Шимов Я. Отчуждение и наблюдение. Краткий очерк общественной эволюции

 

Роберт Нисбет в книге "В поисках сообщества" (Quest for Community) пишет: "Невозможно понять феномен колоссальной концентрации политической власти в ХХ веке, которая появилась, казалось бы, столь парадоксально – сразу после предыдущих полутора столетий торжества индивидуализма в экономике и морали. Это невозможно понять, если мы не увидим тесную связь, которая на протяжении всего XIX века существовала между индивидуализмом и государственной властью, равно как между ними обоими и размыванием и уничтожением пространства объединений и сообществ, находящихся между человеком и государством"[1].


По-моему, это очень важная мысль, которую необходимо развить, опираясь на выводы того же Нисбета и других – увы, немногих – аналитиков, мысливших подобным образом. Тем более что за почти 70 лет, прошедших с момента написания Quest for Community, многое изменилось и еще больше подтвердилось. Начнем с начала – с момента примерно 250-летней давности, с американской и французской революций, в политическом отношении породивших западный мир в том виде, в каком, пройдя через ряд эволюционных превращений, он существует и сейчас.

 

1

Эти революции ознаменовали переход от Старого порядка (ancien régime) к современной нации и соответствующему типу государственности – назовем его Новым порядком. Такой переход принес ряд очень важных изменений.

 

Во-первых, начался быстрый распад старых связей – сословных, региональных, локальных, профессионально-цеховых, конфессиональных, клановых и проч., – обеспечивавших относительную устойчивость Старого порядка как иерархически организованного многообразия различных сообществ. Старый порядок был системой децентрализованной, в рамках которой такой "абсолютный" монарх, как король Франции, зачастую не мог преодолеть власть региональных парламентов (в ту эпоху – органов судебной, а не законодательной власти). А такой деспот, как османский султан, позволял каждому из миллетов (конфессиональных объединений) своей империи жить по собственным правилам – при условии своевременной уплаты налогов и исполнения ряда повинностей.

 

Человек Старого порядка был с рождения опутан великим множеством связей, избавиться от которых ему было трудно, если не невозможно. Способов вырваться за пределы своего сословия, клана, цеха, провинции и проч. почти не имелось – кроме церкви и отчасти армии, "социальных лифтов" практически не существовало. В то же время принадлежность к той или иной социальной сети (не в современном, конечно, смысле слова) могла помочь в кризисной ситуации или дать толчок карьере – но карьере "горизонтальной", т.е. в рамках самой этой сети. Сын мелкого лавочника мог стать крупным торговцем и членом городского магистрата, но почти никогда – графом или министром короля. В каком-то смысле Старый порядок был совокупностью консервативных социальных механизмов горизонтальной солидарности.     

Во-вторых, приход Нового порядка означал замену прежнего многообразия унификацией, которая стала следствием торжества доктрины "прав человека и гражданина", в основе которой лежит представление об индивиде как "мере всех вещей". Нация, в отличие от подданства прежних времен, – это объединение индивидов, обладающих стандартизированными правами (и обязанностями), в идеале регулируемыми – на практике, конечно, "есть нюансы" – всеобщим и одинаково применяемым ко всем законом. Нация по своей природе противостоит многообразию, именно поэтому инструментами ее формирования служат такие централизованные системы, как школа и армия, обеспечивающие единство культуры, жизненного опыта и представлений о себе и мире, лежащее в основе каждого национального проекта.

 

Мирослав Грох определяет нацию как "большую социальную группу, цементируемую не одним, а целой комбинацией нескольких видов объективных отношений (экономических, политических, языковых, культурных, религиозных, географических, исторических) и их субъективным отражением в коллективном сознании". В качестве одной из важнейших таких связей он называет "концепцию равенства всех членов группы, организованных в гражданское общество"[2]. Таким образом, понятие "нация" предполагает куда бóльшую степень политической абстракции, чем "дворянство", "церковь" или "третье сословие". Под эту абстракцию и подгонялось реальное многообразие.

 

2

В-третьих, при Новом порядке начался небывалый рост могущества центральной власти как единственной "рамки" либерального общества. Левиафан Гоббса становится реальностью: поскольку те самые "сообщества, находящиеся между человеком и государством", постепенно разрушаются, а строительство нации происходит за счет инструментов, которые находятся в руках центрального правительства, именно правительство превращается в главного арбитра, командира и палача. Это происходило неравномерно – скажем, в Англии, где нация изначально строилась как совокупность общин, этот процесс шел куда медленнее, чем в большинстве континентальных стран.

 

С другой стороны, там, где находившиеся в руках государства инструменты унификации по каким-то причинам были относительно слабы, дольше сохранялись традиционные сообщества, а единая нация выстраивалась с трудом. Именно это происходило в континентальных империях вроде Российской, Османской или Габсбургской – и стало основной причиной их краха. На месте рухнувших империй появляются "нормальные" национальные государства, меньшие по масштабам и более культурно однородные [или – в случае с межвоенными Румынией и Югославией – с претензиями на достижение большей национально-культурной однородности унаследованных от прежней эпохи разнородных исторических земель – прим. отв. редактора ИЭ], а потому более успешно берущие дело унификации в свои руки. Но и там в некоторых случаях элементы прежних социальных отношений какое-то время сохраняются – как, например, в межвоенной Венгрии, чью социальную структуру писатель Шандор Мараи описывал как основанную на "отношениях господин – слуга": "Крестьянская беднота, то есть почти полтора миллиона человека, осталась в рамках этой системы в положении слуг..., поскольку не владела землей и зависела от чиновника, жандарма, нотариуса, которые охраняли власть землевладельцев и управляющих, от всего венгерского официального общественного устройства..., служившего феодальной системе и защищавшего ее"[3]. Чем архаичнее была эта система, тем более быстрым и радикальным был ее крах, что и произошло в той же Венгрии в результате социальных потрясений в первые годы после Второй мировой войны: архаичную сословную систему, существовавшую при Хорти, от "модернизационной" коммунистической диктатуры Ракоши[4] отделяли буквально несколько лет.      

 

После краха Старого порядка возникает парадоксальная ситуация: граждане с их формально закрепленными правами, выпав из разорванных сетей традиционного общества, во множестве жизненных ситуаций становятся беззащитными и могут полагаться только на охранную силу государства. Именно государство постепенно берет на себя функции социальной защиты, ранее принадлежавшие традиционным институтам, от родовых кланов и цехов до церкви. Именно государство монополизирует насилие, с одной стороны, подавляя разбой на больших дорогах, а с другой – делая невозможными (вернее, заранее обреченными) крупные городские восстания и сельскую герилью. Революция становится нереальной вне институтов государства и его элиты, ее уже не совершают "внешние" по отношению к государству силы, как сплошь и рядом бывало в Средние века (взять хоть какую-нибудь Сицилийскую вечерню). Чтобы преуспеть, революционер теперь должен опираться по меньшей мере на какие-то фрагменты государственного аппарата: на сторону большевиков вечером 25 октября 1917 года перешла часть войск Петроградского гарнизона, а другая часть решила им не мешать.

Так в ХХ веке возникает общество, в котором между гражданином и государством не стоит практически ничего. Апогея это достигает при разного рода идеологических диктатурах, которые ставят ситуацию, порожденную когда-то крахом Старого порядка, с ног на голову. Французская и прочие либерально-демократические революции выдвигали лозунг освобождения индивида от пут традиционного общества, видя в нации и государстве как выразителе ее воли прежде всего инструменты реализации неотчуждаемых прав человека и гражданина. Напротив, большевизм, фашизм и нацизм говорят о приоритете коллективного начала над индивидуальным, о полном подчинении воли и интересов гражданина воле и интересам государства. Последнее олицетворяет идею совершенного общественного порядка, а значит, только в его рамках, подчинившись и растворившись в нем, может существовать индивид. Государство становится единственно возможным коллективом. Унификация достигает своего предела.

3

Демократия идет тем же путем, но по более извилистой траектории. Возникшие в ее рамках институты гражданского общества и самоуправления в ряде ситуаций стали важными механизмами, которые выполняли по отношению к Левиафану контрольные функции, а иногда и представляли определенную альтернативу и конкуренцию его могуществу. Но постепенно ситуация изменилась. Весьма живая демократия 1950-80-х годов, с массовыми партиями, мощным профсоюзным движением, политизированными субкультурами и т.д. уступает место глобализованному миру разъединенных потребителей, в котором нет места ни естественной солидарности традиционных  структур или гражданского общества, ни насильственной солидарности диктатур. Солидарность заменяется перформансом о солидарности. Такими перформансами становятся самые разные события, от парламентских или президентских выборов до благотворительных концертов и чемпионатов мира по футболу. В целом интересы государства стремительно сближаются с интересами крупного бизнеса, а набирающая темпы глобализация превращает граждан в атомизированных клиентов государственно-корпоративного Левиафана.   

Эта эволюция началась в последние два десятилетия прошлого века, когда в ходе трансформации глобального капитализма наступила эпоха, по выражению британского историка Дэвида Пристленда, "правления торговцев" (точнее было бы сказать – финансистов): “Апогеем правления торговцев стал конец 1990-х. Правительствам "третьего пути", [в частности], находившимся у власти в США при Билле Клинтоне и Британии при Тони Блэре, казалось, удалось найти равновесие между рынком и благосостоянием (welfare)... МВФ и Всемирный банк с фанатизмом проповедников распространяли "вашингтонский консенсус" на всех континентах: компактное государство, приватизация, бюджетная дисциплина и либерализация финансовых потоков”[5]. Так продолжалось до 2008 года, когда стала видна изнанка "правления торговцев", приведшего к мировому финансовому, а затем и политическому кризису.   

Казалось, начинается возвращение в политику, с одной стороны, государства, вновь, как и в 1930-е годы, оказавшегося ключевым инструментом антикризисной борьбы, а с другой – сообществ граждан, отстаивающих свои права. Однако спустя 13 лет после начала кризиса ясно, что если государство действительно вернулось (а на самом деле никуда всерьез и не уходило), то вместо граждан – за некоторыми громкими, но относительно локальными исключениями, вроде движения Black Lives Matter, – на сцену вышли атомизированные массы. В центре популистской политики, ставшей наиболее характерным явлением мировой общественной жизни 2010-х годов, лежат отношения зрителей и выступающего перед ними артиста. Самих зрителей не объединяет ничего, кроме интереса к артисту и того факта, что они купили билет на его концерт. Взлет и падение Дональда Трампа стали яркой иллюстрацией того, что "бунт против системы", если он сводится к выдвижению популистского лидера, который должен "устроить всё так, как надо", не может закончиться удачно. Прежде всего потому, что в таком виде никаким бунтом он не является. Ведь гражданин-потребитель в те минуты, когда не предается реальному выбору между той или иной моделью трусов, телефона или автомобиля, имеет возможность "выбрать" между двумя доминирующими разновидностями Левиафана, для краткости назовем их Л-1 и Л-2. Популистская политика – не более чем политика, действующая внутри системы их взаимодействия, делая вид, что отрицает ее.   

Л-1 – это Левиафан государственный, делающий упор на механизмы образования, социальной защиты, охраны и организованного насилия, которые, как уже было сказано, сформировались еще в XIX веке и с тех пор очень развились и усложнились. В политическом смысле в рамках демократии ориентации на Л-1 соответствуют либо отчетливо левые, либо, наоборот, радикально-консервативные политические силы. (Последнее можно считать еще одним доказательством того, что "право-левое" деление стремительно утрачивает свою адекватность). В рамках авторитарных систем это патерналистские диктатуры, опять-таки вне зависимости от идеологической окраски.  

Л-2 – корпоративный, с акцентом на "чистое" потребление, деловой успех и более плотное и откровенное слияние структур крупного бизнеса с государственными. В рамках демократии такой ориентации придерживаются как праволиберальные политические силы, так и трансформирорвашиеся левоцентристы вроде New Labour или СДПГ. В рамках авторитарных систем это модернизационные или олигархические режимы. Могут существовать и гибридные, и "замаскированные" варианты: скажем, российский режим Путина относится скорее к Л-2, однако, учитывая традиционное русское "государственничество", стремится вести себя так, будто он Л-1: государство приватизировано небольшой группой людей в целях получения максимальной прибыли, но эта группа делает вид, что управляет государством со всеми его социальными функциями, историческим наследием, национальной мифологией и проч. Ну а тот факт, что над Китаем, страной победившего брутального госкапитализма, по-прежнему развевается коммунистический флаг, можно считать выдающимся историческим курьезом.

4

Во всех случаях, однако, речь идет об обществах, где процесс отделения человека от тех или иных "горизонтальных" communities зашел далеко. Это происходит благодаря успешному взаимодействию (а не соперничеству, как раньше) государственных и рыночных интересов, поскольку атомизация общества выгодна и государству, и крупному бизнесу. Оба Левиафана активно взаимодействуют, возникла целая сеть институтов, обслуживающих это взаимодействие – от ведущих политических партий, которые утратили массовую членскую базу и программную отчетливость, превратившись в PR-проекты, до международных организаций, лоббистских контор, СМИ и шоу-бизнеса.

Взаимодействие Л-1 и Л-2 привело к тому, что главным правом человека стало право потребления (домен корпоративного Левиафана) и право на безопасность (домен Левиафана государственного). В обмен на потребление и безопасность индивид поступается значительной частью тех самых прав человека и гражданина, во имя которых был когда-то разрушен Старый порядок. Ключевыми словами, характеризующими общественное развитие в первые 20 лет нынешнего века, следует считать отчуждение и наблюдение.

Первое – отчуждение – происходит в результате ускорившегося разрушения остатков низовых сообществ, гражданских структур и прочих механизмов социальной солидарности. Можно лишь с грустной улыбкой вспомнить наивные надежды 15-20-летней давности на то, что новейшие интернет-феномены, прежде всего социальные сети, принесут торжество солидарности нового типа и станут прочными сообществами, новыми структурами гражданского общества, способными поставить под вопрос всемогущество Л-1 и Л-2. В действительности они оказались не приспособлены к выполнению этой функции, разве что строго технически – "сегодня в 7 вечера собираемся там-то". В условиях упадка культуры "горизонтального" взаимодействия – некоторые впечатляющие успехи вроде сетевой кампании Обамы в 2008 году не меняют общей картины – альтернативой государственному давлению там и тогда, где и когда оно становится нестерпимым, выступает слабо организованный бунт. Он не порождает, в отличие, скажем, от восточноевропейских революций 1989 года, прочных альтернативных гражданских структур, способных перехватить власть. В этом смысле украинские активисты Майдана, французские "желтые жилеты" и египетские протестующие с площади Тахрир стоят в одном печальном ряду. В лучшем случае такой бунт заканчивается передачей власти другой – а иногда и слегка замаскированной той же самой – фракции прежней элиты. В худшем – бунт подавляют, или же он сходит на нет, или наступает бессмысленный хаос. "Улица корчится, безъязыкая", ибо язык ей вырвала прекрасно взаимодействующая парочка Левиафанов.

Второе – наблюдение – усиливается, поскольку, с одной стороны, в силу всего вышеперечисленного слабеют механизмы контроля за деятельностью государства, а слежка является частью этой деятельности с древнейших времен. С другой стороны, этому способствует распространившийся культ безопасности, являющийся производным возросшей роли потребления: успешно потреблять способен только человек, безопасность которого обеспечена. Нынешняя пандемия Covid-19 дала толчок тому и другому: угроза заражения и карантинные меры усиливают взаимное отчуждение, и они же являются удобным предлогом для более пристального наблюдения за людьми со стороны государственной власти. Естественно, масштабы и отчуждения, и наблюдения отличаются от страны к стране и неодинаковы в демократиях и авторитарных режимах – обитатель Нью-Йорка по-прежнему куда свободнее и в частной, и в общественной жизни, чем житель Синьцзяна. Но зоны манипуляции, наблюдения и контроля за гражданами, в том числе и благодаря новым технологиям, стремительно расширяются и там, где отказ от наследия революций, заложивших основы Нового порядка, еще не кажется окончательным.    

Откровенно говоря, никакого оптимистичного заключения из этих рассуждений не вытанцовывается. Вполне вероятно, что мы находимся на исходе какого-то очень крупного исторического этапа, начавшегося около 250 лет назад крушением Старого порядка и возникновением Нового, либерально-демократического. Если это так, то трудно сказать, чтó может прийти ему на смену – или же произойдет некая его очередная эволюция. Понятно, движение в каком направлении могло бы оживить и придать несколько больше смысла общественной жизни западного (в широком понимании этого слова) мира: больше самоуправления, больше разнообразия, меньше государства, погони за ростом экономики и потребления любой ценой, меньше отчуждения и наблюдения. Не совсем понятно, как этого добиться и каких потрясений будет стоить понимание того, что мы зашли куда-то не туда. Возможно, после какого-то периода безвременья вновь настанет время революций.       

        

     

 

[1] Robert A. Nisbet. Community and Power (formerly The Quest for Community). NY, 1962. P. 77.

[2] Грох М. От национальных движений к сформировавшейся нации. В сб.: Нации и национализм. М.: Праксис, 2002. С. 122. 

[3] Márai, S. Chtěl jsem mlčet. Praha, 2019. S. 67 – 68.

[4] Миклош Хорти (1868 – 1957) – адмирал австро-венгерского флота, в 1920 – 1944 – регент Венгерского королевства; Матьяш Ракоши (1892 – 1971) – венгерский коммунистический политик, в 1945 – 1956 – лидер компартии Венгрии, с 1947 – фактический диктатор страны. 

[5] Priestland, D. Merchant, Soldier, Sage. A New History of Power. L., 2013. P. 207.

 

 

Аннотация. Статья посвящена проблемам общественной эволюции в Новое время. В основе лежит предлагаемая автором гипотеза о том, что исторический период, началом которого послужили либерально-демократические революции конца XVIII – XIX вв., характеризуется крахом традиционных сообществ и "горизонтальной" солидарности, которую заменяют взаимоотношения граждан и непрерывно усиливающегося государства. Это приводит к атомизации общества, которая на рубеже ХХ – XXI вв. достигает своего апогея, что ведет к нынешнему кризису демократии и глобального капитализма. Ключевыми понятиями современной эпохи являются отчуждение (граждан друг от друга) и наблюдение (сложившегося альянса государственных и корпоративных структур за гражданами). Это неустойчивая ситуация, которая вероятнее всего обернется в ближайшие годы и десятилетия общественной нестабильностью и революционным подъемом в самых разных странах.

 

Annotation. The main point of the article is that one of important social trends during the modern historical period which has been started by the democratic revolutions of the 18th and 19th centuries in Europe and North America is decline of traditional communities and “horizontal” social solidarity. Society of communities has been destroyed and substituted by a society where nothing stands between a “solitary” citizen and an almighty state which cooperates successfully with big business structures. Alienation (between the individuals) and surveillance (of individuals by the state and big business) are becoming the main traits of today’s society. It is an unstable situation which would possibly lead to a period of turmoil and revolutionary upheaval in different countries.           

 

Ключевые слова: отчуждение, наблюдение, сообщество, Левиафан, демократия, капитализм, популизм.

 

Keywords: alienation, surveillance, community, Leviathan, democracy, capitalism, populism.

 

Об авторе. Ярослав Шимов (р. 1973) – чешско-белорусский историк и журналист, выпускник Московского университета, кандидат исторических наук. Специалист по истории стран Центральной и Восточной Европы. Автор книг "Перекресток. Центральная Европа на рубеже тысячелетий" (2002), "Австро-Венгерская империя" (2003, 2-е изд. 2014), "Корни и корона. Австро-Венгрия: судьба империи" (2011, несколько изданий – в соавторстве с А. Шарым), "Меч Христов. Карл I Анжуйский и становление Запада" (2015). Автор ряда статей по истории империи Габсбургов, публиковался в научных изданиях и СМИ Австрии, Беларуси, России, Словакии, Украины, Чехии. Живет и работает в Праге.

 

Jaroslav Šimov (*1973) is a Czech historian and journalist of Belarusian origin, graduate of Moscow State University. His speciality is modern and contemporary history of Central and Eastern Europe. He is the author of books “Crossroads. Central Europe at the Turn of the Century” (2002), “Austro-Hungarian Empire” (2003, 2014 – 2nd edition), “The Roots and the Crown. Austria-Hungary: the Fate of an Empire” (2011, co-author with Andrey Shary), “The Sword of Christ. Charles I of Anjou and the Formation of the West” (2015). Mr. Šimov published his articles and essays in different scientific periodicals and media in Austria, Belarus, Czech Republic, Russia, Slovakia and Ukraine. He lives in Prague, Czech Republic.

419

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь