Сенка Анастасова: «Практики предчувствующей памяти могут стать мощным оружием в борьбе с современным капитализмом»

 

Рубрика: Проблемы национальной памяти.

 

Ландшафты памяти в (пост)Югославии.

Редакторы раздела - Милица Попович (Центр международных исследований Института политологии (Париж) и Университет Любляны) и Наталия Майсова (Университет Любляны).

Государство Югославия существовало дважды - как монархия и как социалистическая республика. В регионе переплелись различные исторические и религиозные традиции и государственные режимы – это породило множество несходных политических образований и, соответственно, множество политических и национальных/этнических идентичностей. В период социализма в Югославии была осуществлена радикальная модернизация, приведшая к беспрецедентному развитию страны. Распад социалистической республик, начался в ходе кризиса 1980-х и продолжился во время войн 1990-х. В январе 1992 Социалистическая Федеративная Республика Югославия прекратила существовать. Гибель югославского государства не означает, что югославская идея или югославская память окончательно исчезли. В эпоху, отмеченную «политическим злоупотреблением властью и в величайшей степени несправедливыми процессами приватизации» (Dolenec 2013: 7), каждое из семи государственных образований (Босния и Герцеговина, Северная Македония, Сербия, Словения, Хорватия, Черногория и Косово[1], возникших на обломках Югославии, обнаруживает особый ландшафт памяти, изобилующий внутренними сражениями, в ходе которых позиции сторон иногда сближаются, а иногда расходятся, в результате чего формируется сложная сеть внутри-югославской памяти. 

Согласно наблюдению Кэтрин Бэйкер о том, что «национализм был инструментом, а не причиной» (Baker 2015: 129), (пост)югославская память продолжает вести диалог, преодолевая границы (пост)югославских государств. Хотя в этой серии интервью авторы исходят из перспективы отдельных республик, это ни в коем случае не означает нашего согласия с тем, что (пост)югославская память больше не работает в качестве одного из «узлов памяти» (nœuds de mémoire, Rothberg 2009) и не производит новые солидарности, а также новые возможности для мысли и действия.

Перед вами очередное интервью с ведущими исследователями памяти, в каждом из которых обсуждается политика памяти в одной из (пост)югославских республик. По мере подготовки они будут публиковаться на сайте журнала «Историческая экспертиза». В печатной версии журнала они будут собраны вместе в качестве отдельного раздела, что позволит представить всеобъемлющий обзор современного состояния ландшафтов (пост)югославской памяти.

М.П. и Н.М.

 

  1. Северная Македония

 

Интервью с доктором Сенкой Анастасовой, профессором философии, приглашенным научным сотрудником Исследовательской группы имени Беатрис Байн Департамента гендерных и женских исследований Калифорнийского университета в Беркли.

Вопросы, резюме и введение Милицы Попович

Вена – Сан-Франциско. 29.12.2020

 

Abstract: Having faced a veto by Bulgaria in its EU accession process for the third time, North Macedonia finds itself at the crossroads of various power interplays that are strongly embedded in memory politics. University Professor Dr. Senka Anastasova theorizes relations between history, historiography and narrative identities, and their ramifications in the context of memory politics. Specifically, she analyzes the memoryscape of North Macedonia, contextualizing the external pressures to North Macedonia’s EU accession process, implemented by EU member states Greece and Bulgaria. Reflecting on the importance of the socialist Yugoslav heritage of gender politics and Yugonostalgia, Anastasova outlines the numerous memory strategies used by the Macedonian political elites. In doing so, she accounts for the convergences and divergences between the two largest (Macedonian and Albanian) communities of North Macedonia. Her analysis of the project Skopje 2014, just one of the revisionist projects of the political elites, gives us an insight into the complicated memory struggles within and outside of North Macedonia.

Key words: memory politics, political philosophy, imagology, Yugonostalgia, socialist feminization of labor, popular culture, art

Резюме: В очередной раз столкнувшись с вето, наложенным, на этот раз Болгарией, на вступление в ЕС, Северная Македония ощущает себя местом столкновения различных внешних и внутренних политических сил, обусловленных различными политиками памяти. Профессор Сенка Анастасова размышляет об отношениях между историей, историографией и, используя ее термин, нарративными идентичности и том как они преломляются в политике памяти. Особое внимание она уделяет ландшафту памяти Северной Македонии в контексте давления, которое в процессе вступления этой страны в Европейский союз  оказывают члены ЕС Греция и Болгария.  Отмечая важное место Югоностальгии, а также наследия гендерной политики периода социалистической Югославии, Анастасова демонстрирует разнообразные стратегии политики памяти, используемые местными политическими элитами, и показывает, как они влияют на сближение и разделение двух крупнейших общин страны – македонской и албанской. Ее анализ проекта Скопье 2014, который является одним из показательных ревизионистских проектов, осуществляемых политическими элитами, дает нам представление о напряженной войне памяти, которая ведется внутри и извне Северной Македонии.

Ключевые слова: политика памяти, политическая философия, имагология (изучение образа «другого»), Югоностальгия, социалистическая феминизация труда, популярная культура, искусство.        

Введение Северная Македония самым непосредственным образом страдает от политики памяти и уже долгое время борется за признание своей идентичности. Несмотря на то, что страна является кандидатом на вступление в ЕС с 2005, она не раз встречалась с препятствиями на этом пути, порожденными спорами по поводу идентичности и исторического прошлого. В 2008 Греция наложила вето на заявку Македонии о вступлении в НАТО и в 2009 заблокировала начало переговоров о вступлении в ЕС, апеллируя в обоих случаях к названию страны, которое сходно с названием одной из греческих провинций. В 2018 правительство Зорана Заева урегулировало этот спор. Страна, которая прежде официально именовалась Бывшая югославская республика Македония, была переименована в Северную Македонию, а главный аэропорт страны утратил имя Александра Великого и вернул давнее наименование Международный аэропорт Скопье.

 

Однако на этом борьба Македонии за международное признание своей идентичности не закончилась. Совсем недавно в ноябре 2020 Болгария заблокировала процесс вхождения Северной Македонии в ЕС на том основании, что не признает существования македонского этноса и языка (Crowther 2017). Министр иностранных дел Болгарии Екатерина Захарьева заявила, что к этому вопросу можно будет вернуться только после того, как две стороны «проведут дискуссии по поводу истории и языка»[2]. В Болгарии принято считать, что Македония – это не более чем изобретение социалистического режима Югославии, которое подпитывает националистическую ревизию истории со стороны постсоциалистических македонских режимов. Так премьер-министр Болгарии Бойко Борисов недавно заявил, что необходимо отметить 150-ю годовщину революционера Георгия (Гоце) Делчева[3], который, по мнению премьера, является «общим героем» Болгарии и Северной Македонии (N.A. 2021).

На Балканах этно-национальные идентичности в том смысле, в котором они понимаются в современном научном и публичном дискурсе, стали внедряться в массовое сознание только в начале двадцатого века. Скорее этнические наименования соседствовали с религиозными, классовыми, сословными и профессиональными идентичностями (Detrez 2015). Территория нынешней Северной Македонии до 1913 входила в состав Османской империи. Здесь в непрерывно изменяющейся пропорции сосуществовали общины греков, болгар и македонцев, к которым прилагались разные этнонимы, в большей мере основанные на религиозной принадлежности. Поэтому попытки создать образы стабильных на протяжении веков этно-национальных идентичностей вступают в противоречие с историческими обстоятельствами. Единственно для чего они пригодны – для современных упражнений в нациестроительстве.

Территория нынешней Северной Македонии была аннексирована Королевством сербов, хорватов и словенцев в 1919. В 1945 Македония была провозглашена одной из шести республик социалистической Югославии. В 1991 в результате развала Югославии Македония стала независимой. 

Битвы памяти и идентичности между македонским, греческим и болгарским дискурсами охватывают период до шестого века включительно, когда славянские племена проникли в эту часть Византийской империи (Eminoglu and Emir 2020: 211).  Политические элиты, которые ведут битвы памяти с целью повлиять на представления граждан современной Македонии, не в состоянии принять множественность изменчивых идентичностей, исторически присущих региону.  

По итогам породившего множество экономических проблем переходного периода 1990-х Македония в 2001 столкнулась с этническим конфликтом. После шести месяцев противостояния он закончился подписанием Охридского рамочного соглашения, по которому права албанского меньшинства были расширены. Это привело к усилению этно-клиентелистских тенденций в македонской политике (Piacentini 2019: 274). В результате в 2006 к власти надолго пришла Внутренняя македонская революционная организация — Демократическая партия за македонское национальное единство, националистическая партия с элементами христианской демократии, входящая в Европейскую народную партию (Crowther 2017).

«Социалистическое наследие усиленно выдавливалось из публичного пространства, прежние нарративы общей антифашистской борьбы были оттеснены на второй план и пересмотрены»  (Spaskovska 2014). Правительство бывшего премьер-министра Николы Груевского приняло Закон о люстрациях, согласно которому «социалистический период» был расширен до 2006. Закон обязывает «священников, журналистов, членов неправительственных организаций, адвокатов, ученых» уведомлять о возможном сотрудничестве с секретными службами (Piacentini 2019). Дистанцирование от прошлого социалистической Югославии сопровождалось усилиями по консолидации македонской идентичности. Одним из правительственных мероприятий, задуманных с этой целью, стал проект архитектурной и пространственной перестройки столицы страны – Скопье.

В 2010 правительство Груевского в целях переучреждения македонской национальной идентичности инициировало проект Скопье 2014 по полной перестройке столицы со всеми признаками мегаломании. На центральной площади Скопье была сооружена гигантская (22 метра высотой) статуя Александра Великого. План включал строительство новых сооружений: филармонии, национального театра, трех правительственных зданий, бизнес центра, церкви, трех музеев, двух гостиниц, триумфальной арки, двух мостов и более двадцати бронзовых и мраморных скульптур исторических деятелей (Graan 2013). Все это было спроектировано в стилях барокко и неоклассики ради того, чтобы затмить социалистическое наследие и архитектуру эпохи османского владычества. Целью было сотворить «европейскую» столицу путем придания ей «античного» и исключительно моноэтничного облика (Graan 2013: 169-170). Эта попытка переизобрести культурное наследие и переучредить национальную идентичность (Janev 2016) преследовала цели де-османизации и де-югославизации прошлого, а также усиления македонского моноэтничного нарратива, восходящего к незапамятным временам. Проект вызвал многочисленные протесты общественности, архитектурных и научных кругов и простых граждан. С другой стороны, значительная албанская община также консолидировалась в националистическом порыве и в результате в одном из районов Скопье в 2007 был установлен памятник албанскому национальному герою Скандербегу.  Антинационалистические чувства населения с особой силой проявились в ходе антиправительственных протестов 2016, когда памятники и фасады зданий, воздвигнутых в рамках проекта Скопье 2014, были измазаны краской (Janev 2017: 165).

Вскоре после того, как проект Скопье 2014 изменил имидж столицы и ее нарратив памяти, последовал политический кризис, включая скандал с прослушкой телефонов, который сильно скомпрометировал правительство Груевского. Кульминацией протестов стала так называемая Красочная революция 2016. Переговоры политических сил привели к выборам 2016, приведших к формированию нового коалиционного правительства Социал-демократической партии Македонии и Демократического союза за интеграцию во главе с премьер-министром Зораном Заевым. Его усилия, позволили разрешить конфликт с Грецией по поводу наименования страны. Но тут Болгария вновь поставила процесс интеграции Северной Македонии в ЕС под угрозу.  Начиная с 2018 правительство демонтировало памятники, установленные в рамках проекта Скопье 2014, что явилось новым поворотом политики памяти в стране.  Поскольку Болгария зашла столь далеко, что требует изменить македонские учебники истории, то политика памяти до сих пор является повседневной реальностью Северной Македонии.   

В своем интервью профессор Сенка Анастасова предлагает философское видение происхождения и последствий проблем, обозначенных выше. Она является профессором философии и эстетики в Университете Св. Кирилла и Мефодия и исследует философские проблемы феминизма. Анастасова  -  один из редакторов Международного журнала философии феминизма «Ипатия» (Hypatia) и автор книг «Наративни идентитети: Криста Волф и Дубравка Угрешиќ» (Нарративные идентичности и политические концепции: Криста Вольф и Дубравка Угрешич). Темплум, Скопје, 2007 и «Современа популарна култура: теорија, културни студии, женска популарна култура» (Теория популярной культуры:  теория, исследования культуры, женская популярная культура). Центрифуга, Скопје, 2012. Она руководила многими исследовательскими проектами, относящимися к политическим наукам, проблемам женского труда, марксистским подходам к феминизму, постколониальной критике и феминистской политической теории. Основала и возглавляет Феминистский исследовательский центр в Скопье, в котором ведется работа над концепциями демократии, популизма, социализма, сопротивления, субкультур, исследований культуры, современной экономики, заботы о женщинах, интерсекционального феминизма (изучение проблем политического и социального угнетения женщин не только по гендерному принципу, но и по признакам нации, расы, религии и т.д.). Анастасова была приглашенным сотрудником Департамента политических, гуманитарных наук и искусствоведения в Университете Аристотеля (Фессалоники, Греция). Она читала лекции в университетах, музеях и культурных центрах по всему миру: в Варшаве, Праге, Белграде, Берлине, Сиднее, Гааге, Амстердаме, Женеве, Севилье, Хельсинки, Монсе, Атланте, Париже. С 2019 Анастасова занимает должность делегированного исследователя социальных проблем здоровья в Национальном институте здоровья (Бетесда, Мэриленд, США). Сейчас она пишет новую теоретическую книгу в Калифорнийском университете в Беркли.

 

Посвящаю это интервью моей тетушке Ники из Загреба. Я не видела ее уже более 10 лет.

В эпоху социалистической Югославии я приезжала к ней в гости на ночном поезде Скопье–Белград–Загреб.

Она активно присутствует в социальных сетях и будет счастлива читать это.

Сенка Анастасова

 

  1. В числе ваших научных интересов находятся нарративные идентичности и отношения между нарративами и историей. Ваша книга «Нарративные идентичности и политические концепции: Криста Вольф и Дубравка Угрешич» (2007) посвящена отношениям между текстом и культурой. Вы рассматриваете каким образом индивидуальные и коллективные идентичности представлены в публичном дискурсе и эстетических практиках и, в более широком смысле, их взаимодействие с историей и политикой памяти. Как господствующие нарративы, производимые политическими элитами Северной Македонии, влияют на политику национального строительства, в том числе на недавнее изменение официального названия страны?

 

Я родилась и выросла в СФРЮ. Ребенком, до тех пор пока в 1990 не началась война, я жила между Скопье, Загребом и Любляной. После распада Югославии все изменилось. Длительное время я не могла навещать своих родственников, проживающих в Загребе. Позже я в своих исследованиях сосредоточилась на этом историческом периоде и занялась разработкой теоретических понятий, преследуя цель понять, почему вымер этот мамонт. Я рассматриваю дискуссии по поводу исторической методологии как эпистемологическую критику, как «эпистемо-критический пролог» по выработке теоретических понятий, способных дать нам нечто большее, чем просто новое прочтение прошлого с точки зрения исторической науки. В данном случае мой дискурс основан не на диахронии, а на синхронном аспекте осмысления прошлого. Когда вы рассуждаете о нарративах, идентичности и истории, то основываетесь на диалектическом методе Гегеля, согласно которому настоящее и прошлое находятся в диалектических отношениях, когда они постоянно взаимно влияют и формируют друг друга. Понятие «история» означает событие, которое реально произошло, и историография (récit historique) является текстом, в котором эта реальность материализована. История является двусмысленным понятием, в котором соединены объективная и субъективная стороны повествования, и одновременно обозначает как  historia rerum gestarum (история, как наука) and res gestae (история в смысле совокупности событий прошлого), это значит, что историческое повествование о событиях возникает уже в тот момент, когда эти события происходят.

 

Понятие «нарративной идентичности» подразумевает философское осмысление нациестроительства через нарратив, память и язык, которое начинается с теории и потом продолжается на практике. Я разработала эту концепцию в книге «Нарративные идентичности»,  в которой рассматриваю понятие нации с «авторской»  (auctorial) позиции повествования. При этом рассказчик помещается в историю, которая понимается как явление не только «объективного», но и одновременно «личного» характера. Различие между этими сторонами истории объясняется спецификой пересказывания прошлого, присущего памяти.  Каждая нация является конструктом истории. Каждая нация имеет возможность растянуть общепринятое понятие нации и ее определение. Расширение практик памяти нации зависит от того, что понимается под исторической травмой, культурной политикой и культурными нормами. Кто-то представляет смысл истории через то, как она выражается средствами языка. Жак Деррида доказывает, что полнота смысла возникает из способности языка различать значения и бесконечно откладывать на будущее исчерпывающее определение этих значений. Для выражения этой двойственности Деррида  изобрел неологизм différance, чтобы выразить природу языка как системы различений  (difference) и бесконечной отсрочки (deferral) полного понимания явлений реальности. Понимая это, мы сможем понять память культурной традиции в жестком контексте месторасположения (geolocation) артефактов, материализованных в дискурсе и практике, из которых возникает сюжет «пьесы» для каждой нации, который потом реализуется на практике. Следовательно, рассказы о памяти нации дают понимание о том объяснительном потенциале, который заложен в той или иной политике памяти. Это своеобразный механизм амортизации жесткого отрицания нарративов памяти со стороны истории и встраивания их в историографию.

 

В македонском контексте это был процесс идеологической трансформации и отказа от социалистического понятия «юг», которое обозначало сущностное единство народов Югославии, несмотря на различия в культуре историческом опыте, и движения в направлении современного контекста памяти. Если, согласно Бенедикту Андерсону, каждая нация является воображаемым сообществом, то чувство национальной идентичности доступно каждому. Парадоксальным образом, пишет Андерсон, национальная идентичность задумывалась как глубокое чувство «горизонтального» братства всех членов нации (Anderson 1983). Элиты, формирующие нацию, обязаны постоянно утверждать, что их нация – это не конструкт, а, напротив, выражение уже существующего единства ее граждан. Строительство нации происходит с помощью практик общей коллективной памяти, которая создает идеологическую основу национального единства. Память учреждает демократию не только когда создает новую нацию, но и когда разрушает старую, воспринимаемую в качестве «тюрьмы народов». Вальтер Бенжамин в «Тезисах о философии истории» утверждает, что будущее никогда не задумывается в качестве цели истории, достижение которой приводит к исполнению обещаний (Benjamin 1999). Он не согласен с идеей беспамятного субъекта, воплощающего будущее, то есть с полным противопоставлением прошлого будущему, с приостановкой прошлого, чтобы сохранить его обещания и возможности. Необходима тщательная проработка сущностной связи между двумя подходами: тем, который отказывается понимать будущее как цель истории и тем, который «спасает» память и обещания, унаследованные из прошлого. Политическое господство приводит к производству националистических реакций, которые откровенно демонстрируются авторитарными режимами. В этом смысле данная теория позволяет считать, что «имя» не тождественно «идентичности», что значение не ограничено знаком, значение невозможно сковать цепями языка.              

 

Республика Македония провозгласила независимость от Югославии 8 сентября 1991. В 1993 страна по предписанию ООН была названа Бывшей югославской республикой Македонией по причине возражений Греции, которые были сняты только в 2019. В политическом дискурсе название Бывшая югославская республика Македония рассматривалось как временное, имевшее целью нормализовать отношения с Грецией и создать условия для переговоров по поводу названия под наблюдением ООН. В принятом в то время названии была отсылка к югославскому прошлому, как исходной точке (все еще) бесконечного процесса движения в сторону ЕС. Вдохновляющий поначалу процесс европейской интеграции обернулся страшной сказкой о бессмысленной агонии страны, которая в числе первых пост-югославских стран (2001) была приглашена подписать Соглашение о стабилизации и ассоциации с ЕС. В настоящий момент страна затерялась в «приемной» ЕС среди Сербии, Албании и Боснии и Герцеговины.  Страна изменила название на Северную Македонию в соответствии с соглашением, заключенным на озере Преспа в июне 2018. После его ратификации парламентами Греции и Македонии в конце 2018 оно вступил в силу в феврале 2019. Греческий парламент не только ратифицировал договор с Македонией по поводу переименования, но и протокол об ее вступлении в НАТО. Официально наша страна называется Северной Македонией с 12 февраля 2019. Изменение названия было условием запуска процесса вступления в ЕС.

 

Я говорю с точки зрения политического философа, поскольку не являюсь историком. Под термином «политический» я понимаю постоянные взаимодействия между философскими понятиями и политическими событиями, которые время от времени нуждаются в подрывных концептуальных изобретениях, способных влиять на современные процессы политического урегулирования. Перемена названия с Македонии на Северную Македония явилась хирургическим актом, который показывает, что процесс идентификации зависит от исключения различий из практики и, к сожалению, от иерархической оппозиции при принятии решений. Изменение названия принятое политическими элитами стало успешным для македонцев завершением мучительного диспута с Грецией по этому вопросу. Но вместе с тем у многих македонцев такое переименование вызвало неприятные чувства (Ngai 2007). Они особенно усилились в связи с блокадой вступления нашей страны ЕС, предпринятой Болгарией в конце 2020. Это случилось после долгих лет пребывания в «подвешенном» состоянии у входа в ЕС. Поскольку существуют условия для «вычисления» сколь вероятны те или иные исторические возможности, я рассматриваю интерпретации политики памяти как прямую задачу политической философии. Она не совпадает с политической теорией и политическим комментированием, но является способом соотнесения интерпретаций, предлагаемых властью, с интерпретациями других общественных сил. Македонский случай показывает, что изменение названия страны случилось только ради практики предвосхищения, имеющей целью вступление в ЕС. Это значит, что данное решение не может рассматриваться вне политического контекста драмы настоящего.       

 

  1. Каким образом политика памяти Северной Македонии обусловлена ее периферийным положением, а также политикой памяти ЕС? Как вы оцениваете вето на вступление вашей страны в ЕС, наложенное Болгарией?

 

В македонском контексте политический дискурс ревизионизма реализуется с помощью переходных практик, направленных на вхождение в ЕС, действие которых можно сравнить с палимпсестом. Эти практики демонстрируют те же неявные процессы обращения с наследием прошлого, которые присущи Греции, Болгарии, Албании, Сербии и другим странам, относящимся к дикой «серой зоне» глобального капитализма. Здесь существуют напряженные отношения между памятью как различающей силой и памятью, как сущностью обладающей не только способностью к интеграции, но и предвосхищению будущего. Греческое вето на название «Македония» длилось много лет. В октябре 2019 Франция наложила вето на вступление Северной Македонии в ЕС, поскольку, по мнению Франсуа Макрона, сейчас не время для расширения Евросоюза. В ноябре 2020 Болгария заблокировала процесс переговоров по интеграции Македонии в ЕС, поставив под вопрос  македонскую нацию,  ее идентичность, язык и историю. Болгария потребовала обсуждения этих вопросов, как условия для возобновления процесса интеграции. 

 

ЕС имеет возможность «исключить» вопросы двухсторонних отношений соседних стран из своей повестки, указав, что эти вопросы можно будет обсудить в будущем, и продолжить процесс приема Северной Македонии в свою организацию. Вопреки этому, я вижу, что в данный момент ЕС молча демонстрирует нам свою силу. Создается впечатление, что мы находимся на открытом показе порнофильма. Они требуют патетических речей или Македония должна просить пощады? Или их цели принудить нацию к самоликвидации, чтобы потом пригласить на ужин? Нет, спасибо. Я рассматриваю подобный процесс «европеизации» как демонстрацию силы по отношению к «поколению переходного состояния». Болгарии с ее пустой риторикой позволено поразвлечься таким весьма непристойным образом. 

 

Ваш вопрос требует обстоятельного ответа по поводу темной периферии Европы 21 века. Политика культурной памяти периферии оказалась способной преобразовать Европу изнутри. Согласно демократической перспективе культурные различия, которыми обладают малые страны, должны иметь право на существование в Европе. С левого фланга открывается другой взгляд на новую периферию стран Юго-Восточной Европы и других «переходных» государств. Один из вопросов, который меня особенно волнует: можно ли говорить о практиках глобальной памяти, пока мы осведомлены о том, что пост-колониализм еще не стал только прошлым? Мария Тодорова в книге «Воображение Балкан» (Imagining the Balkans) рассуждает об имагологии, дисциплине изучающей образы и память о «Другом». Вето, наложенные Францией и Болгарией, не просто являются свидетельством господства и силы Европейского союза. В понятиях символических условностей и семантики политического дискурса под этими решениями подразумевается, что Македония «не готова», как прямо заявила министр иностранных дел Болгарии Екатерина Захарьева. В контексте практик памяти сам процесс «европеизации» подразумевает существенное отличие от европейской «семьи народов». ЕС должен найти более прагматические способы интеграции «остатков» юго-восточной Европы с ее периферийными памятями и периферийным положением этих памятей: места, где прошлое находится в настоящем, пространства, где прошлый опыт и еще-не-наступившее и еще-не-испытанное будущее вступают во взаимодействие друг с другом. Бесконечное подвешенное состояние Македонии, хуже чем ее «колонизация».  Когда ЕС смотрит на некоторые части Европы «балканизированным» взглядом создается впечатление, что они населены нижестоящими существами и, что, следовательно, не все европейцы равны, одни более европейцы, в сравнении с другими. Эдвард Саид говорит, что быть колонизированным это значит быть сильно ниже во многих отношениях во времени и в пространстве.     

 

С помощью болгарского вето Европа говорит без слов о своем господстве. Это господство проявляется даже в требованиях сменить церковный календарь с юлианского на григорианский, как это сделали Греция, Румыния и Болгария. Для большинства македонских православных этот вопрос остается весьма чувствительным. Все это происходит в контексте стратегий демократизации с намерением создать однородных «европейских» граждан. В память закладывается запрос на унификацию. Другими словами унификация влияет на производство памяти на разных уровнях и глобальная арена в этом смысле не является единственной. С помощью риторики болгарского вето ЕС настаивает на формировании и преобразовании всех местных национальных памятей в соответствии с вызовами однородного «европейского» гражданина и колонизации культур памяти и политик памяти. Что следует делать в этой ситуации? Является ли официальным требованием ЕС, чтобы все различия (язык, культура, история, нация) будущих членов ЕС были «унифицированными»? Если это так, то Македония должна перестать слушать европейскую сказку и пытаться найти другие альтернативные пути развития.      

 

  1. Какие мифы основания играют основную роль в господствующих нарративах памяти Северной Македонии? Подхватываются ли эти мифологии популярной культурой и каким образом они воплощаются? Установка памятников в рамках проекта Скопье 2014 может рассматриваться как главный пример конструирования наследия в Северной Македонии. Чтобы вы могли сказать по этому поводу?

 

Переход, который пережили бывшие республики Югославии, осуществлялся на основе идеологических парадигм и политических практик, которые в случае Македонии привели к созданию серых зон капиталистической экономики и этнонационализма, включая патриархальные практики, ксенофобию, национализм и традиционализм. Господствующие нарративы воссозданного исторического наследия были особенно заметны в 2006-2016, когда премьер-министр Никола Груевский установил авторитарный режим, в рамках которого поощрялись оголтелый ревизионизм и антикоммунистические интерпретации прошлого, переписывание истории вплоть до древнейших времен.   

 

Ревизия истории, предпринятая правительством Груевского стартовала с признания античности в качестве исходной точки нашего культурного наследия. Из-за этого обострился и вышел на дипломатический уровень конфликт с Грецией. Проект Скопье 2014, приведший к массовому строительству памятников, административных зданий, исторических музеев, придал столице страны сходство с Диснейлэндом.  Это был, согласно терминологии Бодрияра (Baudrillard 1981), поп-проект по созданию симуляционной гиперреальности, которая должна была стимулировать построение македонского национализма. Происходила семантическая «диснеефикация» Скопье, в котором до этого преобладала архитектура брутального модерна (вроде здания Главпочтамта, архитектора Янко Константинова), созданного за годы  коммунистического периода. Диснейленд здесь представлен как воображаемый, чтобы заставить нас поверить, что все остальное реально, тогда как весь Лос-Анджелес и Америка, которые его окружают, больше не реальны, но принадлежат к гиперреальному порядку и порядку симуляции, ассоциированному в нашем случае с античной Македонией. Благодаря ассоциациям с античным Македонским царством Скопье 2014 стал проектом пустых значений и пустых идентификаций в полном соответствии с теорией шизоанализа Жиля Делеза и Феликса Гваттари, которая вносит поправки в концепцию Фрейда по поводу либидо, основанного на травме времен античности. Реализация проекта Скопье 2014 никак не цивилизовала травматический опыт, напротив только привела к искажению представлений об античности. Согласно прочтению Фрейда, предпринятому Делезом и Гваттари, то, что раньше репрессировалось сознанием, сейчас выступает наружу в виде массовой визуализации (Deleuze and Guattari, 1994). Согласно терминологии Фрейда это происходит там, где имеет место деятельность бессознательного, где производится идеология  и где регулирование экономики сексуальных влечений сказывается на людях в виде тенденций фашистского характера. Этот запретительный набор практик травматической памяти действует на воображаемом и символическом уровнях. Славой Жижек установил это в своих размышлениях об идеологической гегемонии: это не случай особого содержания прямо ощущающего свою пустоту, а, скорее, сама форма идеологической универсальности, которая свидетельствует о борьбе между (по крайней мере) двумя частными содержаниями: «популярным» содержанием, выражающим тайные стремления угнетаемого большинства, и конкретным содержанием, выражающим силы господства (Žižek 1989). Все формы фашистского, империалистического и диктаторского мистицизма могут быть выведены из искажающей перспективы, порожденной патриархальной и авторитарной формами государственной организации.

 

Проект Скопье 2014 свидетельствует о кризисе идентичности и, также, о кризисе интерпретации идентичности. Этот проект исходил из принципа сведения к абсурду, где лозунг «организации» общества «нарциссическим» (авторитарным) лидером имел именно тот характер, который придается ему в либидозной экономике значений Фрейда. Античность никогда не занимала первостепенное значение в македонской истории. Македонцы являются славянским народом, что выражается в языке, культуре и православной религии. Процесс внедрения античности в коллективную память начался с переименования улиц и возведения гигантского памятника Александру Великому в центре Скопье. Таким образом, используя терминологию Лакана, объекту было придано достоинство Вещи. Следовательно, объект гегемонистских инвестиций - это просто имя, которое ценится в пределах определенного исторического горизонта; это политически мотивированный подход. Это был проект правых и националистических партий по достижению националистической однородности. Вместо того, чтобы найти решение «кризиса идентичности» с Грецией, эти силы «назло» грекам возвели национальную идентичность к античной эпохе, что привело к охлаждению отношений двух соседних стран.    

 

В рамках проекта Скопье 2014 были также демонтированы некоторые памятники социалистического периода. Один из этих памятников «Обелиск», который более сорока лет являлся символом памяти о нацистской оккупации, был заменен памятником отцу Александра Македонского Филиппу и его семье. Эта смена памятников никак не объяснялась общественности. Официально это было вызвано необходимостью реконструировать центр города. Реально правительство Груевского стремилось нажиться на дополнительных строительных работах. Недавно левое правительство приняло решение разрушить памятники, возведенные в рамках проекта Скопье 2014. Перед нами новый виток политики по стиранию прошлого, бессмысленной трате общественных средств, но уже на основе новой идеологии.  

 

Не бывает гегемонии без конструирования популярной (великой) идентичности вне многообразного комплекса отношений, который бы объяснял, почему низы должны подчиняться верхам. Гегемония это просто придание позитивного смысла ситуации, ощущаемой как «неполноценное существование». В терминологии Лакана логика objet petit a (пустого обозначающего) и логика гегемонии не просто сходны, но идентичны. В политической философии существуют попытки противопоставить революцию и реформирование, но от представителей этой линии мышления ускользает альтернативная логика objet petit a - так сказать, возможность, которая может стать невозможной тотальностью (другими словами, гегемонией). Представитель марксистской традиции Грамши представлял гегемонию как решающий эпистемологический разрыв. Единственно возможный горизонт тотальности задается гегемонистской силой, которая разыгрывает представление мифической тотальности. Как объясняет Эрнесто Лакло в своей книге «О популистском разуме», популярный символ или идентичность (выраженная как  античность в случае Македонии), будучи поверхностью надписи, не пассивно выражает то, что в нее вписано, а фактически составляет то, что она выражает через сам процесс его выражения (Laclau 2005). Другими словами, выражение «единства нации» через античность и памятники - решающий момент в установлении этого единства; через процесс добавления античности в переплетение исторических слоев, прежде существовавших в коллективной памяти.

 

  1. Как ваши исследования и преподавательская деятельность вступают в диалог с памятью о социалистической Югославии, прежде всего в области гендерной политики и в отношении к женскому вопросу?

 

Недавно мне довелось участвовать в обсуждении третьего тома серии «Интеллектуальные горизонты двадцатого века» издательства Рутледж под названием «Учебная книга по истории Центральной и Восточной Европы» (The Routledge History Handbook of Central and Eastern Europe in the 20th Century, Vol. 3 (Intellectual Horizons of the 20th Century)). Во время дискуссии с американским исследователем Холли Кейс (Holly Case), которая специализируется на взаимосвязи внешней и социальной политики в Европе двадцатого века, мы обсуждали затронутые вами вопросы. В попытке преодолеть травматичную историю пост-югославские страны создают гипер-политизированную память. Формирование коллективной памяти нации зависит от того с какой точки рения мы рассказываем об интеллектуальной истории, гегемонии, маргинальных и господствующих культурах. По моему мнению, дискуссии о ревизионистской политике по поводу культурной памяти требуют признать существование подавленных памятей и рассматривать их отношение к политическим и экономическим силам государственной гегемонии. В Югославии социалистическое общество исчезло в ходе приватизации общественной собственности, сопровождавшейся коррупцией, присущей дикому капитализму. В процессе дезинтеграции Югославии промышленные предприятия Македонии были закрыты и уничтожены в результате приватизации.  Прежде всего, это коснулось текстильной и швейной промышленности, где преобладал женский труд. После обретения независимости при правительстве Бранко Црвенковского (1992-1998) средний класс в стране практически исчез. Приватизация в Македонии носила едва ли не наиболее разрушительный характер в сравнении с другими странами Центральной и Восточной Европы.

 

В апреле 1949 представители 12 стран собрались в Вашингтоне, чтобы создать блок НАТО. Одной из задач блока было противодействовать коммунистической угрозе и остановить распространение коммунизма в Европе. Термин «Восточная Европа» использовался тогда как эвфемизм реального социализма. Под реальным социализмом советские и другие восточноевропейские теоретики вначале понимали реализацию идей марксизма-ленинизма в Югославии, Китае, а также в странах третьего мира, именовавших себя «социалистическими». Существовало даже неявное различение этих социалистических стран как противоядия коммунистическим (революционным) тоталитарным режимам. Построение долгосрочной гегемонии - это процесс опустошения культурных и исторических обозначений при построении исторической сингулярности доминирующего нарратива, и это структурное давление сил в обществе. Таковы исторические тенденции сегодняшнего популизма властей; с точки зрения того, чего ему не хватает: его идеологической пустоты, пустых означающих и гегемонии, его антиинтеллектуализма, преходящего характера и обобщенной риторики. Официальная политика в бывшей Югославии была основана на «интернационализме», т.е. дружеских отношениях с антиимпериалистическими общественными и политическими движениями, борющимися за солидарность; а также на борьбе по всему миру за социализм, самоуправление, свободу и демократию.

 

В университете я преподаю женские исследования и пост-социалистические феминистские теории, смещая фокус с институциональной и политической сфер ко внутренней динамике самоуправления, основанной на югославской модели 1980-х. После Второй мировой войны политические, экономические и социальные права женщин были записаны в Федеральной конституции, в том числе права женщин на образование и общественный труд. Это был процесс интеграции женщин из наиболее бедных частей Югославии, сопровождавшийся болезненной памятью о непростой женской доле, в процессы индустриализации. Балканские и пост-югославские исследования являются широким направлением исследований, которые выходят за пределы парадигмы этно-национализма и включают литературу, музыку, память, коллективную память, популярную культуру, народную культуру, альтернативную культуру, искусство, медиа, политический активизм, культуру диссидентства, экономику, социальную организацию в бывших югославских республиках.

 

Современный взгляд на прошлое через призму политической и культурной памяти позволяет изучать контекст догматического социализма и социальный смысл гражданства в социалистической Югославии и в нынешних пост-югославских государствах. Социалистический извод феминистской политической теории обнаруживает память о женском труде, рассматривает устройство общества, гендерные режимы и современный переход от женского промышленного труда к работе в обслуживании и в домашней сфере. В случае Македонии насильственная приватизация привела к такому преобразованию гендерных отношений и гендерных режимов, когда женский труд переместился в сектор услуг и в сферу неоплачиваемой домашней работы (Federici 2012). Следовательно, память о практиках женского труда никогда не была статичной. В бывшей Югославии женщины и их трудовая деятельность были составной частью социально-политического устройства общественной жизни, в рамках которой они обладали равными социальными правами и были надежно защищены от проявлений гендерного неравенства. Во время Второй мировой войны они активно участвовали в войне в качестве основной трудовой силы, а также учителей и медсестер. После освобождения от нацистов трудовая деятельность в годы войны стала образцом ударного участия в общем труде не только для македонских, но и всех югославских женщин. В октябре 1978 в Студенческом культурном центре Белграда проходила конференция под названием «Товарищ женщина. Женский вопрос: новый подход?» (Drug-ari-ca žena, Žensko pitanje: novi pristup?), где обсуждались вопросы неравенства и обеспечения гендерного равенства в социалистическом самоуправлении. Это было уникальное для Восточной Европы проявление второй волны движения феминизма (Bonfiglioli 2013). Балканские феминистские исследования должна заниматься изучением подобных тем истории.        

 

Борьба за память в условиях нынешнего гендерного режима приводит к новому прочтению наследия и практик памяти, относящихся к понятию «труда» и его пониманию, как в период социализма, так и в современной Македонии. Я считаю необходимым сосредоточиться на исследовании тех аспектов теории социального производства времен социалистической Югославии, которые могут стать исходным понятием для осмысления нынешней демократии. Для этого стоит обратить внимание на социальные эффекты низкооплачиваемого труда, «женского» труда, безопасного/опасного труда, труда по гибкому графику, труда социальных работников, феминизацию труда, что подразумевает рассмотрение политических, социальных и экономических аспектов вовлечения женщин в трудовые отношения. Следовательно, предвосхищающие аспекты практик памяти или «память пробуждения» должны стать мощным инструментом борьбы с современным капитализмом.   

 

  1. Как бы вы описали индивидуальные и коллективные нарративы югославской памяти применительно к сегодняшней Северной Македонии? В каком смысле и в какой степени персональная память о социалистической Югославии противоречит государственной политике памяти? Замечаете ли вы примеры того, что можно назвать Югоностальгией?

 

Несколько лет назад я посетила Музей коммунизма в Праге. При входе на экспозицию я оказалась в почти пустой красной комнате.  В углу был стол с телефоном старой модели, который, предполагалось, звонил когда-то в учреждениях коммунистической власти. Пост-коммунистическая ностальгия является напоминанием о временах социализма как целостной символической системе, которая была разрушена капитализмом.  

 

Для меня югоностальгия – это тоска по системе здравоохранения, разрушенной капитализмом, по социальному обеспечению, по высоким стандартам и ценностям образования. Людям пост-югославских стран не достает социалистического общества. Югоностальгия стала символом эпохи социализма в современной народной культуре. Сюда включаются: семейные поездки на Фиате или Ладе в Дубровник или Черногорию, братство и единство (bratstvo i jedinstvo), социалистическая охрана труда, оплачиваемый летний отпуск, оплачиваемый больничный, бесплатные медобслуживание и обучение, дух товарищества, солидарность и маргинализация национализма, достойный уровень жизни, а также югославская система самоуправления как альтернатива советской модели коммунизма. Югославская система самоуправления дала рабочим право демократического контроля своих фабрик и рабочих мест. Югославская модель, сочетавшая социалистический труд и самоуправление занимала выдающееся место во всей Восточной Европе.   

 

Мария Тодорова отмечает, что в общепринятых дискурсах ностальгия представляет анахронизм и является идеологией рабов или людей, оставленных без общественного призрения (Todorova 2009). Но это не относится к югоностальгии. Мы обсуждаем сейчас эту тему с американскими коллегами и приходим к выводу, что югоностальгия – это воспоминание об общественном строе, который занимает промежуточное положение между американским капитализмом и советским коммунизмом. Югоностальгия строится на памяти об югославской модели общественного благосостояния: услуги здравоохранения и права на медицинское обслуживание, включая государственную медицинскую страховку; социальное страхование и обеспечение, право на оплачиваемый отпуск, прямая связь между ростом расходов на здравоохранение и зарплатой медиков, децентрализация посредством процессов самоуправления, экономическая стабильность, участие рабочих в управлении производством, мир, отсутствие границ, путешествия без виз и т.д.

 

В этом интервью, я ограничусь культурной памятью. Теория различает индивидуальную и коллективные памяти (Assmann 2010). В связи с этим я понимаю под культурной памятью ее экстернализацию и объективизацию в виде индивидуальных образов и других мест памяти. Согласно теориям политики и культуры, если образ прошлого не признается в настоящем заслуживающим внимания, он обречен исчезнуть безвозвратно. Человеческая память всегда относится ко времени и идентичности. Каждая форма памяти имеет свои специфические временные рамки. Различие между формами памяти связано с особенностями их структуры и обнаруживается прежде всего в динамике, создавая напряжения и переходы между различными точками зрения участников дискуссии. Лично мне в детстве было неприятно видеть портрет Тито над холодильником.  Мне не нравилось, что он смотрел как мы с сестрой едим клубничное мороженое. Меня также травмировала синяя школьная форма. У меня присутствовало анархическое стремление преобразовать эту скучную одежду в короткую юбку, сшить синий флаг, накрасить губы синей помадой и выкрасить волосы в синий цвет. 

 

Современная македонская ностальгия – это социалистическая ностальгия, выражающая неприятие капитализма. Когда-то на первом свидании я подарила своему парню «Лексикон югославской мифологии» (Leksikon YU mitologije)[4]. Но я не единственная у кого был роман с коммунизмом. Автор книги «Товарищ» (Comrade) профессор и один из ведущих голосов левого крыла литературной критики Джоди Дин (Dean 2019), упоминает в разговоре по поводу книги Вивиан Горник «Романтическая история американского коммунизма» (Vivian Gornick. Romance of American Communism, first published in 1977), что американский коммунизм - это скорее «долговременное человеческое чувство», чем набор определенных принципов. Джоди Дин не согласна с Густавусом Стадлером, который в своем замечательном эссе «Коммунизм чувств» (A Communism of Feelings) утверждает, что это был язык идентичности и самореализации (Stadler 2020). Почему это важно для моего понимания югоностальгии? Политическая память выражается посредством культурной памяти, но она зависит от политического контекста, который ее учреждает. Культурная память развивается как процесс взаимодействия ностальгии, общественного строя и политических действий. Югоностальгия не сводится к коммунизму, это, прежде всего, тоска по утраченной человечности. Вместе с тем югоностальгия приводит к коммерциализации югославского прошлого, путем превращения его в китч. В результате мы потребляем сакрализованное прошлое: в наших домах воскресают своего рода музеи винтажных югославских книг, виниловых пластинок, обуви, культуры повседневной жизни, памяти о социалистическом прошлом, о качестве жизни и солидарности. Все это пропускается через фильтры соцреализма и окрашивается в цвет сепии в современных постсоциалистических нарративах: все эти дедушкины и тетушкины «Фико» и «Юго» производства автомобильного завода «Застава», старые видео и рок клубы, ностальгические кафе, фильмы о партизанах, футбольные клубы «Црвена звезда» и «Партизан», чтение на кириллице и латинице . Линда Хатчеон подчеркивает, что ностальгия всегда носит «трансидеологический» характер (Hutcheon 1988). Это то что можно описать как тоску по «иллюзии идентичности»  (Sen 2006).

 

В моей первой теоретической книге «Нарративы идентичности» я пишу о музее памятей, путешествии по социалистической повседневной жизни воссозданном в нарративах пост-югославской писательницы Дубравки Угрешич и немецкой писательницы Кристы Вольф. Я пишу о политике памяти не как о представлении памяти, а скорее как о придании законной силы операциям с памятью, в том духе в каком Рената Лахман читает колониальные и постколониальные дискурсы и культурные артефакты (Lachmann 1997). Я подчеркиваю отличие историографии от реальной истории, а также отмечаю, что прошлое, которое «не признается» настоящим, будет утрачено. Присущая памяти функция идентичности, всегда подразумевает различение «наших» и «других». В этом смысле современная югоностальгия представляет систему верований в определенную эпоху, т.е. разговор об этом времени через практики сохранения памяти.     

 

Несколько недель назад в социальных сетях возник разговор об эссе А. Барича «Конец Югославии научил меня осознавать мою принадлежность» (What the end of Yugoslavia taught me about belonging) (Baric 2020), в ходе которой исполнительный директор Альянса семи немецких университетов прикладных наук (UAS7) Патриция Ноббе (Patrizia Nobbe) отметила, что жители Восточной Германии испытывают подобные болезненные чувства. Она права. Легко испытывать романтические чувства к государству, которое больше не существует. Пример ГДР демонстрирует микроуровень общественных отношений, на основе которых существовали подневольные «рабочие бригады» или «общественные организации», лишенные права на свободные высказывания. Современная тоталитарная риторика антикоммунизма стремится заставить людей поверить, что при социализме они жили в нищете, что указывает на противоречие между свободой и угнетением. Глобальное левое движение наших дней должно строить экономику на основе демократического социализма. Я могу привести единственный пример, где уже реализуется эта идея, это кампания американского социалистического активиста Глории Ла Рива (Gloria La Riva), направленная на охрану мировой периферии от давления глобального рынка, на укрепление солидарности женщин в рамках пост-социалистического гендерного режима на рынке женского труда, на борьбу с безработицей и социальной незащищенностью, на создание сильного массового левого движения. Этот широкий план требует возобновления тесного сотрудничества пост-югославских стран, не ограниченного рамками Евросоюза.     

 

  1. В чем, по вашему мнению, состоит специфика политики памяти Северной Македонии в сравнении с другими (пост)югославскими странами? Насколько вероятно, что албанское меньшинство Северной Македонии сумеет выработать собственные стратегии контр-нарративов памяти и собственное прочтение прошлого, которые бы отражали их положение этнического меньшинства?

 

Я интересовалась динамикой социальной памяти. В южной части Югославии память о социализме была фрагментирована и приведена в разрозненное состояние в результате переходных процессов. В Югославии менее развитые южные республики финансировались за счет более развитых северных. Экономическая стратегия Югославии была в значительной мере основана на иностранных займах, что привело к нестабильности и росту международного давления. Это приводило к формированию двухсторонних отношений между югославскими республиками. С точки зрения политики памяти в Северной Македонии наблюдается процесс преобразования укорененной памяти о социализме в долговременную культурную память, зависящую от драматических изменений переходного периода.  В своих рассуждениях о мнемоистории я должна обратиться к последнему премьер-министру Югославии Анте Марковичу, чье правительство (1989-1991) отменило самоуправление. Это привело к обострению экономических проблем, что стало причиной развала Югославии. Может существовать память рискованного (precarious) существования? Мне могут возразить, что при капитализме «переход» и «стабильная занятость» являются contradictio in adjecto (противоречием в определении). Я уже объясняла, что памяти всегда связаны с идентичностью, что они поддерживают представление сообществ о себе самом (self-image of communities).  Приспособление самоуправления к требованиям рыночных реформ и рыночной конкуренции противоречило целям и обязательствам социалистической системы. Следовательно, коллективные памяти всегда ограничены и связаны с классом. Свойства социальной памяти ограничены коллективной памятью и трудовыми отношениями[5].    

 

Кроме экономического и политического кризисов Северная Македония также переживает многосторонний «кризис поколения», который включает:

- Споры с Грецией по поводу идентичности, связанные с «геолокацией» и символической географией;

- Лингвистические и исторические споры с Болгарией;

- Церковные споры с Сербией;

- Этнические трения с македонскими албанцами;

- Кризис присоединения к Европейскому Союзу, который является важнейшим среди перечисленных с точки зрения политической онтологии, которая позволяет описать силы и процессы современных трансформационных процессов.

 

В 1920-е Морис Хальбвакс указал, что историография (история) может рассматриваться как общая память человечества, которая отличается от пристрастной и ограниченной коллективной памяти отдельных групп (Halbwachs 1992). Позже Пьер Нора подчеркнул различие истории и памяти, которые противостоят друг другу во многих отношениях. Память создается группой в целях повысить групповую сплоченность. Поэтому число несовпадающих между собой памятей равно числу групп. Память по своей природе многообразна и при этом специфична, носит коллективный, но при этом индивидуальный характер. История, напротив, принадлежит всем и никому и поэтому носит универсальный характер (Nora 1996). Помня, что история носит универсальный характер, а память является «частной собственностью» группы, необходимо сказать, что отношения Македонии с Сербией ухудшились после того как наша страна признала независимость Косова в октябре 2008. Но несколько месяцев спустя добрососедские отношения были восстановлены. Напряженными остаются отношения с Сербской православной церковью. С канонической точки зрения Сербская церковь должна дать разрешение на существование независимой Македонской церкви, которая неканонически отделилась в 1967. При встрече 9 мая 2015 патриарха Русской православной церкви Кирилла  с президентом Македонии Георге Ивановым говорилось о необходимости найти решение этой проблемы, насчитывающий уже более чем полувековую историю, на основе положений канонического права.

 

Кроме того, существует вопрос самовосприятия и самоколонизации с целью продать образ экзотический и уникальный страны зарубежному потребителю, как это было сделано в македонском документальном фильме «Земля меда» (Honeyland, 2019), выдвигавшегося на Оскар. Образный ряд этого фильма соткан из кошмаров капитализма. Главной героине по имени Атидзе нелегко живется в родном селе, превращенном в аттракцион для туристов. Мнемоническое пространство фильма разделено межу прошлым и будущим, свидетельствуя тем самым, что в социальной и культурной памяти, с одной стороны, настоящее может исчезнуть из репрессированной памяти, а с другой, проспективная, предсказывающая память о том, что мы ожидаем в будущем может столкнуться с нашей современной культурой.

 

В политической теории общественное развитие рассматривается как долговременная работа, которая требует постоянной критики политических институтов и переосмысления процессов трансформации политической мысли. После обретения независимости в 1991 Македония оказалась на тот момент единственной из бывших югославских республик, не затронутых войной и боевыми столкновениями. Парадигма этноцентризма стала нашей реальностью. Албанцы, которые составляют треть населения, в результате дискриминационной политики ощущают пренебрежительное отношение к себе и албанофобию. В 2001, после того как полицейский застрелил албанского юношу, это этническое напряжение привело к вооруженному конфликту. Эти волнения многие поторопились назвать «отложенным Маем 1968-го» (Sadiku 2016).  Но это не привело к принципиальным изменениям внутренней политики, в которой отсутствовало связное видение будущего и представление о достижении более высоких жизненных стандартов. После прихода к власти социал-демократов межэтнические отношения улучшились. С 2019 албанский язык стал вторым официальным языком страны. В терминах мнемотехнического представления нарративов за последние десять лет этнические отношения между македонцами и македонскими албанцами изменились благодаря попыткам преодолеть историческую травму. В современной политике предусмотрено достижение общих социальных целей силами всех граждан страны в независимости от их этнического происхождения.  Так министром иностранных дел сейчас является представитель одной из партий македонских албанцев. Разумеется, опыт мнемоистории показывает, что надо суметь дистанцироваться от своей боли, чтобы суметь говорить о современном состоянии памяти своего сообщества с целью улучшить ее в будущем. Македонцы и македонские албанцы обладают тем, что мы можем назвать «общей географической памятью», которая структурирует сообщество памяти как целое и основана на мультикультурном фоне социальной и политической реальности.  В микрополитической теории культурной памяти я буду ссылаться на Вальтера Бенжамина, который считал, что история распадается скорее на образы, чем связные рассказы (Benjamin 1999). Следовательно, когда вы хотите высказаться по поводу «исторической памяти», относящейся к этно-национализму, это всегда приводит к конденсации и интенсификации образов. Исходя из политической перспективы, и я говорю это вовсе не в декларативном смысле, мы должны сосредоточиться на будущем, на правах человека, на поддержании культурных различий на микроуровне единого национального сообщества и, также, Евросоюза.

    

  1. Следующий вопрос обусловлен тем, что ваше интервью будет опубликовано в русском журнале. Каков сегодня публичный дискурс о Российской Федерации и, также, об СССР? Занимает ли Сталин или другие деятели русской истории заметное место в нарративах памяти Северной Македонии?

 

Есть мрачная шутка. В 1933 некий комический актер выступал на сцене одного из берлинских кабаре. Он выбросил руку в нацистском приветствии. Но вместо того, чтобы воскликнуть «Хайль Гитлер!» он спросил «Хайль? Как его зовут на этот раз?» и начал отпускать издевательские шуточки по поводу Национал-социалистической партии. Через несколько секунд офицеры гестапо бросились на сцену и вышвырнули его вон. Каким-то чудом он выжил в лагерях и в 1945 оказался на свободе. Первым делом он отправился в то самое кабаре, поднялся на сцену и снова выбросил руку в нацистском приветствии. Денацифицированная толпа ахнула в изумлении. Через несколько мгновений он разрядил напряженное ожидание зала язвительным заявлением:  «Когда я сделал это в прошлый раз я был очень грубо прерван…»  (Rosen 2008). Эта шутка и городской миф по ее поводу возникли на обломках Третьего рейха. Здесь воплотился общепринятый образ современных диктаторских режимов, как грубого прерывания мрачной комедии истории.

Эта история перекликается как с тиранией Сталина, так и с кошмарами оруэловского романа «1984». Общественное устройство Югославии было близко к так называемому «демократическому социализму». Перенос из Белграда в 1948 главного офиса Коммунистического информбюро был связан с тем, что Тито не хотел подчиняться диктату Москвы. Тито заявлял, что внешней политике СССР недостает «демократии». На самом деле причина конфликта состояла в том, что Сталин отказался от плана Балканской федерации (Югославия, Албания, Болгария, Румыния и, возможно, Греция), который вначале поддерживал. Кроме того, Тито был недоволен неравноправными экономическими отношениями между Югославией и СССР[6].

В ходе этого конфликта Тито сослал в страшный лагерь Голи-Оток всех сторонников Сталина, а также македонских националистов (Koteska 2010).

На национальном уровне память о России выражается, прежде всего, в форме культурной памяти в литературе и образовании, но не в спонтанной памяти людей. Память всегда является пространством политических интерпретаций. В период правления Николы Груевского крайне правые силы тяготели к тесным дипломатическим отношениям с Россией. В настоящий момент отношения памяти между Россией и Северной Македонией либо излишне включаются, либо, напротив, полностью извлекаются из исторического контекста.  В смысле политики памяти влияние России на Македонию осуществляется преимущественно через Сербскую православную церковь. С тех пор как Северная Македония ориентируется на НАТО и ЕС стремление проводить политику открытых дверей по отношению к России отсутствует.

 

 

 

 

 

 

 Литература:

Anastasova, S. 2007. Narrative Identities. Skopje: Templum.

Anderson, B. 1983. Imagined Communities. London: Verso.

Assman, A. and S. Conard, S. Eds. 2010. Memory in a Global Age. Discourses, Practices, and Trajectories. London: Palgrave.

Baker, C. 2015. The Yugoslav Wars of the 1990s. London: Palgrave Macmillan.

Baric. A. 2020. ‘‘What the end of Yugoslavia taught me about belonging’’. Calvert Journal. Available at https://www.calvertjournal.com/articles/show/11883/yugoslavia-wars-belonging-personal-essay-family-croatia

Baudrillard, J. 1981. Critique of the Political Economy of the Sign. St Louis:

Telos Press.

Benjamin, W. 1999. Theses on the Philosophy of History, from Illuminations. Translated by Harry Zohn, Edited (& Introduction Hannah Arendt). New York: Schochken Books.

Bonfiglioli, C. 2013. “Gendering Social Citizenship: Textile Workers in post Yugoslav States”. Working Paper Series. Edinburgh: University of Edinburg Press.

Center for Research and Policy Making (CRPM). 2005. The History of the Macedonian Textile Industry with a Focus on Shtip. Occasional Paper No.8. Skopje: CRPM.

Clean Clothes Campaign and the Berne Declaration. 2012. Made in Europe. Swiss, Austrian and German Workwear Suppliers Profit from Macedonian Workers' Poverty and Fear. Available at: https://sachsen-kauft-fair.de/wp-content/uploads/2012/08/madeineurope_engl-1.pdf

Crowther, W. 2017. “Ethnic Condominium and Illiberalism in Macedonia”. East European Politics and Societies. 31:4. Pp. 739-761.

Dean, J. 2019. Comrade. An Essay of Political Belonging. London: Verso.

Deleuze, G. and F. Guattari. 1994. What is Philosophy?. Trans. Graham Burchell and Hugh Tomlinson. London and New York: Verso.

Derrida, J. 1976. Of Grammatology. Trans. Gayatri Chakravorty Spivak. Baltimore and London: Johns Hopkins University Press.

Derrida, J. 1982. Margins of Philosophy. 1994. Trans. Alan Bass. London: Prentice Hall.

Derrida, J. 2005. Rogues: Two Essays on Reason. Trans. Pascale-Anne Brault and Michael Naas. Stanford, CA: Stanford University Press.

Derrida, J. 2006. Spectres of Marx: State of the Debt, the Work of Mourning and the New International. New York: Routledge.

Detrez, R. 2015. Ethnonyms in the Pre-National Era: What’s in a Name? in Couroucli, M. and Marinov, T. (eds.) Balkan Heritages: Negotiating History and Culture. London: Routledge.

Dolenec, Danijela. 2013. Democratic Institutions and Authoritarian Rule in South East Europe. ECPR Press.

Eminoglu, A. and Bugrahan, E. 2020. “Main dynamics of name dispute: Northern Macedonia and Greece”. Codrul Cosminului. Vol. 26. No. 1. Pp. 207-224.

European Commission. 2020. Commission Staff Working Document. North Macedonia 2020 Report. SWD (2020) 351 final. Brussels.

Federici, S. 2012. Revolution at Point Zero: Housework, Reproduction, and Feminist Struggle. Oakland, CA: PM Press.

Gjuzelov, B. and M. Ivanovska Hadjievska. 2020. “Institutional and symbolic aspects of illiberal politics: the case of North Macedonia (2006-2017)”. Southeast European and Black Sea Studies. 20:1. Pp. 41-60.

Graan, A. 2013. “Counterfeiting the Nation? Skopje 2014 and the Politics of Nation Branding in Macedonia”. Cultural Anthropology. 28:1. Pp. 161-179.

Hallbwachs, M. 1992. On Collective Memory. Chicago: Chicago University Press.

Honeyland. 2019. Directed by Tamara Kotevska, Ljubomir Stefanov.

Hutcheon, L. 1988. A Poetics of Postmodernism History, Theory, Fiction. New York: Routledge.

Janev, G. 2015. “ ‘Skopje 2014’: Erasing Memories, Building History” in Couroucli, M. and Marinov. T. (eds.). Balkan Heritages: Negotiating History and Culture. London: Routledge.

Janev, G. 2017. “Burdensome past: Challenging the socialist heritage in Macedonia”. Stud. Ethnol.Croat. Vol. 29. Pp. 149-170.

Marinov. T. (eds.). Balkan Heritages: Negotiating History and Culture. London: Routledge.Koteska, J. 2010. Komunistička intima. Skopje: Templum.

Koteska, J. 2011. “Troubles with History: Skopje 2014”. ARTMargins Online. 20th Online Articles. Available at https://artmargins.com/troubles-with-history-skopje-2014/

Lacan, J. 2004. Le séminaire livre X.: L’angoisse (1962–1963). Paris: Seuil.

Lachmann, R. 1997. Memory and Literature, Intertextuality in Russian modernism. Minneapolis: University of Minnesota Press.

Laclau, E. 2005. On Populist Rasion. London, New York: Verso.

N.A. (04 February 2021). “Borisov: Nadam se da ćemo se Makedoncima proslaviti 150 godina rođenja Delčeva”. Available at: https://rs.n1info.com/region/borisov-nadam-se-da-cemo-sa-makedoncima-proslaviti-150-godina-rodjenja-delceva/

Ngai, S. 2005. Ugly Feelings. Cambridge: Harvard University Press.

Nora, P. 1996. Realms of Memory: Rethinking the French Past. Vol. 1. Conflicts and Divisions. New York: Columbia University Press.

Piacentini, A. 2019. ’Trying to Fit In’: Multiethnic Parties, Ethno-Clientelism, and Power-Sharing in Bosnia and Herzegovina and Macedonia”. Nationalism and Ethnic Politics. 25:3. Pp. 273-291.

Rosen, Michael . 2008. ‘Laughter Close to Tears’, BBC Radio 4, 26 Jan. 2008.

Rothberg, M. 2009. Multidirectional memory: remembering the holocaust in the age of decolonization. Standford: Stanford University Press.

Sadiku, A. 2016. “Why is History Not Repeating In Macedonia”. Kosovo 2.0. Available at https://kosovotwopointzero.com/en/pse-nuk-po-e-perserit-historia-veten-ne-maqedoni/

Said, E.W. 1979. Orientalism. New York: Vintage Books.

Sen, A. 2006. Identity and Violence: The Illusion of Destiny. New York: W. W. Norton.

Spaskovska, Lj. 2014. “From feudal socialism to feudal democracy – The trials and tribulations of the former Yugoslav Republic of Macedonia”. Blog. Opendemocracy. Available at https://www.opendemocracy.net/can-europe-make-it/ljubica-spaskovska/from-feudal-socialism-to-feudal-democracy-trials-andtribulati

Stadler, G. 2020. “A Communism of Feelings”. Publicbooks.org. Available at https://www.publicbooks.org/a-communism-of-feelings/

Todorova, M. 2009. Imagining the Balkans. Oxford: Oxford University Press.

Todorova, M. 2009. Remembering Communism, Genres of Representation. New York: Social Science Research Council.

Todorova, M. and Zs. Gille. 2010. Post-Communist Nostalgia. New York: Berghahn Books.

Žižek, S. 1989. The Sublime Object of Ideology. New York, London: Verso.

 

[1] Все ссылки на Косово, будь то территория, институты или население, должны пониматься в полном согласии с резолюцией Совета безопасности Организации объединенных наций № 1244, без предвзятых мнений относительно статуса Косово. Необходимо напомнить, что в составе Социалистической Федеративной Республики Югославия Косово имело статус автономного края, в то время когда шесть других государств имели статус республик.

[2] Интервью имело место во второй половине 2020, до болгарского вето на вступление Северной Македонии в ЕС. Перед публикацией текста Анастасова сделала некоторые дополнения.

[3] Георгий Делчев (1872-1903) боролся против османского ига, отстаивая принцип «Македония для македонцев», который он понимал скорее в региональном, чем в этно-национальном смысле. Сегодня Делчев рассматривается как главный борец за македонскую этно-национальную идентичность. 

[4] Совместный проект издательств «Посткриптум» (Загреб) и Ренде (Белград), основанный на  концепции Дубравки Угрешич, Дежана Кршича (Dejan Kršić) и Иваной Молека (Ivana Moleka), разработанной в 1989. Первое издание вышло в 2004 под редакцией Владимира Арсеньевича (Vladimir Arsenijević), Джордже Матича (Đorđe Matić) и Ирис Адрич (Iris Adrić).

[5] Это результат высокого уровня неравенства и безработицы. В 1980-х официальная безработица варьировала от 1,5% в Словении до более 30% в Македонии. В сферах промышленности, экономики и воспроизводства Македония сталкивается с теми же проблемами, что и другие пост-югославские страны. Из «серого пошивочного цеха для нужд ЕС» Македония после кризиса 2008/2009 превратилась в избегаемую «черную дыру». На всем пост-югославском пространстве отмечен высокий уровень инфляции. Уровень безработицы в Хорватии 22%, в Сербии 27% и в Македонии 33%. Особенно пострадала созданная при социализме текстильная промышленность и связанная с ней промышленная инфраструктура, в результате чего пострадали в первую очередь женщины. Рабочие также пострадали в наибольшей степени от Covid-19.

[6]При Сталине СССР превратился бюрократическую деспотию. Все ленинские проекты управления были в высшей степени централизованы, поэтому в ходе ускоренной централизации были уничтожены миллионы людей, которые мыслили несогласно линии партии. Трения между Югославией и СССР возникли сразу после того как наша страна продемонстрировала, что она может сражаться с нацизмом, не дожидаясь, когда советская армия придет ей на помощь.

 

564

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь