Панченко Д.В. К 150-летию Михаила Ивановича Ростовцева (р. 10 ноября 1870)

 

Ростовцева нередко называют великим историком. Мне трудно судить: как сравнивать исследователя классической древности со множеством именитых медиевистов, славистов, модернистов, работы которых я даже не держал в руках? Но одно я знаю точно: наряду с Моммзеном Ростовцев остается самым авторитетным историком из тех, кто писал о Риме, а его книги «Рождение Римской Империи» (скромное сочинение, обращенное в 1918 г. к широкой публике) и The Social and Economic History of the Roman Empire (в русском переводе двухтомник «Общество и хозяйство в Римской империи») являются замечательными во всех отношениях.

Научное наследие Ростовцева огромно. Все, что я здесь скажу, будет непосредственно относиться лишь к «Социальной и экономической истории Римской империи». Эта книга, в которой справочный аппарат составляет, наверное, сотни тысяч знаков, является превосходным подтверждением того, что в своем высшем проявлении история принадлежит литературе. Там, где прослеживается и постигается судьба, – человека, семьи, народа, политической формации, цивилизации, – это литература. У большого писателя и большого историка разный материал и их методы построения текста далеко не во всем сходны, но их общим интересом является понимание хода жизни.  Перед читателем «Социальной и экономической историей Римской империи» открывается судьба – римского государства и особенно созидательных аспектов римской цивилизации; судьба, которую, в общем-то, можно обозначить двумя словами – деградация и крушение. И в центре этого процесса не посторонние варвары и не зловредные христиане (ведь и большинство лучших драм обходится без deus ex machina), а структурная эволюция хозяйства, общества и политических институтов. Как в хорошем литературном произведении и хорошем историческом труде, описание процесса развивается неторопливо, с вниманием ко всевозможным подробностям (ведь кто заранее знает, что окажется важным?), отнюдь не схематично (показательно, что критики Ростовцева часто оказываются неспособными адекватно изложить его концепцию). Полнота картины служит ее целостности, а не дробности. За всем этим стоит, понятно, заинтересованный личный взгляд автора. Эту черту любят связывать с ситуацией эмигранта. Думаю, это неточно. Опыт исторической драмы, которую на его глазах пережила Россия, обострил взгляд Ростовцева на ход истории, но он вовсе не стремится населять римскую империю русскими реалиями. Не будь пролетарской революции в России, слово «пролетариат», возможно, встречалось бы реже в книге Ростовцева, но само место этого мотива преувеличивается ее критиками. Да, Ростовцев говорит о том, что формирование рядового состава армии из сельского пролетариата и населения областей, пограничных с врагами Рима, означает формирование этой армии из элементов, столь далеких от культурных и социальных традиций римского общества, что в ситуации их восхождения государство оказывается для них не столько отечеством, сколько добычей. Но ничуть не меньше он говорит об удушении поздней императорской властью свободной экономической жизни; ничуть не меньше на страницах его исследования звучат такие мотивы, как непомерное налоговое бремя, бесчисленные уполномоченные правительства, принудительный рекрутский набор, конфискации, произвол и жестокость местных властей и представителей государства. Само восхождение армии, милитаризацию власти он объясняет тем, что эта власть была основана на узурпации.

          Восприятие отрезка истории как судьбы, исторического эпизода как драмы кое в чем намечено уже у Геродота; у Фукидида оно отчетливо присутствует. Мне возразят, что существуют выдающиеся исторические труды, в которых подобное литературное начало отсутствует. Какая, например, драма или судьба в «Феодальном обществе» Марка Блока? Мне кажется, и там это есть, хотя и в несколько ином виде; ведь и литературные произведения бывают разного рода. Разумеется, далее, личный заинтересованный взгляд, умение чувствовать живое и событийное не являются гарантией успеха исторического исследования – нужен еще и профессионализм. Но по этой части Ростовцева единодушно считают образцом. Некоторые даже готовы простить ему за это его «явно несостоятельные» теории. Наивные люди! Они оперируют ограниченным набором фактов, относящихся к короткому отрезку времени, и не видят понятное каждому сочинителю драмы или прозы: то, что кажется шагом наверх, через пару страниц может обернуться шагом в пропасть.

 

157

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь