Таньшина Н.П. Наполеон Бонапарт как художественный образ: формирование "наполеоновской легенды" во французской литературе романтизма

 

Наталия Петровна Таньшина, доктор исторических наук, профессор кафедры Всеобщей истории Института Общественных наук Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ; ведущий научный сотрудник Лаборатории западноевропейских и средиземноморских исторических исследований исторического факультета Государственного академического университета гуманитарных наук, профессор кафедры новой и новейшей истории Московского педагогического государственного университета

АннотацияХудожественная литература оказывает мощное влияние на формирование исторической памяти и исторических представлений. Романы А. Дюма, П. Мериме сформировали классическое видение трагических событий Варфоломеевской ночи; по произведениям Л.Н. Толстого в России судят о Наполеоне и Отечественной войне 1812 г. Эпопея Вальтера Скотта о Наполеоне формировала его образ в массовом сознании англичан. Именно Шатобриан, Мюссе, Бальзак, Стендаль, Гюго, Дюма, Беранже, вместе с солдатами Великой армии стояли у истоков легенды и мифа Наполеона. Некоторые из этих писателей были так или иначе связаны с наполеоновскими войнами. Гюго и Дюма были сыновьями генералов Империи; Мюссе и Виньи родились в начале века и отразили настроения целого поколения, не участвовавшего в войне, но рожденного в годы войны и жившего в атмосфере побед. Изучению процесса формирования «наполеоновской легенды» во Франции в годы Реставрации (1814-1830) и Июльской монархии (1830-1848) французскими литераторами, писателями и поэтами романтического направления и посвящена эта статья. 

Ключевые слова: Наполеон Бонапарт, «наполеоновская легенда», французская романтическая литература, Ф.Р. де Шатобриан, О. Бальзак, Стендаль, В. Гюго, А. де Виньи, А. де Мюссе, Ж. Санд, П.-Ж. Беранже, П. Мериме.

         В этом году исполняется 250 лет со дня рождения Наполеона Бонапарта, генерала Бонапарта, Первого консула и императора французов. Его имя стало настоящим брендом, не только французским, но интернациональным. Несмотря на критическое отношение к Наполеону современных властей Франции, для французов как таковых он остается наиболее популярным историческим героем[1]. Между тем, по большому счету, их привлекает не реальный исторический персонаж, Наполеон Бонапарт, а его образ, легенда и миф, который он начал творить сам, не случайно его называют первым менеджером в истории. Помимо него самого, при его жизни этот миф создавали газеты во время Итальянской кампании; поражение Наполеона и ссылка сделали из него мученика и нового Прометея, еще больше мифологизировав его имя.

         «Наполеоновская легенда» приняла очертания и получила широкое распространение благодаря двум категориям французов, имевшим на императорскую эпопею весьма разные точки зрения: это ветераны Великой армии и незанятая молодежь, то самое поколение, которое, согласно формуле Альфреда де Виньи, было воспитано на победных бюллетенях Императора, «привыкло к блеску обнаженной шпаги и устремилось к ней в тот момент, когда Франция вкладывала ее в ножны Бурбонов» (Виньи 1968: 6).

         Слова Виньи о поколении французов, детей Империи, мечтавших о военной славе, но через войну не прошедших, на мой взгляд, являются квинтэссенцией этого духа. Именно из этого поколения вышли писатели и поэты романтического направления, сыгравшие, наряду с ветеранами, ключевую роль в формировании легенды. С 1815 по 1850 гг. личность Наполеона была одной из центральных для представителей всех направлений романтической литературы (Pagé 2013: 12).

         Художественная литература оказывает мощное воздействие на формирование исторической памяти и исторических представлений. Например, именно произведения А. Дюма, П. Мериме сформировали классическое видение трагических событий Варфоломеевской ночи; именно по романам Л.Н. Толстого в России судят о Наполеоне и Отечественной войне 1812 г. Сага Вальтера Скотта о Наполеоне формировала его образ в массовом сознании англичан. Шатобриан, Мюссе, Стендаль, Гюго, Дюма, Бальзак и Беранже, вместе с солдатами Великой армии стояли у истоков легенды и мифа Наполеона. Некоторые из них были так или иначе связаны с наполеоновскими войнами. Гюго и Дюма являлись сыновьями генералов Империи. Мюссе и Виньи родились в начале века и отразили настроения целого поколения французов, не участвовавших в войне, но рожденных в годы войны, живших в атмосфере побед и жадно читавших Бюллетени Великой армии. Формированию «наполеоновской легенды» французскими писателями и поэтами, прежде всего, романтического направления, и посвящена эта статья.

         Французский историк Сильвиан Паже обоснованно ставит вопрос: Наполеон, это исторический персонаж или литературный образ? (Pagé 2013: 7). Действительно, со временем граница между исторической фигурой и  поэтическим созданием стерлась, и сегодня трудно провести между ними черту. От истории к легенде, от легенде к мифу, — такова, по словам С. Паже,  трансформация исторического персонажа в мифическую фигуру в двух поколениях французских романтиков (Ibid: 13). При этом Наполеон всегда — персонаж амбивалентный, у одного и того же автора, в одном произведении, порой на одной странице.

         Как писал французский исследователь Жан Демужен, Наполеон сожалел, что не имел при себе и для себя «великих литераторов и великой литературы». Однако ближайшее будущее все компенсировало (Demougin 2005: 16).

         Образ Наполеона отразился не только в мифе, «золотой легенде», но и в антимифе, «черной легенде»[2]. С установлением режима Реставрации в 1814 г. во Франции начинает активно развиваться «черная легенда», что и понятно: Реставрация возникла как антитеза правлению Наполеона. Именно в первые годы Реставрации появляется множество политических памфлетов, книг, в которых содержались нападки на «корсиканский ячмень». Но, любопытно, что самые солидные памятники наполеоновской славы были созданы писателями, которые при Империи или на следующий день после ее краха усиленно трудились над подрыванием пьедестала статуи Наполеона. Это, прежде всего, относится к Франсуа Рене де Шатобриану, знаменитому писателю и политику.

         Уже на следующий день после капитуляции Парижа, 31 марта 1814 г., парижане могли прочесть на афишах: «“Бонапарт, Бурбоны и необходимость присоединиться к нашим легитимным принцам для счастья Франции и Европы” Ф. Р. де Шатобриана, автора “Гения христианства”. Эта работа появится завтра или послезавтра...» (Chateaubriand 2004: 5). Существует легенда, будто Людовик ХVIII признавал, что эта брошюра была ему полезнее, нежели стотысячная армия (Ibid: 6).

         В предисловии к своей работе Шатобриан подчеркивал, что благодаря Провидению Франция не погибла: «Нет, я вовсе не считаю, что пишу на могиле Франции. На смену дням мести придет день милосердия. Античное отечество христианнейших королей не может быть уничтожено: оно отнюдь не погибло, римское королевство восстанет из руин...» (Ibid: 15). По его словам, только Провидением можно объяснить тот факт, что не прошло и 15-ти месяцев с тех пор, как Наполеон был в Москве, а теперь русские вступили в Париж. Он сравнивал империю Наполеона с морским потоком, который сначала захлестнул Европу, а потом резко отступил назад (Ibid: 15-16).

         В 1817 г. широкий резонанс получили запрещенные позднее апокрифические мемуары Наполеона: «Рукопись, неизвестным путем доставленная со Святой Елены», написанные, по-видимости, Люлленом де Шатовье, женевцем, другом мадам де Сталь. В это же время в Милане начал писать «Жизнь Наполеона» Анри Бейль, известный под литературным псевдонимом Стендаль (1783-1842), однако этот текст был опубликован только после его смерти. Стендаль, в отличие от большинства молодых писателей-романтиков, был свидетелем и непосредственным участником наполеоновской эпопеи. Он был зачислен сублейтенантом в драгунский полк. Влиятельные родственники из семейства Дарю выхлопотали для Бейля назначение на север Италии. В 1802 г. он подал в отставку, но спустя три года снова вернулся на службу, на этот раз в качестве интенданта. В должности офицера интендантской службы наполеоновской армии Анри побывал в Италии, Германии, Австрии. В 1812 г. принял участие в русской кампании, побывал в Орше, Смоленске, Вязьме, был свидетелем Бородинского сражения, видел пожар Москвы, хотя собственно боевого опыта у него не было. Все это указал Стендаль в «Заметках о Бейле, составленных им самим», предваряющих «Жизнь Наполеона». Бейль, как пишет Стендаль, «уважал только одного человека: Наполеона» (Стендаль 1993, т. 3: 10).

         Для Стендаля император — в основе его жизни и работ. Это «самый изумительный по своей даровитости человек, живший со времен Юлия Цезаря, которого он, думается нам, превзошел. Он был скорее создан для того, чтобы стойко и величаво переносить несчастье, нежели для того, чтобы пребывать в благоденствии, не поддаваясь опьянению. […] обладая некоторыми из тех пороков, которые необходимы завоевателю, он, однако, был не более склонен проливать кровь и быть безучастным к человечеству, нежели Цезари, Александры, Фридрихи, — все те, с кем его поставят рядом и чья слава будет меркнуть с каждым днем» (Стендаль 1993, т. 3: 175). И в поражении Наполеон для Стендаля не менее велик: «По величию души и покорности судьбе, которые он проявил в несчастье, лишь немногие равны ему, и никто его в этом не превзошел» (Там же: 176).

         В 1823 г., спустя два года после смерти Наполеона, Лас Каз опубликовал «Мемориал Святой Елены», придавший мощнейший импульс «наполеоновской легенде». Книга выдержала четыре издания, выходивших с постоянно вносившимися исправлениями и добавлениями. «Мемориал Св. Елены» стал  значительным событием для всего поколения молодых писателей. Целое поколение «сынов века», воспитанных на бюллетенях Великой Армии, нашло в «Мемориале» тот отзвук битв, которого их лишила реставрированная монархия Бурбонов. В разных видах мемуары Наполеона будут фигурировать в работах Мюссе, Гюго, Стендаля, Бальзака, Беранже. Гюго, Ламартин и даже Шатобриан в определенной степени, под его влиянием, станут создавать «золотую легенду».

         Во многом под влиянием «Мемориала Святой Елены» происходила эволюция взглядов Виктора Гюго (1802-1885), игравшего существенную роль в конструировании «наполеоновской легенды» на протяжении всего ХIХ столетия. Характерно, что если отец писателя, как отмечалось выше, был генералом наполеоновской армии, то мать, дочь нантского судовладельца, придерживалась роялистских взглядов и ненавидела Наполеона. Это чувство передалось и сыну. Первый поворот во взглядах Гюго на Наполеона был связан именно со смертью матери (Робб 2016).

         В июле 1825 г. Гюго опубликовал поэму «Два острова». Наполеон предстает здесь в образе романтического героя, который был «мечтателем на утре дней когда-то», грезил «на Корсике родимой о власти мировой, о всей непобедимой своей империи под знаменем орла», стал «владыкой полвселенной», но все окончилось крахом, как это бывает с романтиками, и Наполеон познал «ничтожество величья своего». Но слава о нем не померкнет, и

К двум островам придут, мне мнится,

Пред тенью царственной склониться

Все племена грядущих дней (Гюго 2019)

         Если «Два острова» — это лирическая поэма, то «Ода колонне Вандомской площади» (или «Ода Вандомской колонне»), опубликованная в «Journal des Débats» 9 февраля 1827 г., — это уже политический манифест. Она стала ответом на происшествие в австрийском посольстве: четыре французских герцога, пришедшие на прием, не были представлены в соответствии с их титулами, поскольку они были получены по названиям мест, где Наполеон разгромил австрийцев. Гюго воспринял это как оскорбление, нанесенное памяти его отца:

Нет, братья, нет, французы!.. В нас умы не шатки,

Мы воспитались все у лашерной палатки.

Нас обрекли на мир; орлятам не парить;

Но, защищая есть отцов, как часовые,

Еще сумеем мы доспехи боевые

От оскорблений сохранить! (Гюго 2003: 25).

                Ода получила огромный общественный резонанс, став гимном «несокрушимому трофею», выполненному из металла сотен пушек, захваченных «Великой армией» у неприятеля. Для поколения французов, родившегося около 1810 года, ода Гюго стала поэтическим подтверждением их детских впечатлений. Для самого Гюго это стало серьезным шагом влево в его политических воззрениях: публично провозгласив себя сыном наполеоновского полководца, он, тем самым, размежевался с легитимистами:

И я б теперь молчал? Я, преданный доныне

Традициям своим фамильным, как святыне!

Кто за победою знамен родных следил!

Ей голос, вторя трубам, полон был отваги!

Кому игрушкой был — эфес отцовской шпаги!

Кто, быв еще ребенком, уж солдатом был!(Там же: 25).

         И Гюго также, как поколение французов, рожденных в годы Империи, живет надеждами на будущие победы:

Вперед, французы! — Нет орла теперь уж с вами,

то поражал надменных вашими громами;

Но с вами — лилии, хоругвь осталась вам

И галльский наш петух, который мир весь будит;

Он обещает нам, что скоро солнце будет

Сиять, как в Аустерлице нам! (Там же: 25).

         Политическая эволюция Гюго отражала общую эволюцию романтизма:  поначалу роялистский, постепенно он трансформировался в поэтический бонапартизм, оказав «наполеоновской легенде» литературную поддержку, без которой она не имела бы столь оглушительного успеха в дальнейшем.

                                                        ***

         В годы Реставрации романтическая литература начала свое движение, а ее расцвет пришелся уже на период Июльской монархии (1830—1848). Культивирование наполеоновского мифа в литературе происходило параллельно с формированием официального культа Наполеона при короле Луи-Филиппе. Легитимируя Наполеона и помещая его в Пантеон национальной славы, Луи-Филипп, «король-узурпатор», легитимировал и собственную власть в глазах Европы. Кроме того, тонко чувствовавший ситуацию Луи-Филипп понимал, что он мог использовать популярность имени Наполеона для повышения своего собственного рейтинга. Он потворствовал национальному самолюбию, вновь давая почувствовать французам вкус славы, гордости, пусть и за прежние, былые победы, ведь наполеоновские прожекты в политических реалиях 1830—1840-х гг. были неосуществимы.

         В самом начале 1830-х гг. во французской литературе появляется целый ряд произведений, посвященных положению ветеранов Великой армии, солдат и офицеров, вернувшихся с войны и оказавшихся в маргинальном положении, не у дел, без великой мечты, без идеи, привыкших к войне и живших ностальгическими воспоминаниями о ней. Офицеров, уволенных в запас и переведенных на половинное жалованье, во Франции именовали «полуокладными». Эти офицеры, составившие особую касту людей, стали  героями произведений Оноре Бальзака[3], Проспера Мериме, Жорж Санд.

         В феврале-марте 1832 г. в журнале «Артист» была опубликована повесть Бальзака (1799-1850) «Полковник Шабер», в том же году вышедшая в свет под названием «Граф Шабер» в сборнике разных авторов «Всякая всячина»[4]. В повести рассказывается о возвращении с войны Гиацинта Шабера, графа Империи, кавалера большого офицерского креста Почетного легиона. Его считали погибшим при Прейсиш-Эйлау, но он выжил, выбравшись из общей ямы. Может быть, ситуация графа Шабера, рассмотренная буквально, не типична, но психологическое состояние героя передано Бальзаком пронзительно точно. Вот как сам Шабер описывал свое мироощущение: «Но, надо вам сказать, я, бывший питомец сиротского приюта, солдат, единственное достояние коего — мужество, семья — весь мир, родина — Франция, а предстатель и защитник — сам господь бог. Нет, неправда! У меня был родной отец — наш император!». Ветераны Великой армии во многом оказались в положении мертвецов, которые не могли найти себя в новом мире: «О, если бы он был здесь! Если бы увидел он своего Шабера — так меня он называл — в теперешнем моем виде, как бы разгневался он! Да что поделаешь. Закатилось наше солнышко, и всем нам теперь холодно» (Бальзак 1982: 257).

         Шабер оказался совсем в другом мире, который он не знал, как не узнавал он Париж: «С какой радостной поспешностью бросился я на улицу Монблан, где в моем особняке, вероятно, проживала моя жена! И что же оказалось! Улицу Монблан переименовали в Шоссе д'Антен. Я не нашел своего особняка. Его продали, снесли. Ловкие дельцы понастроили домов в моих садах» (Там же: 258). Тогда он еще не знал, что его жена, Роза, вышла замуж за господина Ферро. Полковник мечтает вернуть владение своими делами и семьей, и за его дело берется стряпчий Дервиль. Когда он увидел, в каких условиях жил Шабер, то ужаснулся: «”И здесь живет человек, решивший исход битвы при Эйлау!” — подумал Дервиль, охватывая взглядом открывшуюся перед ним непривлекательную картину... [...]. В убогой каморке Шабера на источенном червями столе лежали раскрытые ”Бюллетени великой армии”, переизданные Планше, — очевидно, единственная отрада полковника, хранившего среди этой нищеты ясное, безмятежное выражение лица» (Там же: 264-265). И это не только положение Шабера, но и многих ветеранов, которых именовали «старыми обломками»: «Прохожие с первого взгляда признавали в нем прекраснейший обломок нашей старой армии, одного из тех героев, в которых отражена наша национальная слава, подобно тому, как солнце сияет своими лучами в каком-нибудь осколке зеркала. Эти старые солдаты — и сама история, и сама живопись» (Там же: 281).

         В конце концов, он поддался уговорам жены, отказавшись от борьбы за свое состояние. Почему? У него произошел психологический надлом: «Мною нежданно овладел новый недуг — отвращение к человечеству. Когда я вспоминаю, что Наполеон на острове святой Елены, — все претит мне в этом мире. Я не могу более быть солдатом, вот в чем моя беда» (Там же: 296). То есть это поколение людей с деформированной войной психикой. Как и следующее поколение, их дети, судьба которых описана Мюссе и Виньи.

         В итоге Шабер доживал дни в богадельне, потому что в новом мире места ему не нашлось. «Что за судьба! — воскликнул Дервиль. — Провести детство в приюте для подкидышей, умереть в богадельне для престарелых, а в промежутке меж этими пределами помогать Наполеону покорить Европу и Египет» (Там же: 298).

         Конечно, не все оказались в такой сложной ситуации. «Старые обломки», или «мусор», как их по-доброму называли французы, становились весьма уважаемыми у себя на родине людьми. Учителя, ремесленники, владельцы харчевен или мелкие земельные собственники, постепенно, с большим или меньшим успехом, они реинтегрировались в послевоенное общество (Poisson 2004: 59), как, например, полковник Дельмар, герой романа Жорж Санд (1804-1876) «Индиана», первого произведения, подписанного ею этим именем. Роман вышел в свет в середине мая 1832 г. Его действие начинается осенью 1827 г. и завершается в конце 1831-го. Полковник Дельмар, муж Индианы, также бывший солдат Империи, старый вояка на половинном окладе. Материально он преуспел: «Он был женат на молодой и красивой женщине, владел недурной усадьбой с прилегающими к ней угодьями и, сверх того, успешно вел дела на своей фабрике» (Санд 1996: 46). Но психологически ситуация сходна с «мертвецом» Шабером. Он живет прошлым, ностальгируя по «дням блеска», ведь теперь «миновали дни его славы, когда он, молодой лейтенант, упивался победами на поле брани. Теперь он вышел в отставку и был забыт неблагодарным отечеством» (Там же: 45-46). «Его воззрения ни на йоту не изменились с 1815 года. Он был заядлым противником нового строя, таким же упорным, как эмигранты Кобленца, над которыми он всегда зло посмеивался» (Там же: 138). И он все так же предан Наполеону: «Полковник был непоколебим в своих политических убеждениях, он не допускал нападок на любимого императора и защищал его славу со слепым упорством шестидесятилетнего ребенка» (Там же: 74).

         Эти бывшие военные испытывали ненависть к аристократам и клерикалам, ассоциировавшимся у них с роялистами; им была присуща и «коммеморативная жестокость», а именно сохранение памяти о наиболее воинственных аспектах наполеоновской эры. Наполеоновская эпоха для них была почти исключительно связана с военной славой (Hazarresingh 2015: 291). Эта жестокость проявлялась в культе силы, брутальности, а «походная жизнь сделала грубость... житейским правилом» (Санд 1996: 112). Полковник Дельмар, «выйдя в отставку, стал превосходным, но строгим хозяином, перед которым трепетало все — жена, слуги, лошади и собаки» (Там же: 45) «Эти люди, собранные воедино и направляемые могучей рукой, совершали сказочные подвиги и вырастали в гигантов в дыму битв. Но, возвратясь к мирной жизни, герои превращались в наглых и грубых солдафонов, рассуждавших и действовавших как машины. Хорошо еще, если они не вели себя в обществе как в завоеванной стране! Не они были в этом виноваты, а век, в котором они жили» (Там же: 110-111). Жорж Санд составила блестящий портрет «полуокладных» офицеров, подчеркивая, что «господину Дельмару были присущи все достоинства и недостатки этих людей»: «Душевную деликатность он считал женским ребячеством и излишней чувствительностью... У него были широкие плечи, тяжелая рука, он прекрасно владел саблей и шпагой, к тому же отличался угрюмой обидчивостью. Он плохо понимал шутки, и потому ему вечно чудилось, что над ним смеются. Не умея ответить на шутку шуткой, он знал только один способ защиты: угрозами заставить шутника замолчать. Его любимые анекдоты и разговоры сводились всегда к рассказам о драках и дуэлях; вот почему соседи, упоминая его имя, обычно прибавляли эпитет ”храбрый”, ибо, по мнению многих, широкие плечи, большие усы, крепкая ругань и бряцание оружием по всякому поводу — неотъемлемые признаки военной доблести...» (Там же: 110-111).

         У Санд нет апологии Наполеона; более того, она его обвиняет в том, что он исковеркал судьбу целого поколения и судьбу самой Франции: «Да и как защищали родину эти сотни тысяч людей, слепо осуществлявшие бредовые планы одного человека, если они сначала спасли Францию, а потом привели ее к такому ужасному поражению» (Там же: 111). «Этот старый младенец ничего не понял в великой драме падения Наполеона. Он видел только военное поражение там, где одержала победу сила общественного мнения. Он непрестанно твердил о предательстве и проданной родине, как будто целая нация может предать одного человека, как будто Франция допустила, чтобы ее продали несколько генералов. Он обвинял Бурбонов в тирании и сожалел о славных днях Империи, совершенно забывая, что тогда не хватало рук для обработки земли и многие семьи сидели без хлеба»... Он все еще жил во времена Ватерлоо» (Там же: 138-139).

         19 июня 1833 г. в журнале «Литературная Европа» появился рассказ Оноре Бальзака «Ночной разговор, или История Наполеона, рассказанная в амбаре старым солдатом». Это повествование встретило живой интерес и его немедленно принялись перепечатывать в виде популярных брошюр тиражами до 20 тысяч экземпляров и распространять под другими названиями через уличных торговцев (Сиприо 2003: 270). Затем этот рассказ стал частью «Сельского врача», поступившего в продажу 3 сентября того же года.

Легитимист Бальзак, как и Жорж Санд, не был поклонником Наполеона. Но он стремился к славе, которую не мог обрести при Луи-Филиппе. И Наполеон для него в этом плане — персонаж показательный. Тема ностальгии по славному прошлому, представлявшемуся в идеализированном виде, — одна из ключевых тем романтической литературы и произведения Бальзака. В «Сельском враче» он описал восприятие образа Наполеона крестьянами Дофине в конце 1820-х гг. Именно эти солдаты, вернувшиеся в свои деревни, и стали активными популяризаторами наполеоновского культа. В глухую деревню, что в 20 км от Гренобля, «ни одно политическое событие, ни одна революция не доходили до столь глухого нашего края, живущего вне социального движения. Сюда донеслось лишь имя Наполеона, ставшее у нас святыней по милости двух-трех солдат, здешних уроженцев, вернувшихся домой; целыми вечерами рассказывают они нашим простакам баснословные истории о деяниях императора и его армий» (Бальзак 1995: 448).

В истории, рассказанной бывшим пехотинцем Гогла, ставшим сельским почтальоном, Наполеон — уже существо мифическое, он полубог, творящий чудеса: «Он множился, как пять евангельских хлебов, днем — командовал сражением, подготовлял его ночью, так что часовые только и видели, как он ходит взад и вперед, не спит и не ест. Вот солдат как уразумел эти самые чудеса, так с тех пор и стал его отцом почитать» (Там же: 553).

Наполеон — не только полубог, он отец солдат: «А солдата он уважал, будто о родном сыне пекся, заботился: есть ли у тебя обувь, белье, шинель, хлеб, порох; а держал себя величаво, потому как его дело-то ведь и было царствовать. Но все одно! Любой сержант и даже солдат говорил ему «государь», как вы иной раз говорите мне «дружище». И он слушал, когда ему советовали, спал, как и мы, на снегу, словом, с виду был обыкновенный человек... Не знаю, право, как это получается, но, бывало, поговорит с нами и будто жаром обдаст, и хочется нам показать ему, что мы его послушные дети, и страх нас не берет, и мы шли как ни в чем не бывало навстречу пушкам... Даже умирающие — откуда только у них силенки брались — вставали, чтобы отдать ему честь и крикнуть: ”Да здравствует император!”[...] Да здравствует Наполеон, отец народа и солдата!» (Там же: 560, 567).

         Причем старый солдат, как и многие другие, был уверен, что Наполеон не умер на Святой Елене: «... он живет этим воспоминанием и надеждой на возвращение Наполеона, никто не убедит его в том, что император умер; он уверен, что Наполеон томится в плену по милости англичан» (Там же: 489).

         Появление рассказа Бальзака в это время вовсе не случайно: он был опубликован за месяц с небольшим до водружения статуи Наполеона на Вандомской колонне. Это произошло 28 июля 1833 г., как раз в годовщину празднования «Трех славных дней»[5]. В это же время появилась пьеса Александра Дюма (1802-1870) «Наполеон, или Тридцать лет истории Франции». Отец Дюма, Тома-Александр, с 1793 г. являлся дивизионным генералом, был назначен Наполеоном командующим кавалерией, участвовал в Египетском походе, его имя написано на южной стене Триумфальной арки, торжественное открытие которой произойдет спустя три года. Как отмечал С.Н. Искюль, впоследствии Дюма с неохотой вспоминал об этом опыте, поскольку шесть актов пьесы с их девятнадцатью картинами были громоздкими, речи персонажей слишком натянутыми. Однако в печатном издании пьеса читалась, имела определенный успех, поскольку в ней отразились малоизвестные широкой публике факты наполеоновской эпопеи (Искюль 2012: 6).

          Наполеон подарил французам чувство величия, национальной гордости и славы; говоря словами Стендаля, он изменил мораль французского народа. Как писал Генрих Гейне, «последний крестьянский сын совершенно так же, как и дворянин из древнейшего рода, мог достигнуть... высших чинов и приобрести золото и звезды. Поэтому-то в каждой крестьянской хижине и висит портрет императора. [...] В его портрете многие, может быть, чтут лишь померкшую надежду на собственное величие» (Гейне 1958: 408). Герои романов Стендаля, Жюльен Сорель в «Красном и черном» (1830—1831) и Фабрис дель Донго в «Пармской обители» (1839—1846) жаждут славы.

          Как отмечал французский исследователь Э. Керн, в поведении Жюльена Сореля то и дело проскальзывают наполеоновские жесты (Kern 2016: 66). С детства он мечтал о военной службе: «С самого раннего детства, после того как он однажды увидал драгун из шестого полка в длинных белых плащах, с черногривыми касками на головах — драгуны эти возвращались из Италии, и лошади их стояли у коновязи перед решетчатым окном его отца, — Жюльен бредил военной службой. Потом, уже подростком, он слушал, замирая, рассказы старого полкового лекаря о битвах на мосту Лоди, Аркольском, под Риволи и замечал пламенные взгляды, которые старик бросал на свой крест» (Стендаль 1993, т. 1: 31-32).

          Даже если в какой-то момент он захотел стать священником, Бонапарт остался в душе Сореля навсегда, ведь мечты о человеке, который смог все, владели умами юношества: «В продолжении многих лет не было, кажется, в жизни Жюльена ни одного часа, когда бы он не повторял себе, что Бонапарт, безвестный и бедный поручик, сделался владыкой мира с помощью своей шпаги. Эта мысль утешала его в несчастьях, которые казались ему ужасными, и удваивала его радость, когда ему случалось ему-нибудь радоваться» (Там же: 33). «Исповедь» Руссо, собрание реляций Великой армии и «Мемориал Святой Елены» — «вот три книги, в которых заключался его коран» (Там же: 29). Отставной лекарь, обучавший его латыни и истории, рассказывал Жюльену о том, что сам знал, а это были итальянские походы 1796 г. Умирая, он завещал мальчику свой крест Почетного Легиона, остатки маленькой пенсии и тридцать-сорок томов книг, из которых самой драгоценной был «Мемориал Святой Елены» (Там же: 27).

          Свои первые победы над мадам де Реналь, первый поцелуй руки он сравнивает с наполеоновскими победами: «Да. Я выиграл битву, — сказал он себе. — Так надо же воспользоваться этим; надо раздавить гордость этого спесивого дворянина, пока он еще отступает. Так именно действовал Наполеон» (Там же: 78).

          В конце романа, когда в тюрьме Жюльен думает о самоубийстве, он вновь сверяет свои поступки с Наполеоном: «Покончить с собой! Нет, черт возьми, — решил он спустя несколько дней, — ведь Наполеон жил» (Там же: 481).

                                                        ***

         Может быть, эти мечты о славе наиболее ярко проявились в творчестве юного поколения романтиков, Альфреда де Мюссе и Альфреда де Виньи.

         «Исповедь сына века» Альфреда де Мюссе (1810-1857), где в первых главах мы видим настоящую апологию империи, была опубликована в 1835 г.[6]. Как и другие романтики первой половины века, Мюссе выразил свое недовольство жизнью и меланхолию, обращаясь к периоду в истории своей родины, когда она сотрясала мир и им управляла.

         Родившийся в 1810 г., Мюссе едва помнил Империю. Он так описывает свое поколение: «Во время войн Империи, когда мужья и братья сражались в Германии, встревоженные матери произвели на свет пылкое, болезненное, нервное поколение. Зачатые в промежутке между двумя битвами, воспитанные в коллежах под бой барабанов, тысячи мальчиков хмуро смотрели друг на друга, пробуя свои хилые мускулы. Время от времени появлялись их отцы; обагренные кровью, они прижимали детей к расшитой золотом груди, потом опускали их на землю и снова садились на коней» (Мюссе 1988: 29).

         При этом вся эта эпоха, все пятнадцатилетие нового века, сводилось для Мюссе к одному-единственному человеку: «Один только человек жил тогда в Европе полной жизнью. Остальные стремились наполнить свои легкие тем воздухом, которым дышал он. Каждый год Франция дарила этому человеку триста тысяч юношей. То была дань, приносимая Цезарю, и если бы за ним не шло это стадо, он не мог бы идти туда, куда его вела судьба. То была свита, без которой он не мог бы пройти через весь мир, чтобы лечь потом в узенькой долине пустынного острова под сенью плакучей ивы» (Там же: 30). Это будет характерно и для последующей исторической науки: весь этот период в истории Франции и Европы сводился к истории Наполеона.

         Мюссе показывает тень и свет этой эпопеи: «Никогда еще люди не проводили столько бессонных ночей, как во времена владычества этого человека. Никогда еще такие толпы безутешных матерей не стояли у крепостных стен. Никогда такое глубокое молчание не царило вокруг тех, кто говорил о смерти. И вместе с тем никогда еще не было столько радости, столько жизни, столько воинственной готовности во всех сердцах. Никогда еще не было такого яркого солнца, как то, которое осушило все эти потоки крови. Некоторые говорили, что бог создал его нарочно для этого человека, и называли его солнцем Аустерлица. Но нет, он создавал его сам беспрерывным грохотом своих пушек, и облака появлялись лишь на другой день после сражений» (Там же: 30).

         В то же время, Мюссе не осуждает эксцессы войн и их последствий для Франции и мира, войну и ее жертвы он идеализирует: «Вот этот-то чистый воздух безоблачного неба, в котором сияло столько славы, где сверкало столько стали, и вдыхали дети. Они хорошо знали, что обречены на заклание, но Мюрата они считали неуязвимым, а император на глазах у всех перешел через мост, где свистело столько пуль, казалось, он не может умереть. Да если бы и пришлось умереть? Сама смерть в своем дымящемся пурпурном облачении была тогда так прекрасна, так величественна, так великолепна! Она так походила на надежду, побеги, которые она косила, были так зелены, что она как будто помолодела, и никто больше не верил в старость. Все колыбели и все гробы Франции стали ее щитами. Стариков больше не было, были только трупы или полубоги» (Там же: 30).

         Несмотря на то, что эти дети не знали войны, а, может, именно поэтому, они жили только войной: «И тогда на развалинах мира уселась встревоженная юность. Все эти Дети были каплями горячей крови, затопившей землю. Они родились в чреве войны и для войны. Пятнадцать лет мечтали они о снегах Москвы и о солнце пирамид. Они никогда не выходили за пределы своих городов, но им сказали, что через каждую заставу этих городов можно попасть в одну из европейских столиц, и мысленно они владели всем миром» (Там же: 31-32).

         Однако, Мюссе ждало разочарование, ведь эпоха величия и славы прошла, а война осталась в прошлом: «Подобно тому как путник идет день и ночь под дождем и под солнцем, не замечая ни опасностей, ни утомления, пока он в дороге, и, только оказавшись в кругу семьи, у очага, испытывает беспредельную усталость и едва добирается до постели, — так Франция, вдова Цезаря, внезапно ощутила свою рану. Она ослабела и заснула таким глубоким сном, что ее старые короли, сочтя ее мертвой, надели на нее белый саван. Старая поседевшая армия, выбившись из сил, вернулась домой, и в очагах покинутых замков вновь зажглось унылое пламя» (Там же: 31). И эти дети «смотрели на землю, на небо, на улицы и дороги: везде было пусто — только звон церковных колоколов раздавался где-то вдали» (Там же: 32).

         Книга Альфреда де Виньи (1797-1863) «Неволя и величие солдата» вышла в 1836 г. (Vigny: 1836). Виньи — последний отпрыск древнего аристократического рода; его дед, отец и дядя были военными. К моменту падения Империи он был уже 17-летним юношей. Он так писал о годах своего ученичества: «В последние годы Империи я был легкомысленным лицеистом. Война все перевернула в лицее, барабанный бой заглушал для меня голос наставников, а таинственный язык книг казался нам бездушной и нудной болтовней. Логарифмы и тропы были в наших глазах лишь ступенями, ведущими к звезде Почетного Легиона, которая нам, детям, представлялась самой прекрасной из всех небесных звезд» (Виньи 1968: 10).

         Война владела всеми помыслами юношей: «Ни одна рассудительная мысль не могла надолго овладеть нашими умами, взбудораженными непрерывным громом пушечной пальбы и гулом колоколов, которые отзванивали Te Deum! Стоило одному из наших братьев, недавно выпущенному из лицея, появиться среди нас в гусарском доломане и с рукой на перевязи, как мы тотчас же стыдились наших книг и швыряли их в лицо учителям. Да и сами учителя без устали читали нам бюллетени Великой армии и наши возгласы «Да здравствует Император!» прерывали толкование текстов Тацита и Платона. Наши наставники походили на герольдов, наши классы — на казармы; наши рекреации напоминали маневры, а экзамены — войсковые смотры» (Там же: 10).

         Именно тогда у молодежи зародилась непреодолимая тяга к славе и победам: «И вот с той поры во мне вспыхнула особенно ярко поистине необузданная любовь к военной славе; страсть моя оказалась тем более пагубной, что именно в это время Франция, как я уже говорил, начинала от нее излечиваться» (Там же: 10).

         Сразу после установления режима Реставрации Виньи поступил в Конную роту Королевских жандармов личного эскорта короля, а после Ста дней был зачислен в 5-й пеший гвардейский полк, где в 1822 г. получил чин лейтенанта; в 1823 г. был переведен в 55-й линейный полк с чином капитана. Однако наступило разочарование, ведь Бурбоны, вернувшиеся на трон, не могли реализовать потребность в военной славе: «Лишь гораздо позднее я обнаружил, что вся моя служба в армии не что иное, как длительное заблуждение, и что я, обладая чисто созерцательной натурой, приобщился к жизни, требовавшей прежде всего деятельности. Но я шел по стопам поколения эпохи Империи, которое было рождено вместе с нашим веком и к которому принадлежал я сам» (Там же: 10).

         Эта молодежь, сама не прошедшая войну, во многом ее идеализировала и воспринимала как норму жизни: «Война представлялась нам столь естественным состоянием для нашей страны, что, когда мы, привычно повинуясь нашему бурному влечению, прямо со школьной скамьи устремились в ряды армии, мы не могли поверить в длительный, ничем не возмутимый мир. [...] С каждым годом появлялась надежда на то, что война все-таки начнется, и мы не осмеливались расстаться со шпагой, опасаясь, как бы день нашего ухода в отставку не стал кануном выступления в поход» (Там же: 10-11). В 1827 г. по состоянию здоровья он вышел в отставку.

         Стендаль 10 ноября 1836 г. в газете «la Préface» начал публиковать первые строки своей новой «Жизни Наполеона»: его материалы остались в Милане и он, не зная, сохранились ли они, решил написать новую работу.

         Не меньшим, если не большим создателем «наполеоновской легенды» был Пьер-Жан Беранже (1780-1856), чьи стихи, становившиеся песнями, сразу шли в народ. Первоначально они становились известны в устном исполнении, и нередко проходили годы между их созданием и первой публикацией[7]. Как и другие творцы поколения романтиков, Беранже приветствовал в наполеоновской эпопее эпический момент национальной истории как символ поиска свободы и оппозиции королевской власти. Скорее, именно протест против монархии Бурбонов, нежели восхищение Наполеоном вдохновлял его писать песни об императоре. Такова, например, «Белая кокарда»:

День мира, день освобожденья,

О, счастье! мы побеждены!..

С кокардой белой, нет сомненья,

К нам возвратилась честь страны (Беранже 1976: 78).

Или «Старый сержант»:

Что же слышит он вдруг?

Бьют вдали барабаны.

Там идет батальон! К сердцу хлынула кровь...

Проступает на лбу шрам багряный от раны.

Старый конь боевой шпоры чувствует вновь!

Но увы! Перед ним ненавистное знамя!..

Говорит он со вздохом, печален и строг:

«Час придет! За отчизну сочтемся с врагами!..

Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог!» (Там же: 186).

         Ностальгия по славным годам императорской Франции в полной мере проявилась в песне «Старое знамя»:

На днях — нет радостней свиданья

Я разыскал однополчан,

И доброго вина стакан

Вновь оживил воспоминанья

Мы не забыли ту войну,

Сберег я полковое знамя.

Как выцвело оно с годами!

Когда ж я пыль с него стряхну? (Там же: 149).

         Это стремление «стряхнуть пыль» со знамени и вновь ввязаться в бой, вновь развернуть знамя на Рейне — доминирующее чувство французов. Даже несмотря на то, что Наполеон умер, народ верит в его возвращение, как, например, в стихотворении «Народная память»:

 Вот он! Увезли героя

И венчанную главу

Он сложил не в честном бое

На песчаном острову.

Долго верить было трудно...

И ходил в народе слух,

Что какой-то силой чудной

К нам он с моря грянет вдруг (Там же: 208).

                                                        ***

         Середина 1830-х гг. — это время широкого наполеоновского культа. В 1836 г. была открыта Триумфальная арка, строительство которой было предпринято еще Наполеоном, запечатлевшая имена всех его побед. В 1837 г. Луи-Филипп превращает Версаль в национальный музей, создав там Галерею славы, где в живописных полотнах были запечатлены и битвы Империи. В эти годы французы настойчиво требовали вернуть останки Наполеона на берега Сены, туда, где он хотел быть погребенным. Этот апофеоз наполеоновского культа произошел 15 декабря 1840 г.[8]. У Стендаля был свой проект могилы для императора: «В наше время, когда нет уже Микеланджело, надо с осторожностью прибегать к тому, чтобы прислушиваться к голосу общественного мнения. Вот мое предложение: воздвигнуть круглую башню высотой в 150 шагов и 100 шагов в диаметре, как у могилы Адриана (замка Святого Ангела) в Риме» (Stendhal 1929: II).

         Этому грандиозному событию предшествовало и литературное прославление. В самом начале 1840 г. вышла новая книга Александра Дюма — не театральная драма, а проза «Наполеон», основанная на воспоминаниях уже покойного к тому времени отца-генерала, его сослуживцев и немногих собственных воспоминаний с добавлением того, что уже было опубликовано во Франции (Искюль 2012: 7). «Наполеон» — это не художественное произведение, а «жизнеописательная биография». Здесь нет ярких образов,  психологических наблюдений, это, скорее, повествование историка, при этом сугубо оправдательное.

         Виктор Гюго описал это событие в «Посмертных записках», назвав его «монументальной галиматьей» (Гюго 2007). Но так он выразил свое отношение к самой церемонии, а Наполеону посвятил поэму «Возвращение императора» (Hugo 1840) и «15 декабря 1840 года». В оригинале поэма занимает более сорока страниц, а в переводе Валерия Брюсова это весьма короткое стихотворение.

Бывало, города смирял ты без усилья.

Мадрид и Ратисбон, Варшава и Севилья,

Неаполь пламенный и Вена пред тобой,

О Цезарь! падали. Ты лишь наморщишь брови,

И ступит гвардия: при кликах славословий

Победой кончен бой!

         Гюго вспоминает великие победы и завоевания Наполеона:

Одним сражением, как роковой десницей,

Ты повергал во прах столицу за столицей.

Шум Иены прогремел, — и гордую главу

Склонил Берлин; вели тебя неутомимо

Аркола в Мантую, Маренго — в стены Рима,

Бородино — в Москву!

         Однако труднее всего оказалось завоевать Париж, и удалось это сделать Наполеону только после смерти:

Чтоб покорить Париж, ты должен был из гроба

Завоевать умы, торжествовать над злобой,

Европы сделаться и сердцем и душой,

И перед миром встать, в своем величьи строгом,

Каким-то призраком, почти что полубогом,

Иль тенью неземной! (Торжественный привет 1977: 104)

         И завершается поэма настоящим гимном во славу императора:

О солнце наших дней! Все звезды вихрем света

Ты должен был затмить: сиянье Лафайэта

И пламя Мирабо! и, разогнав туман,

Из отдаленных стран подняться величаво,

Где славу вечную смешал с твоею славой

Безмерный океан (Там же: 105).

         К проблеме ветеранов войны, «половиноокладных», в это время обратился Проспер Мериме, родившийся в 1803 г. и заставший наполеоновскую империю ребенком. 1 июля 1840 г. в журнале «Обозрение двух миров», а потом отдельным томом была опубликована повесть «Коломба». Главный герой, офицер Орсо делла Реббиа, сын полковника, уволенного с половинным окладом и убитого на Корсике, прибыл на остров, где ему предстояло направить свою энергию в русло кровной мести. «Меня отставили с половинным жалованьем за то, должно быть, что я был под Ватерлоо и что я земляк Наполеона. Я возвращаюсь домой без надежд, без денег, как говорит песня» (Мериме 1983: 315). Он был под Ватерлоо несмотря на свою молодость; это была его единственная кампания, ведь в последний призыв Наполеон набирал 15-летних.

         Юная англичанка, мисс Лидия, дочь английского военного, прибывшая с отцом на остров как туристка, первым делом посетила дом Бонапарта (ведь для англичан Наполеон — враг предпочитаемый: он был великий и они его победили), побывала в комнате, где он родился, и даже, «более или менее безгрешными средствами», достала себе клочок от обоев из этой комнаты (Там же: 325).

         В 1839—1846 гг. Стендаль пишет «Пармскую обитель». Наполеон — преемник Цезаря и Александра: «15 мая 1796 года генерал Бонапарт вступил в Милан во главе молодой армии, которая прошла мост у Лоди, показав всему миру, что спустя много столетий у Цезаря и Александра появился преемник». «Чудеса отваги и гениальности, которым Италия стала свидетельницей, в несколько месяцев пробудили от сна весь ее народ; еще за неделю до вступления французской армии жители Милана видели в ней лишь орду разбойников, привыкших убегать от войск его императорского и королевского величества, — так по крайней мере внушала им трижды в неделю миланская газетка, выходившая на листке дрянной желтой бумаги величиною с ладонь» (Стендаль 2018: 9).

         Акция Луи-Филиппа по перезахоронению останков Наполеона не способствовала популярности «короля-гражданина»; более того, сравнения с императором были явно не в его пользу. Кроме того, это событие было использовано бонапартистами: Луи-Наполеон совершил попытку переворота, правда, как и в 1836 г., неудачную.

         Как мы помним, начало Реставрации было ознаменовано появлением работы Шатобриана, создателя «черной легенды». Он же подвел итоги Июльской монархии, но теперь уже развивая «золотую легенду». Луи-Филипп потерял власть в результате Февральской революции 1848 г., а Шатобриан умер 4 июля. Согласно его воле, «Замогильные записки», к работе над которыми он приступил еще в начале 1810-х гг., и которые приобрели свой очертания в 1830-е гг., подлежали публикации после его смерти. Вероятно, их читатели были весьма удивлены эволюцией образа Наполеона у прославленного писателя. Если в работе «Бонапарт и Бурбоны» мы видим жесткую критику «ошибок глупца» и «преступника», то в «Замогильных записках»— уже восхваление нового Александра. Шатобриан, кажется, забыл, то, что писал о Наполеоне раньше. Теперь он его оправдывает, точнее, объясняет, почему ему многое прощается. И не только им, Шатобрианом, но нацией как таковой. По его словам, французы старались не вспоминать, что Франция в итоге потерпела сокрушительное поражение, и помнили лишь о былых победах: «Дабы не признавать, что по вине Бонапарта территория Франции и ее могущество уменьшилось, нынешняя молодежь утверждает, что, если силы наши его стараниями ослабли, слава лишь окрепла. «Разве молва о нас не гремит во всех уголках земли, — говорят они, — разве неправда, что на всех широтах французов и боятся, и на них равняются, перед ними заискивают?» (Шатобриан 1995: 322).

Все годы революционного и наполеоновского лихолетья, все неисчислимые жертвы были компенсированы, по словам Шатобриана, славой, которой их обессмертил Наполеон. Спустя более чем столетие об этом скажет Шарль де Голль в беседе с Андре Мальро: «Он оставил Францию меньшей, чем он ее нашел, это так... Но это как с Версалем: его надо было создавать. Нельзя торговать величием» (Malrauх 1971: 102).

Кроме того, для молодого поколения Наполеон являлся примером self made man, человека, который сам себя сделал. Шатобриан писал: «... чудесные победы наполеоновской армии покорили воображение молодежи, научив ее преклонению перед грубой силой. Неслыханный успех Бонапарта вселил в каждого дерзкого честолюбца надежду подняться до тех же высот» (Шатобриан: 1995: 321).

Как и другие писатели-романтики, Шатобриан отмечал, что немало способствовал популярности императора и печальный финал его жизни: «Чем больше узнавали французы о муках, которые Наполеон претерпел на Святой Елене, тем больше смягчались их сердца; воспоминания о тиране постепенно изглаживались из нашей памяти, уступая место образу полководца, сначала побеждавшего наших врагов, а затем, когда они, впрочем по его вине, ступили на нашу землю, защищавшего нас от них; мы воображаем, что, будь он жив сегодня, он избавил бы нас от теперешнего позора: невзгоды возвратили его известность, несчастья умножили его славу» (Там же: 321).

         Несмотря на то, что популярность имени Наполеона и «наполеоновская легенда» не означали популярности бонапартизма как политического течения, в 1848 г. легенда и имя Наполеона были использованы бонапартистами, чтобы избрать своего кандидата, Луи-Наполеона, президентом Республики. 2 декабря 1851 г. племянник Наполеона совершил государственный переворот, а ровно год спустя в результате плебисцита во Франции была восстановлена империя.

         Именно в годы Второй империи создает свою апологию Наполеона Виктор Гюго. В 1852 г. Луи-Наполеон, заклейменный писателем «Наполеоном малым», отправил его в ссылку. В Англии, на острове Джерси, Гюго создает поэму «Возмездие», где сравнивает двух императоров, и начинает писать «Отверженных».

         В 1861 г. Гюго отправился на поле Ватерлоо, посетил все места, связанные с битвой (Demougin 2005: 20). В «Отверженных», появившихся в 1862 г., в конце знаменитой главы, посвященной Ватерлоо, Гюго подвел итог наполеоновской эпопее и личности Наполеона, которая, по словам писателя, «сама по себе значила больше, чем все человечество в целом». Однако «избыток жизненной силы человечества, сосредоточенной в одной голове, целый мир, представленный в конечном счете мозгом одного человека, стали бы губительны для цивилизации, если бы такое положение продолжалось» (Гюго 2013: 299). Сама же битва при Ватерлоо, убежден писатель, изменила облик вселенной. «Ватерлоо — это стержень, на котором держится ХIХ век» (Там же: 307).

         Гюго обращает внимание на огромные жертвы, принесенные Наполеоном на алтарь своей славы, поэтому поражение при Ватерлоо для него закономерно: «Дымящаяся кровь, переполненные кладбища, материнские слезы — все это грозные обвинители. Когда мир страждет от чрезмерного бремени, мрак испускает таинственные стенания, и бездна им внемлет. На императора вознеслась жалоба небесам, и падение его было предрешено». Наполеон, по словам Гюго, «мешал богу», а «чрезмерный вес его в судьбе народов нарушал общее равновесие» (Там же: 299).

         Гюго очень точно описал послевоенную психологическую ситуацию: «Фон Европы после Ватерлоо стал мрачен. С исчезновением Наполеона долгое время ощущалась огромная, зияющая пустота» (Там же: 317). Однако легенда уже пустила глубокие корни и народ, превращенный Наполеоном в «пушечное мясо, влюбленное в своего канонира», продолжал жить в плену этого мифа. Особенно молодежь, увлекавшаяся, к удивлению Гюго, одновременно и будущим — Свободой, и прошедшим — Наполеоном» (Там же: 318).

                                                        ***

         Как показала история, имя Наполеона Бонапарта и в дальнейшем не утратило своего магнетизма. И уже не столь важно, идет ли речь о реальном историческом персонаже или мифе, образе, созданном писателями и поэтами-романтиками. Как писал Ф.Р. Шатобриан, «мир принадлежит Бонапарту; то, чего не успел захватить сам деспот, покорила его слава; при жизни он выпустил мир из рук, но после смерти вновь завладел им. Говорите что хотите — никто не станет вас слушать. […] Ныне Бонапарт уже не реальное лицо, но персонаж легенды, плод поэтических выдумок, солдатских преданий и народных сказок...» (Шатобриан 1995: 324). Эти слова, написанные почти двести лет назад, вполне применимы и к дню сегодняшнему. Граница между Наполеоном Бонапартом, реальной исторической фигурой, и художественным образом стерлась...

                            ИСТОЧНИКИ И МАТЕРИАЛЫ

Бальзак 1982 — Бальзак O. Полковник Шабер // Собрание сочинений: в 10 т. Т. 1. М., 1982.

Бальзак 1995 — Бальзак О. де. Сельский врач // Собрание сочинений: в 10 т. Т. 8. М., 1995.

Беранже 1976 — Беранже П.-Ж. Песни. Барбье О. Стихотворения. Дюпон П. Песни // Библиотека всемирной литературы. Серия вторая. Т. 69. М., 1976. Виньи 1968 — Виньи А.В. Неволя и величие солдата. Издание подготовили Б.Г. Реизов, А.М. Шадрин, A.A. Энгельке. Перевод, биографический очерк и примечания А.А. Энгельке. Статья Б.Г. Реизова. Ленинград, 1968.

Гейне 1958 — Гейне Г. Французские дела // Собрание сочинений: в 10 тт. Т. 5. М., 1958.

Гюго 2003 — Гюго В. Поэзия // Собрание сочинений: в 14 т. Т. 12. М., 2003.

Гюго 2007 — Гюго В. Посмертные записки. 1838—1875. М., 2007.

Гюго 2019 — Гюго В. Два острова // Электронный ресурс: http://wysotsky.com/0009/087.htm#02 (Дата обращения 09.02.2019).

Гюго 2013 — Гюго В. Отверженные. Пер. Д. Лившиц, Н. Коган, Н. Эфрос, К. Локса, М. Вахтеревой, В. Левика. СПб., 2013.

Мериме 1983 — Мериме П. Коломба // Собрание сочинений: в 4 т. Т. 2. М., 1983.

Мюссе 1988 — Мюссе А. де. Исповедь сына века: роман, новеллы, пьесы: Пер. с фр. В.А. Мильчиной. М., 1988.

Санд 1996 — Санд Ж. Индиана // Собрание сочинений: в 14 т. Т. 1. М., 1996.

Стендаль 1993 — Стендаль. Красное и черное // Собрание сочинений: в 5 т. Т. 1. М., 1993.

Стендаль. Жизнь Наполеона. Пер. А.С. Кулишер // Собрание сочинений: в 5 т. Т. 3. М., 1993.

Стендаль 2018 — Стендаль. Пармская обитель. Пер. Н. Немчиновой. СПб.-М., 2018.

Торжественный привет 1977 — Торжественный привет. Стихи зарубежных поэтов в переводе Валерия Брюсова. М., 1977.

Шатобриан 1995 — Шатобриан Ф. Р. де. Замогильные записки. М., 1995.

Chateaubriand 2004 — Chateaubriand F.-R., de. Buonaparte et des Bourbons. Paris, 2004.

Hugo 1840 — Hugo V. Le Retour de l'Empereur. Рaris, 1840.

Musset 1836 — Musset A. de. Confession d’un enfant du siècle. Рaris, 1836.

Stendhal 1929 — Stendhal. Napoléon. Mémoires sur Napoléon. Рaris, 1929.

Vigny 1836 — Vigny A. de. Servitude et grandeur militaire. Рaris, 1836.

 

                            БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Искюль 2012 — Искюль С.Н. «Наполеон» А. Дюма: к истории издания // Дюма А. Наполеон. Пер. с франц. С.Н. Искюля. СПб., 2012.

Робб 2016 — Робб Г. Жизнь Гюго. М., 2016.

Сиприо 2003 — Сиприо П. Бальзак без маски. М., 2003.

Таньшина 2016 — Таньшина Н.П. Наполеоновская легенда во Франции в годы Июльской монархии // Новая и новейшая история. 2016. № 5.

Таньшина 2019 — Таньшина Н.П. Наполеон Бонапарт в исторической памяти: между мифом, брендом и легендой // Новая и новейшая история. 2019. № 3. С. 146-166.

Demougin 2005 — Demougin J. Napoléon, la legende. Paris, 2005.

Grubnerg 2015 — Grubnerg G. Napoléon Bonaparte. Le noir génie. Paris, 2015.

Hazarresingh 2015 — Hazarresingh S. Napoléon Bonaparte. Le noir génie. Paris, 2015. P. 291.

Jospin 2014 — Jospin L. Le Mal napoleonien. Paris, 2014.

Jourdan 2008 — Jourdan A. L'Empire de Napoléon, 1799—1815. Paris, 2008.

Pagé 2013 — Pagé S. Le mythe napoléonien. De Las Cases à Victor Hugo. Paris, 2013.

Kern 2016 — Kern E. Napoléon. Deuх cents ans de légende. Histoire de la mémoire du premier empire. Paris, 2016.

Malrauх 1971 — Malrauх A. Les chenes qu'on abat. Paris, 1971.

Petiteuau 2008 — Petiteuau N. Les Français et l'Empire, 1799—1815. Avignon, 2008.

Poisson 2004 — Poisson G. Aventure du Retour de cendres. Paris, 2004.

Tulard 1965 Tulard J. L'Anti-Napoléon: la légende noire de l'Empereur. Paris, 1965.

 

NAPOLEON BONAPART AS A LITERARY IMAGE: THE FORMATION OF "THE NAPOLEONIC LEGEND" IN THE FRENCH LITERATURE OF ROMANTIC ERA

 

Nataliya P. Tanshina, Dr Hab. (History)

professor of the General History Department, the Institute of Social Sciences,

Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration;

Leading Researcher of the Laboratory of Western European and Mediterranean Historical Studies at the Faculty of History, State academic university for the humanities;

professor of Modern History Chair, the Moscow Pedagogical State University

тел.: 8 (916) 143-34-58

e-mail: nata.tanshina@mail.ru

Key words: Napoleon Bonaparte, “Napoleonic Legend”, French Romantic Literature, F.R. de Chateaubriand, O. Balzac, Stendhal, V. Hugo, A. de Vigny, A. de Musset, J. Sand, P.-J. Béranger, P. Mérimée.

Abstract: Fiction has a powerful influence on the formation of historical memory and historical ideas. It was the novels of A. Dumas and P. Mérimée that formed the classic vision of the tragic events of the St. Bartholomew's Night; Napoleon and the Patriotic War of 1812 are judged in Russia specifically after the works of L.N. Tolstoy . Walter Scott's epic about Napoleon shaped his image in the British public consciousness. Chateaubriand, Musset, Balzac, Stendhal, Hugo, Dumas, Beranger, together with the soldiers of the Great Army, stood at the origins of the legend and myth of Napoleon. Some of these writers were somehow connected with the Napoleonic wars. Hugo and Dumas were the sons of the generals of the Empire; Musse and Vigny were born at the beginning of the century and reflected the sentiments of a whole generation who did not participate in the war, but was born in the war years and lived in the atmosphere of victories. This article is devoted to the study of the formation of "the Napoleonic legend" in France during the Restoration (1814-1830) and the July monarchy (1830-1848) by the French writers and poets of the romantic direction.

                                               REFERENCES

 

Balzac O. de. Sel'skij vrach Vol. 8 of sobrbrannye sochineniy. Moscow: Avanta+, 1995.

Balzac O. Polkovnik Shaber. Vol. 1. Sobrbrannye sochineniy. Moscow: Hudozhestvennaya literatura, 1982.

Beranger P.-ZH. Pesni. Barbier O. Stihotvoreniya. Dupont P. Pesni. Vol. 69. Moscow: Hudozhestvennaya literatura, 1976.

Chateaubriand F.-R. de. Zamogil'nye zapiski. Moscow: Izdatel'stvo imeni Sabashnikovyh, 1995.

Chateaubriand F.- R., de. Buonaparte et des Bourbons. Paris: Arléa, 2004.

Ciprio P. Bal'zak bez maski. Moscow: Molodaya gvardiya, 2003.

Demougin J. Napoléon, la legende. Paris: Trésor du patrimoine, 2005.

Dumas A. Napoleon Bonaparte, ili 30 let iz istorii Francii: Drama v 6 d. Moscow: Tip. N. Stepanova, 1832.

Grubnerg G. Napoléon Bonaparte. Le noir génie. Paris: CNRS Éditions, 2015.

Hazareesingh S. La légende de Napoléon. Paris: Seuil, 2008.

Heine G. Francuzskie dela. Vol. 5. Sobrbrannye sochineniy. Moscow: 1958.

Hugo V. Dva ostrova. http://wysotsky.com/0009/087.htm#02 (Revised February 9, 2019).

Hugo V. Poehziya. Vol. 12. Sobrbrannye sochineniy. Moscow: TERRA, 2003.

Hugo, V. Posmertnye zapiski. 1838—1875. Moscow: Kuchkovo pole, 2007.

Hugo V. Le Retour de l'Empereur. Рaris: Delloye libraire, 1840.

Hugo V. Otverzhennye. Per. D. Livshic, N. Kogan, N. Ehfros, K. Loksa, M. Vahterevoj, V. Levika. St. Petersburg: Azbuka, 2013.

Iskyul' S.N. «Napoleon» A. Dyuma: k istorii izdaniya. St. Petersburg: Soyuz pisatelej Sankt-Peterburga, 2013.

Jospin L. Le Mal napoleonien. Paris: Éd. du Seuil, 2014.

Kern E. Napoléon. Deuх cents ans de légende. Histoire de la mémoire du premier empire. Paris: Soteca, 2016.

Malrauх A. Les chenes qu'on abat. Paris: Gallimard, 1971.

Mauduit Х. L'homme qui voulait tout. Napoléon, faste et propagande. Paris: Éditions Autrement, 2015.

Mérimée P. Kolomba. Vol. 1 of sobrbrannye sochineniy. Moscow: Pravda, 1983.

Musset A., de. Confession d’un enfant du siècle. Paris: F. Bonnaire, 1836.

Musset A., de. Ispoved' syna veka: roman, novelly, p'esy: Per. s fr. V.A. Mil'chinoj. Moscow.: Pravda, 1988.

Pagé S. Le mythe napoléonien. De Las Cases à Victor Hugo. Paris: CNRS éd., 2013.

Petiteau N. Napoléon, de la mythologie à ľ histoire. Paris: Éd. du Seuil, 2004.

Petiteuau N. Les Français et l'Empire, 1799—1815. Avignon: Éditions universitaires d’Avignon, 2008.

Poisson G. Aventure du Retour de cendres. Paris: le Grand livre du mois, 2004.

Sand Zh. Indiana. Vol. 1 Sobrbrannye sochineniy. Moscow: TERRA, 1996.

Stendal. Parmskaya obitel'. Per. N. Nemchinovoj. St. Petersburg-Moscow: Rech', 2018.

Stendal. Krasnoe i chernoe. Vol. 1. Sobrbrannye sochineniy. Moscow: Ripol, 1993.

Stendal. Zhizn' Napoleona. Per. A.S. Kulisher. Vol. 3 of sobrbrannye sochineniy. [coll. works]. Moscow: Ripol, 1993.

Tan'shina N.P. Napoleonovskaya legenda vo Francii v gody Iyul'skoj monarhii // Novaya i novejshaya istoriya. 2016. № 5. S. 26-44.

Tan'shina N.P. Napoleon Bonapart v istoricheskoj pamyati: mezhdu mifom, brendom i legendoj // Novaya i novejshaya istoriya. 2019. № 3. S. 146-166.

Torzhestvennyj privet. Stihi zarubezhnyh poehtov v perevode Valeriya Bryusova. Moscow: Progress, 1977.

Tulard J. L'Anti-Napoléon: la légende noire de l'Empereur. Paris: R. Julliard, 1965.

Vigny A., de. Servitude et grandeur militaire. Рaris, 1836.

Vin'i A.V. Nevolya i velichie soldata. Izdanie podgotovili B.G. Reizov, A.M. Shadrin, A.A. Ehngel'ke. Perevod, biograficheskij ocherk i primechaniya A.A. Ehngel'ke. Stat'ya B.G. Reizova. Leningrad: Nauka, 1968.            

[1]              О Наполеоне Бонапарте  в исторической памяти см.: (Таньшина 2019: 146-166)

[2]        О «черной легенде» см., например: (Tulard 1965). Из наиболее критических работ о Наполеоне см: (Grubnerg 2015); (Jospin 2014); (Jourdan 2008); (Petiteuau 2008).

[3]              О. Бальзак является одним из основоположников реалистического направления в литературе, но в начале писательской карьеры написал ряд произведений в романтическом жанре.

[4]        Под названием «Графиня-двумужница» повесть была включена в четвертый том «Сцен парижской жизни», изданный в 1835 г. В 1844 г. «Полковник Шабер» был напечатан во втором томе «Сцен парижской жизни». Составляя план нового издания «Человеческой комедии», которому суждено было стать уже посмертным, Бальзак перенес повесть из «Сцен парижской жизни» в «Сцены частной жизни».

[5]              Предыдущая статуя Наполеона работы А.-Д. Шоде была снята с колонны после вступления коалиционных войск в Париж в 1814 г., и вместо статуи колонну украшала королевская лилия. Автором новой статуи стал скульптор Ш.-Э. Сёрр.

[6]              В сентябре 1835 г. в журнале «Revue des Deux Mondes» была опубликована вторая глава книги, а в следующем уже полный текст: (Musset : 1836)

[7]              При жизни поэта вышло несколько сборников его песен: «Песни нравственные и другие» (1815); «Песни» (1821) и «Новые песни» (1829) — последние два издания сопровождались судебными процессами; новый сборник песен вышел в 1833 г. Последняя небольшая прижизненная публикация песен относится к 1847 г.

[8]      См. об этом: (Таньшина 2016)

210

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь