Констанотином Багрянородным использовано слово архонты во множественном числе) с дружинами по племенным княжениям древлян, дреговичей, кривичей, северян «и прочих славян». Этих славян Константин Багрянородный назвал «пактиотами росов», т. е. находившихся с росами в договорных отношениях (от лат. pactio ‘договор, соглашение’). Там они «кормились» (использован глагол διατρέφω – ‘прокармливать’, ‘кормиться’, ‘питать’) весь зимний период с ноября до апреля. Очень важно указание этих месяцев, когда по замерзшим сухопутным и речным путям можно было проехать по всем пространствам Восточной Европы к северу от Среднего Поднепровья.

Содержание слова πολύδια (так император написал восточнославянское слово, вероятно, вслед за архивным документом, который он в данном случае использовал) здесь же раскрыто византийским термином и названием государственного института γύρα — объезд провинциальными чиновниками подчиненных им территорий. Слово πολύδια написано во множественном числе. Отсюда следует, что полюдье являлось не только объездом князем и его дружиной подчиненных племенных княжений (распространенное мнение), но также для осуществления там в течение пяти месяцев прямого административного управления, данного властью князя. Вероятно, они находились там не только для того, чтобы собрать дани и получать корм от местного населения. Так осуществлялось прямое княжеское управление в обширном потестарном Русском (Древнерусском) государстве, которое Константин Багрянородный в середине Х в. называл ἡ ‘Ρωσία, где в Киеве, как написал император, правил Игорь (Рюрикович), а в Новгороде — его сын Святослав (тогда совсем юный; разумеется, управляли Новгородом и его северными землями княжеские родственники или доверенные княжие мужи).

Отсюда, по моему мнению, происходили важные следствия. 1) Поселения погосты (от славянских слов индоевропейского происхождения гость, погостить[32]), где временно зимой останавливались князья и княжие мужи с дружинами, «уставлялись» княгиней Ольгой в постоянные места пребывания представителей княжеской власти. 2) Она совершенствовала податную систему в виде даней и оброков. 3) Лаврентьевский и Ипатьевский списки Повести временных лет, а также Начальный свод, включенный в состав Новгородской Первой летописи, сообщали об «уставлении» уставов, уроков, ее становищ и ловищ в Древлянской земле, об «уставлении» погостов, даней и оброков по Мсте и Луге, а также о ее ловищах, знаменьях, местах и погостах «по всей земле». Обобщая источниковедческие и исследовательские наблюдения, учитывая значения слов в XI–XII вв., как рецензенты написали обо мне в неакадемическом стиле, их «взяв на вооружение», я предложил перевод фразы «уставляющи оуставы и оуроки»: «устанавливала юридические нормы и подати» [33].

Такой интерпретации, исходившей из терминологического анализа, рецензенты противопоставили некое рассуждение: «Ведь “уставная” деятельность Ольги по большому счету явилась следствием неномированного сбора даней с древлян князем Игорем, которые именно из-за этого и подняли восстание. Уместно, следовательно, ожидать, что порядок Ольга будет наводить именно в сфере сбора даней, определяя размер и правила их сбора. Ничего о возмущении древлян “юридическими нормами” источники не говорят» (161; курсив мой).

Между тем, следует читателей рецензии предупредить, что исторические предания о гибели князя Игоря и реформах его вдовы Ольги имеют значительно большее содержание, чем указание «неномированного сбор даней». Во-первых, князь Игорь пошел с дружиной к древлянам для сбора даней (податей), но собрал их в увеличенном размере, при этом его служилые люди совершали над древлянами насилия. Во-вторых, когда Игорь возвращался, он решил «походить еще», желая большего богатства. Большую часть дружины он отправил домой, оставшись с небольшим числом воинов. В- третьих, древлянской притче о хищном волке, который уничтожит все стадо, если его не убьют, речь идет не о регулировании числа похищаемых им овец, а о самом существовании самого стада, древлян. То есть речь идет о нарушении Игорем договорных отношений, включавших размеры взимаемой дани, которые он превратил в средство разорения древлян. Не случайно Константин Багрянородный называл древлян в числе пактиотов росов (см. ранее, с. 00).

После убийства Игоря древляне не стремились к независимости. Напротив, они начали сватать своего князя за овдовевшую княгиню Ольгу, т. е. институировать положение древлян в составе государства «Росиа». Вот почему Ольга, отомстив древлянам за убийство мужа и его дружинников, далее действовала, «уставляющи оуставы и оуроки»: «устанавливала юридические нормы и подати». Если бы в древлянских реформах Ольги речь шла только о точно установленных данях (податях), как думают рецензенты, то эта фраза была бы сформулирована: «уставляющи оуроки». Слово «оуставы» рецензенты не учли и не перевели.

Историографический интерес представляют критические замечания рецензентов относительно Правды Ярославичей (ст. 19–41 КПР) как источника для изучения структуры княжеского хозяйства. Для начала они исказили содержание исследовательского процесса. Рецензенты приписывают ее использование только советским историкам, по их словам, «что было привычным для многих советских историков», но указывая только мою книгу (163). Но они не учитывают формирование еще в дореволюционный период нового исследовательского направления в характеристике Правды Ярославичей как целостного по содержанию источника права. В данной связи А.Е Пресняков писал: «Его (этого исторического источника. – М. С.) заглавие <…> исследователи относят довольно единодушно только к первым четырем статьям. Не понимаю почему. Вся Правда носит однородный характер в самом существенном содержании: это правда княжая». Далее он указал категории людей, входивших в состав княжого хозяйства, и «княжого имущества»[34].

Так что позднее, в советский период, активная дискуссия велась только относительно того, все статьи Правды Ярославичей характеризовали состав княжеского хозяйства или только те его объекты, где указана их принадлежность князю. Одни ограничивали состав княжеского господского хозяйства только теми объектами, которые определялись словом «княж», но состав зависимых людей ими признавался и без такого определения. Такой выборочный подход содержал логическую и исследовательскую ошибки. Другие исходили из целостной характеристики Правды Ярославичей, сформулированной А.Е. Пресняковым.

Далее, продолжая субъективное изложение исследовательского процесса и деформируя его содержание, рецензенты сожалеют о том, что я не учел критические замечания последних тридцати лет. В соответствии с этими замечаниями, «весь комплекс норм Правды Ярославичей нельзя рассматривать как феодальный по своему характеру, защищающий исключительно права на собственность и имущество правящей элиты Руси». Вопреки таким обобщающим утверждениям, при анализе Правды Ярославичей речь идет только о составе княжеского господского хозяйства. В подтверждение своего мнения, рецензенты сослались на суждения Е.Д. Романовой и И.Я. Фроянова, в соответствии с которыми часть статей Правды Ярославичей социально обезличена и может быть отнесена «к куда более широкому слою свободных людей» (163–164).

Впрочем, рецензенты не читали мою книгу «От Закона Русского к Русской Правде» (М., 1988). Они указывают ее в виде ссылки, но явно не знакомы с ее содержанием[35]. В этой книге  продолжена идея А.Е. Преснякова о Правде Ярославичей как об источнике права, который имеет «однородный характер в самом существенном содержании: это правда княжая». При ее анализе мною выделено две группы статей. Первая из них сформировалась постепенно (ст. 19–28, 32, 33 КПР). Ее статьи предусматривают наказания за убийство людей, за похищение или убийство коня, крупного рогатого скота, барана, за разрушение или поджог ульев княжеского господского хозяйства. Ко второй группе статей отнесены статьи, которые регулируют различные имущественные отношения, не указывая принадлежности лиц, домашних животных и имущества (ст. 29–31, 34–40 КПР).

По моим наблюдениям, внешние различия обеих групп статей объясняются их происхождением. Вторая группа статей восходит к устной Правде Русской — своду юридических норм восточнославянских племенных княжений, входивших в состав потестарного Русского (Древнерусского) государства конца IX – X вв. В обратном переводе  греческого такая устная Правда Русская названа Закон Русский. Ее нормы указаны в русско-византийских договорах 911 и 944 гг. и они содержательно совпадают с соответствующими статьями Краткой Правды Русской. Ее нормы относятся к правовой защите имущества разных слоев населения. Вторая группа статей содержательно совпадает с соответствующими статьями архаических Правд германских племен, находившихся на начальной стадии формирования государственного строя (см. ранее, с. 000).

Первая группа статей недвусмысленно указывала на защиту княжеского господского хозяйства, представляя собой княжеский домениальный устав. Так что включение в его состав норм статей второй группы качественно меняло их социальную и юридическую функцию[36]. Они находились теперь в специальном нормативном акте, предназначенном для охраны княжеского господского хозяйства, приобретая «однородный характер» в составе «правды княжей», по определениям А.Е. Преснякова.

Представляется, что этого изменения функций второй группы статей Правды Ярославичей не учли многое исследователи, включая рецензентов.

Как я написал ранее, у рецензентов странная манера рецензирования. Это не всесторонний анализ рецензируемой книги, а полное собрание их критических замечаний в силу их разумения. Естественно, я не могу на каждое такое их замечание, сделанное походя, без самостоятельного научного анализа, писать обстоятельное разъяснение в виде дополнительного к рецензируемой книге исследования. Поэтому, думаю, более целесообразно, обратить внимание рецензентов, но, главное, читателей их рецензии, на противоречие суждений рецензентов историческим фактам в качестве материалов для размышлений.

Рецензенты утверждают, что города на Руси не входили в состав княжеского господского владения. Между тем, уже в Повести временных лет перечислялись ее владения не только в виде княжеских дворов, сел и т. д., но также город Вышгород, «<…> бѣ бо Вышгородъ градъ Вользинъ»[37] (см. также ранее, с. 00). Вышгород был местом перенесения туда мощей канонизированных предков Рюриковичей Бориса и Глеба, а также местом пребывания, отдыха, охоты, лечения и смерти князей[38]. Предлагаю также подумать, почему в 1146 г. Вышгород управлялся не княжеским родственником или посадником, а тиуном — руководителем княжеского господского хозяйства Тудором[39].

Также без самостоятельного анализа рецензенты подбирают суждения, которые противоположны выводам рецензируемой книги, и обобщают их в расширительное серьезное обвинение, в соответствии с которым «автор не всегда корректно пользуется летописной терминологией». В частности, приводится мнение А.В. Назаренко о слове жизнь в Ипатьевской летописи: это — не обозначение господского, в том числе княжеского хозяйства, а «личный авторский троп летописца» (164–165). 

Но рецензенты не учли мнения далекого от внеисторических теорий замечательного знатока средневековых русских языка и письменности И.И. Срезневского, который пришел к другому выводу на основании тех же текстов Ипатьевской летописи: слово жизнь имело значение ‘имущество’[40]. Наши современники лингвисты пришли к такому же выводу: слово жизнь имело значения ‘имущество’, ‘состояние’, ‘совокупность жизненных благ’. В его подтверждение они привели такое словоупотребление не только в Ипатьевской летописи, но также в близком по времени к ней, но самостоятельном произведении «Слове о полку Игореве»[41]. Так что мнение А.В. Назаренко не подтверждает осуждение М.Б. Свердлова рецензентами.

О содержании жизни как княжеского земельного владения свидетельствует древнейшая сохранившаяся, датируемая 1130 г., грамота князя Мстислава Владимировича и его сына Всеволода о том, что они «дали» Юрьеву монастырю значительную по размерам волость Буйце, «осеннее полюдье даровное» в 25 гривен и серебряное блюдо. Причем волость была «дана» «съ данию, и съ вирами, и съ продажами», т. е. с обычными для средневековых западноевропейских государств того времени податным и судебными иммунитетами. Они запрещали княжеским податным и судебным лицам вторгаться во внутреннее монастырское самоуправление[42]. На такие недвусмысленные сведения у рецензентов есть повторяющееся универсальное «опровержение»: есть «и другие оценки в исследовательской литературе» (165).

«Оценками», которые не вызывают у рецензентов возражений, являются мнения И.Я. Фроянова и  А.П. Толочко о вкладах князьями не земель с их населением и иммунитетами, «а лишь права на осуществление властных функций и сбора дани» (165). Между тем, такая интерпретация жалованных грамот противоречит многовековой истории русского монастырского землевладения и его актового удостоверения с указанием иммунитетов[43]. Рецензенты и их научные предшественники, осознанно или нет, так возрождают представления об особом русском пути истории княжеских вкладов и монастырского землевладения, в чем проявляется распространяющаяся сейчас давняя, со времен славянофилов и политики Николая I, идеологизация в интерпретации отечественной истории как особого пути исторического развития (см. ранее, с. 00).

Рецензенты изложили также свои критические замечания относительно моих определений социального, экономического и правового статуса категорий зависимого населения в господском хозяйстве.

Начали они с моего определения челяди как обобщающего названия разных категорий таких людей. Они характеризуют челядина как объекта вещного права, судебный штраф за кражу или убийство которого следовал в случае его убийства посторонним лицом. При таком определении челядина как объекта права они почему-то не называют его рабом, но ссылаются при этом на книгу Б.А. Романова «Люди и нравы Древней Руси». Там ученый, перемежая социальные термины челядин, холоп и раб, писал о безнаказанности господина за убийство челядина, отрицание за ним прав личности, гражданской правоспособности, свидетельских показаний, об отсутствии у челядина собственности. Поэтому Б.А. Романов мог бы написать подобно рецензентам, что челядь «объект вещного права», но он написал иначе: челядинство, холопство — пережиток патриархального рабства. Из права господина на безнаказанное убийство, «казалось бы, вытекало, что раб — это instrumentum vocale, только обладающий даром речи», т. е. «объект вещного права». А далее он продолжил: «Но жизнь делала свое дело, и эта идеальная (и не специфически русская) правовая конструкция подтачивалась ею настолько, что само же право иногда вынуждено было искать компромиссного выхода из создавшегося здесь противоречия». А через несколько страниц книги Б.А. Романова, указанных рецензентами, написано: «Можно сказать, что уже к началу XII в. ни слово «холоп», ни слово «челядин» без дополнительной квалификации не выражало ничего, коме того, что это человек, работающий на господина»[44] (курсив мой).

Здесь не место обсуждать эту впервые изданную в 1947 г. книгу Б.А. Романова, во многом новаторскую, но сохранившую традиции дореволюционной историографии, а также отразившую исследовательские тенденции работ 1930-х гг. В частности, ссылка Б.А. Романова на юридическую норму Правосудия митрополичья о безнаказанном праве господина убить челядина не является корректной, поскольку в 1930–1940-е гг. Правосудие митрополичье датировали XIII–XIV вв., а сейчас — XIV–XV вв. В Правде Русской такой юридической нормы нет.

Рецензенты не обратили внимания на то, что в Правде Русской челядин указан только в широком, неопределенном социально-экономическом содержании этого слова в связи с его побегом или кражей (ст. 11, 16 КПР; ст. 38 ППР). Этим он качественно отличается от конкретных указаний Правды Русской на экономический, общественный и правовой статус таких конкретных социальных категорий зависимых людей, как смерды, холопы, рядовичи, закупы. Поэтому их сомнения в моем выводе необоснованны.

Сложно дискутировать с рецензентами о социально-экономическом статусе холопов. Они определяют холопов как рабов, а рабство — как «лишение свободы и права на распоряжение собственной личностью» (166). Это такое понимание рабства было свойственно русским общественно-политическим деятелям, писателям, поэтам и историкам в XIX в. Поэтому они называли крепостное право рабством, а крепостных — рабами. При этом рецензенты искажают одни приведенные мною факты и замалчивают другие, которые свидетельствуют об ошибочности их представлений о рабстве. Они замалчивают такие формы добровольного похолопления как реальную или символическую самопродажу с сохранением права выкупиться, как поступление на службу к господину по ряду-договору и без ряда. При этом по договору можно было в данном случае сохранить свободу. У нас нет сведений, в соответствии с которыми добровольно поступившие в холопы ремесленники и сельское население — смерды лишались своего «имения» — широко понимаемого владения. Нет сведений о том, что люди, добровольно поступившие в холопство в должность старост (тиунов), которые управляли господским хозяйством, господскими селами и пахотными работами, лишались имения. В соответствии со «Словом» Даниила Заточника у таких холопов могли быть в их хозяйствах свои холопы. Далеко от распространенного мнения о холопе как о рабе свидетельство его современника Даниила Заточника: холоп господина опасный для свободных людей слуга князя или боярина в «дорогих портах (одеждах. – М. С.)», «паче меры горделивый и буявый» [45].

Разумеется, я смог только кратко привести доводы, в соответствии с которыми холопство не являлось рабством, а холопы — не рабами. Но после кратких фальсифицирующих замечаний по поводу моего текста о холопах рецензенты приходят к целенаправленному выводу: «характер аргументации ученого сближает его научную позицию с той “позитивистской, сталинской парадигмой” советской историографии, которую автор неоднократно обличает» (166).

Для того, чтобы читателям рецензии С.А. Никонова и С.Б. Чебаненко была понятна мера необоснованности таких суждений, придется процитировать вывод текста о холопах в самой рецензируемой книге (должен извиниться за величину цитаты, но иначе будет неясна субъективность суждения рецензентов). Свои наблюдения я обобщил так: «Источники холопства, формы эксплуатации в господском хозяйстве, юридический статус и пути освобождения свидетельствуют о том, что холопство являлось средством рекрутирования слуг и рабочей силы в господское хозяйство вне связи с государственными источниками доходов и рабочей силы. Личная зависимость и определяемые ею социально-экономические и правовые последствия были формой прикрепления зависимого человека к господину в условиях отсутствия государственной системы прикрепления к земле или тяглу, и поэтому холопство может быть названо генетически происходившей из патриархального рабства личной крепостью, то есть средневековой формой зависимости. В исследовательской литературе осталось, по нашему мнению, нераскрытым происхождение двойственной природы холопства — близкого к рабству правового статуса и свойственного феодальному строю социально-экономического положения. В древнерусском холопстве прослеживается эволюция патриархального рабства (не рабовладения или развитых рабовладельческих отношений) в сословие, которое просуществовало, развиваясь, до его отмены и слияния с крепостным крестьянством при Петре I»[46].

Причем тут «сталинская парадигма», как утверждают рецензенты, можно только догадываться.

По мере прочтении рецензии все более убеждаешься в том, что рецензенты, решительно осуждая в своих замечаниях мою книгу, критикуют не ее содержание, а свои представления о ней. В этой связи характерен их пассаж о смердах. Ранее мною были рассмотрены все известия письменных источников о смердах на Руси XI–XIII вв. В результате я пришел к выводу, в соответствии с которым смерды являлись лично людьми свободными, а также зависимыми от господина. Повторять многочисленные доказательства этого вывода повторить нет возможности в данном случае. В рецензируемой книге пришлось лишь кратко повторить сделанные ранее наблюдения[47].

Рецензенты намеренно или нет в очередной раз вводят читателей в заблуждение в своем экскурсе о смердах. В связи с моим наблюдением на основании Правды Русской, а также записанного в Повести временных лет достоверного повествования Яна Вышатича о том, что во второй половине XI – первой четверти XII в. для смердов князь являлся верховным носителем юридических прав[48], рецензенты пишут в качестве критического замечания: «Но представление о князе как “верховном носителе юридических прав” должно было существовать [не; судя по смыслу предложения в целом, это отрицание ошибочно пропущено – М. С.] только в смердьей среде, но и у остальных категорий зависимого и свободного населения, смерды в этом отношении не могли представлять какого-то исключения» (168).

Но я как раз и пишу о княжеской защите зависимых людей на соседней странице в связи с их правовым положением и защит ой закупа от своеволия господина: «Закон указывал, что без этих правонарушений (тайное бегство и воровство. – М. С.) господин не может превратить закупа в холопа. То есть лишить его личной свободы. Закон разрешал закупам уходить открыто в поисках денег для выплаты купы или даже бежать в поисках правосудия к князю или судье вследствие его оскорблений господином. За несправедливые удары господин платил закупу судебный штраф (ст. 56, 61 ППР). Княжеский суд решал имущественные отношения между господином и закупом справедливо и в пользу закупа <…> (ст. 57, 59, 60 ППР)». Приведены конкретные примеры защиты княжеской властью прав свободных людей даже при угрозе их похолопления (ст. 111, 110 ППР). Таким образом, приведенное ранее критическое замечание рецензентов относительно представления смердов о князе как “верховном носителе юридических прав” не соответствует содержанию книги. Могу предположить, что рецензенты читали рецензируемую книгу какими-то частями или при чтении всех ее страниц, выбирали то, где они могли высказать свои суждения, но обязательно негативные.

Сами рецензенты характеризуют смердов как лиц, «стоящих на одной ступени социальной лестницы с холопами и зависимых исключительно от князя». При этом они заявляют: «Добавить к этому новые характеристики едва ли возможно» (168). Следует также отметить ошибочное историографическое утверждение рецензентов, в соответствии с которым обсуждение проблемы смердов в Древней Руси относится к проблемам, которые «были актуальны исключительно для советской историографии» (168). Напротив, А.Е. Пресняков, анализируя в 1909 г. проблему наследства смердов, изложил в данной связи различающиеся мнения на эту тему П.П. Цитовича, В.Н. Никольского, М.Ф. Владимирского-Буданова, В.И. Сергеевича, В.Н. Лешкова. Он привел также сравнительно-исторические  материалы Р. Шрёдера и О. Гирке германских народов, Я. Челяковского и И. Калоузека — чехов и моравов, О. Бальцера и Ф. Пекосиньского — поляков. Обобщая свои наблюдения над социально-правовым статусом смердов А.Е. Пресняков написал: «С одной стороны, свидетельства о смердах не говорят о том, чтобы они сидели на княжой земле, с другой, свидетельства о княжих дворах и селах, грамоты о даровании земель духовенству не указывают смердов на землях княжеских. Не в поземельных, а в отношениях властной опеки с одной, зависимости и повинностей, с другой стороны — корень нашего вопроса. Разрешение его представляет трудности почти непреодолимые. Вопросу о древнерусских смердах суждено, по-видимому, оставаться крайне спорным — надолго, быть может, навсегда»[49].

Так что А.Е. Пресняков, вопреки суждениям рецензентов, свидетельствовал о дискуссиях в дореволюционной историографии в связи с определением экономического, социального и правового статуса смердов в Древней Руси. Более того, он завещал будущим поколениям историков продолжать изучение этой проблемы и показал легкомыслие тех ученых, которые будут думать, подобно С.А. Никонову и С.Б. Чебаненко, что своими суждениями они окончательно решили проблему ее дальнейшего изучения.  

Если читатель прочтет рецензию С.А. Никонова и С.Б. Чебаненко до конца, он увидит, что их удивительные утверждения продолжаются и в заключении. Там написано, что рецензенты анализировали только «некоторые взгляды М.Б. Свердлова на особенности общественного и социального развития Древней Руси» (168). Во-первых, слова общественный и социальный — тавтология. Во-вторых, анализ «некоторых взглядов М.Б. Свердлова» значительно ỳже заголовка рецензии «Древняя Русь в исследовании М.Б. Свердлова» и даже ранее обещанных содержательных ограничений. Такое авторское раскрытие реального содержания рецензии подчеркивает ее целенаправленность. Они, действительно, извлекли незначительную часть исследовательских проблем из рецензируемой книги как из системно-структурного социального анализа. Они не учли проблем, раскрывающих историю княжеской власти в единстве социально-экономической и политической истории, а также новых наблюдений над содержанием междукняжеских отношений, анализа княжеского статуса с применением методов семиотики, исторической антропологии и т. д. В-третьих, рецензенты не учли, что «некоторые взгляды М.Б. Свердлова» не были направлены на «особенности» «социального развития Древней Руси». Напротив, как отмечено ранее, я написал книгу «Становление феодализма в славянских странах», где показано, что, несмотря на значительные этнокультурные и политические различия этих стран в раннее средневековье, процесс их социально-экономического развития происходил в соответствии с общеевропейскими закономерностями, разумеется, с конкретными особенностями.

Так что начало заключения рецензии продолжает дезориентировать читателей.

Столь же ошибочна и следующая фраза: «За последние 20 лет были опубликованы две обобщающие монографии автора — “Домонгольская Русь” и “Генезис и структура феодального общества в Древней Руси”» (168). В действительности их было пять. Как отмечено ранее, в книге «От Закона Русского к Русской Правде» (1988) анализировалась история текста Правды Русской, в частности, впервые с его системным сопоставлением с германскими племенными Правдами. В 1997 г. была издана книга «Становление феодализма в славянских странах». Только что рассмотренное ее конкретное содержание нельзя замалчивать, поскольку оно свидетельствует о единстве пути исторического развития Русского (Древнерусского) государства в раннесредневековом общеславянском и общеевропейском контексте. В 1996 г. была опубликована книга «Общественный строй Древней Руси в русской исторической науке XVIII–XX вв.». Написана она была во второй половине 1980-х гг. В ней были показаны изменения исследовательских концепций историков под воздействием меняющихся во времени общественно-политических и философских концепций, социально-экономического и политического состояния не только России, но также ведущих стран Европейского континента. В частности, такое воздействие ясно прослеживается и в рецензии С.А. Никонова и С.Б. Чебаненко. Это историографическое исследование является составной частью единого аналитического процесса. Пятая книга — рецензируемая.

Рецензенты наконец-то, хотя не в полной мере обоснованно, написали, что такие определяющие проблемы как феодальная собственность, участие князя в правовых и социальных процессах, особенности положения зависимого населения сохранились в моих работах в неизменном виде (168). Это постоянство объясняется тем, что эти сюжеты я исследовал в 1960–1970-е гг. Одновременно мною все время публиковались работы, посвященные источниковедческому анализу почти всех, кроме византийских, исторических источников по истории древней Руси, тогда как массовые археологические материалы конкретизировали сделанные мною наблюдения. Они были обобщены в докторской диссертации «Генезис и структура феодального общества в Древней Руси». Изменять исследовательские методы, исторический анализ, основанный на полной мобилизации критически изученных источников, а также их выводы не было оснований.

Разумеется, появились дополнения и коррективы. Появился анализ истоков в индоевропейский период восточнославянского и древнерусского экономического строя, основанного на земледелии и комплексной экономике в целом, а также традиций языка, включая социальную терминологию, материальной и духовной культуры, о чем умолчали рецензенты. Появилось новое, углубленное, понимание феодальных отношений, как основанных на вассальной службе членов дружины князю и неземельных средствах обеспечения за нее в виде феодов-денег и феодов должностей. Извините, приходится повторить системное новое и уже установленное ранее. Эти средства материального обеспечения за службу князю, становятся феодальной рентой, то есть доходом, который не требует предпринимательской деятельности и физического труда. Другая подсистема социальных отношений — господское хозяйство, история которого начинается в позднем племенном строе. В его состав входили патриархальные рабы с мягкими формами эксплуатации их труда. В раннесредневековый период господское хозяйство все более усложнялось в своей социальной и экономической структурах. В этих хозяйствах доход получался в виде натуральной, продуктовой или денежной ренты, полученной внеэкономическим принуждением.

Но рецензенты обобщают основное содержание моих работ, и рецензируемой в частности, исходя не из их содержания, а из собственных понятий. Они последовательно приписывают мне то, что я не писал. По их словам, «феодальная собственность реализует себя исключительно как через неземельные пожалования (кормления), так и через развитое вотчинное землевладение» (168). Во-первых, феоды-деньги и феоды-должности являются не «феодальной собственностью», а материальным обеспечением за службу. При исполнении должности служилые князю люди получали «корм» с материальным и денежным содержанием (его конкретное выражение указано в рецензируемой книге). Во-вторых, я пишу не о развитом вотчинном землевладении вообще, а конкретно о том, что сообщают источники: со второй половины Х в. — о сложном по структуре княжеском господском владении, а в XII в. — о сложном по структуре господском хозяйстве в соответствии с Пространной Правдой Русской и нарративными произведениями.

Рецензенты упрекнули меня в том в том, что я пишу о древнерусской правовой системе как государственной, княжеской, а не об активном участии «свободных мужей в судопроизводстве», о вопросах вне компетенции княжеского суда, в решении которых эти «мужи» участвовали, а потому создаю «искаженную картину общественной жизни».

В ответ на этот упрек должен сообщить, что я принадлежу к научной школе, которая в исторических исследованиях исходит из конкретных фактов, а не из романтических представлений. Нам известно, что Ярослав Мудрый, его сыновья Изяслав, Святослав, Всеволод, их княжие мужи, Владимир Мономах издали законодательные постановления, включенные в состав Краткой и Пространной Правды Русской. Известна сложная история текстов Устава князя Владимира о десятинах, судах и людях церковных, Устава князя Ярослава и церковных судах, уставные грамоты князей Ростислава Мстиславича, Святослава Ольговича, устав Всеволода Мстиславича, а на определенном этапе —договорные грамоты в качестве самостоятельных политических и юридических лиц —князей и Новгородской республики. Я написал о древнерусской крестьянской общине–верви как о коллективном юридическом лице, о ее определенных юридических правах и обязанностях перед княжеской властью, о ее правах внутреннего самоуправления и обычного права.

Нам известны княжие служилые люди, отроки, детские, которые участвовали в исполнении княжеских судебных решений, за что получали отчисления от судебных вир и продаж. Известны княжеские вирники, которые собирали в вервях виру, огромные суммы серебром в 40 и 80 гривен. Но у нас нет сведений, как написали рецензенты, об активном участии «свободных мужей в судопроизводстве», о вопросах вне компетенции княжеского суда, в решении которых эти «мужи» участвовали. Напротив, как рассмотрено ранее, восставшие волхвы и смерды в далеких от Киева землях искали княжеского правосудия, а не «свободных мужей». По Правде Русской известно, что, вероятно, «свободные мужи» могли быть свидетелями на княжеском суде. В ст. 15 Краткой Правды Русской указан в качестве следственного действия княжеского суда «изводъ пред 12 человѣка», но кто были эти 12 человек, участников следственного процесса — неизвестно, тогда как интерпретации множественны. Как «свободные мужи» решали вопросы вне компетенции княжеского и, шире, государственного суда хорошо по народной практике XVIII – XIX вв. — это общинный суд и обычное право, а вне их — словесные убеждения и/или физические воздействия друг на друга.

Я думал, что, хотя бы в последнем абзаце рецензии будет написано, что в рецензируемой книге впервые системно исследован процесс становления и развития Древнерусского государства IX – первой трети XIII в. в его социальных структурах и государственных институтах как закономерного следствия предшествующего этнокультурного саморазвития восточных славян как народа индоевропейского. Надеялся, что будет написано о том, что впервые этот процесс системно исследован как проявление общих закономерностей становления и развития государства у европейских народов вне зоны романо-германского этнокультурного синтеза. Думалось, что впервые монографическое изучение значения князя и княжеской власти в рецензируемой книге будет отмечено в рецензии, что князь и княжеская власть исследовались в контексте эволюции древнерусского общества и государства не только методами системно-структурного анализа, но также методами культурологи, семиотики,  исторической антропологии и так далее с привлечением всех видов критически изученных исторических источников, что позволило ввести в научный оборот много новой явной и скрытой исторической  информации.

Но эти и многое другие научные проблемы, изученные в рецензируемой книге объемом в 50 учетно-издательских печатных листов, а в авторских листах значительно больше (точно не помню), сведены в рецензии под широковещательным названием «Древняя Русь в исследовании М.Б. Свердлова» к ошибочному изложению рецензентами содержания рецензируемой книги, к крайне ограниченному «проблемному полю» — изучению категорий зависимого населения, а все эти категории сведены к утверждению рабства в Древней Руси как противопоставление подразумеваемому марксистскому или советскому «принципу поступательного развития общества и т. п.» (169).  

Судя по таким представлениям, рецензенты не знают конкретного содержания дискуссий в статьях и монографиях 1930–1980-х гг. о рабстве в древнерусский период и, кажется, не настолько начитаны в отечественной исторической литературе, чтобы судить об изменениях в ней идей об истории Древней Руси.

Должен повторить, что я не стал отвечать на опубликованную 10 лет назад рецензию С.А. Никонова и С.Б. Чебаненко, равно как и рецензию П.В. Лукина и П.С. Стефановича, опубликованную 14 лет назад, по принципиальным соображениям. Но сейчас должен был ответить, поскольку она помещена в интернете.

Уважая читателей моего «Отзыва», должен признаться, что перечитывая рецензию С.А. Никонова и С.Б. Чебаненко, все время вспоминал в связи с их текстом мудрый афоризм Козьмы Пруткова: «Если на клетке слона прочтешь надпись: “буйвол” — не верь глазам своим».

 


[1] Никонов С.А., Чебаненко С.Б. Древняя Русь в исследовании М.Б. Свердлова // Rossica antiquа, 2010, № 1. С. 144–169.

 

[2] Свердлов М.Б. Общественный строй Древней Руси в русской исторической науке XVIII–XX вв. СПб., 1996. С. 24–37.

[3] Boutruche R. Seigneurie et Féodalité: Le premier âge des liens d’homme à homme. 2-e éd. Paris, 1968 (Эта монография была опубликована в серии «Сollection historique», которая издавалась под руководством П. Лемерля); Barthélemy D. L’ordre seigneurial. XI–XII siѐcle. Paris, 1990.

[4] Свердлов М.Б. 1) Генезис и структура феодального общества Древней Руси. Л., 1983. С. 98–105; 2) Домонгольская Русь. Князь и княжеская власть на Руси VI – первой трети XIII в. СПб., 2003. С. 421–422.

[5] Свердлов М.Б. Общественный строй Древней Руси в русской исторической науке XVIII–XX вв. СПб., 1996. С. 105–112, 120–132, 287–301.

[6] См.: Ожегов С.И. Словарь русского языка; любое издание.

[7] Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / Под ред. А. Н. Насонова. М.; Л., 1950. С. 104.

[8] Свердлов М.Б. А.Е. Пресняков (1870–1929). Жизнь и творчество // Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Очерки по истории Х–ХII столетий; Лекции по русской истории. Киевская Русь / Подг. текста, статья и прим. М.Б. Свердлова.  С. 542–543.

[9] Свердлов М.Б. Генезис и структура феодального общества... С. 65–78, 106–193.

[10] Повесть временных лет / Подготовка текста, перевод, статьи и комм. Д. С. Лихачева. СПб., 1996. С. 54; далее  — ПВЛ.

 

[11] ПВЛ. С. 65.

[12] Свердлов М.Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI – первой трети XIII в.». СПб., 2003. С. 533–534; см. там же сноски на эти и другие известия Ипатьевской летописи.

[13] Там же. С. 534.

[14] Свердлов М.Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С. 207.

[15] Свердлов М.Б. Становление феодализма в славянских странах. СПб., 1997. С. 283.

[16] Свердлов М.Б. Домонгольская Русь… С. 418.

[17] Там же. С. 40–54.

[18] См.: Там же. С. 70-72.

[19] Мельникова Е.А. Свенельд // Древняя Русь в средневековом мире. Энциклопедия / Под общей редакцией Е.А. Мельниковой и В.Я. Петрухина. М., 2014. С. 721–722.

[20] ПВЛ. С. 67.

[21] См.: Свод древнейших письменных известий о славянах / Сост. Л.А. Гиндин, С.А. Иванов, Г.Г. Литаврин,. М., 1994. Т. 1:  (I–VI вв.); Свод древнейших письменных известий о славянах / Сост. С.А. Иванов, Г.Г. Литаврин, В.К. Ронин. М., 1995. Т. 2: (VII–IX вв.).

[22] См. ранее опубликованные работы: Свердлов М.Б. 1) Общественный строй славян в VI – начале VII века / Советское славяноведение. 1977. № 3. С. 46–59; 2) Становление феодализма в славянских странах. С. 16–42.

[23] Свердлов М.Б. Домонгольская Русь… С. 62–71.

[24] Гамкрелидзе Т.В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы: Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры. Тбилиси, 1984. Т. 1, 2; Encyclopedia of Indo-European Culture / Ed. J.P. Mallory and D.Q. Adams. London and Chicago, 1997; и многие другие.

[25] Encyclopedia of Indo-European Culture. Р. 345.

[26] Tac. Germ, 11, 12.

[27] Свердлов М.Б. Домонгольская Русь… С. 73–74.

[28] Свердлов М.Б. От Закона Русского к Русской Правде. М., 1988. С. 35–40.

[29] Там же. С. 188.

[30] Историографию исследований на данную тему и интерпретаций сведений о восстании волхвов см.: Свердлов М.Б. Дополнения // ПВЛ. С. 497–498.

[31] ПВЛ. С. 213.

[32] Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1987. Т. 3. С. 295.

[33] Источниковедческий анализ и историографию проблем, относящихся к исследованию реформ княгини Ольги см.: Свердлов М.Б. Домонгольская Русь… С. 182–189.

[34] Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. СПб., 1909. С. 290–291.

[35] Эта книга в немного отредактированном виде была переиздана: Свердлов М.Б. 1) Правда Русская. История текста. Великий Новгород. 2015; 2) Латиноязычные источники по истории Древней Руси IX–XIII вв. Германия; Правда Русская. История текста. Избранные статьи. СПб., 2017. С. 331–485.

[36] Свердлов М.Б. От Закона Русского к Русской Правде. С. 84–101.

[37] Свердлов М.Б. Домонгольская Русь… С. 186–196.

[38] ПВЛ. С. 37, 70, 78, 91, 127, 128.

[39] Полное собрание русских летописей. М., 1962. Т. 2: Ипатьевская летопись. Стб. 321.

[40] Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1893. Стб. 873.

[41] Словарь русского языка XI–XVII веков. М., 1978. С. 109.

[42] Грамоты Великого Новгорода и Пскова / Под ред. С.Н. Валка. М.; Л., 1949. С. 140–141; Янин В.Л.  1991. С. 135–136; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь… С. 553–554.

[43] Каштанов С.М. Актовая археография. М., 1998. С. 152.

[44] Романов Б.А. Люди и нравы Древней Руси. Историко-бытовые очерки XI–XIII вв. М.; Л., 1966. С. 44–45, 52.

[45] «Слово» Даниила Заточника по редакциям XII и XIII вв. и их переделкам / Подготовил к печати Н.Н. Зарубин. Л., 1932. С. 69, 60–61; Свердлов М.Б. 1) Генезис и структура феодального общества… С. 155–170; 2) Домонгольская Русь… С. 558–560.

[46] Свердлов М.Б. Домонгольская Русь… С. 560.

[47] Там же. С. 519–522; Свердлов М.Б. Генезис и структура феодального общества… С. 135–149.

[48] Свердлов М.Б. Домонгольская Русь… С. 520–521.

[49] Пресняков А.Е. Княжое право… С. 286–287.

680

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь