Маленков А.Г.: «Отец явно недооценил последствия усиления партаппарата во главе с Хрущевым и вскоре поплатился за это»

 

Маленков Андрей Георгиевич (1937 г.р.), выпускник физического факультета МГУ, доктор биологических наук.  Профессор, почетный вице-президент Российской Академии Естественных Наук.   Автор многих работ по биофизике, исследований ноосферы, инициатор новых методов, обеспечивающих профилактику и нетоксическую терапию злокачественных  опухолей. Ряд работ А.Г. Маленкова посвящен особенностям формирования исторического мышления.

Беседовал М. Бисенгалиев

– Андрей Георгиевич, несмотря на то, что Ваш отец – пусть и не долгое время – занимал первый пост в Советском Союзе – известно о нём мало. Кто знает, например, что его предки относились к достаточно экзотической национальности – были македонцами?

Да, наши предки — выходцы из знатного рода в Македонии — в начале XIX в. осели в Оренбуржье. В Македонии же род МалЕнковых, существующий и сейчас, прослеживается еще до XVI века. Основатель рода имел редкую и почетную профессию — искатель воды и копатель колодцев. В  Государственном архиве Оренбургской области удалось найти документ, гласящий, что мой прадед Федор Романович Маленков был домовладельцем в Форштадте, казачьем предместье Оренбурга. Он был полковником, а его брат – даже контр-адмиралом. Ну, а мой дед Максимилиан, отец будущего руководителя СССР, служил по гражданской линии сначала коллежским секретарем, затем помощником начальника газетного стола Оренбургского губернского правления.  Вопреки воле родителей он женился на 16-летней дочери местного кузнеца — Анастасии Георгиевне Шемякиной, которая  поступила в семью Маленковых в услужение. Они полюбили друг друга и решили пожениться. Семья неравный брак не признала, и Максимилиан порвал отношения с родней. Выйдя замуж шестнадцати лет, к 23 годам моя бабушка уже родила четверых сыновей — Александра (в 1898), Георгия (в 1901), Николая (в 1903)  и Валентина (он родился в 1906 году и умер младенцем). А уже год спустя, в 1907-м – Анастасия Георгиевна  овдовела. Максимилиан Федорович умер совсем молодым от воспаления легких, бабушка пережила его больше чем на 60 лет.

К счастью, помогал молодой семье отец моей бабушки — кузнец Егор (1857–1918). Окрестные казахи-скотоводы величали его на свой лад — «Джагор». Возможно отсюда идёт и легенда, популярная в Казахстане,  о том, что у Г.М. Маленкова есть казахские корни, хотя на самом деле род «Джагора» своими  корнями восходит к стрельцам, сосланным под Астрахань еще Петром I, а затем рассеянным по Оренбуржью Екатериной II после подавления пугачевского бунта, в котором они приняли активное участие. Среди кочевников «Джагор» пользовался огромным авторитетом, и даже в годы гражданской войны в бескрайних оренбургских степях Георгию Максимилиановичу  не раз помогал статус  «внука Джагора».

Жизнестойкость и энергия бабушки, а возможно, и дворянское происхождение покойного деда,  помогли определить всех троих братьев Маленковых в Оренбургскую первую мужскую гимназию «на казенный кошт». Любопытно, что сразу после революции директором Оренбургской первой мужской гимназии преподаватели тайным голосованием выбрали Бориса Брониславовича Пиотровского — известного тогда педагога, автора учебников и… деда нынешнего директора Государственного Эрмитажа в Санкт-Петербурге Михаила Борисовича Пиотровского. Его отец и, соответственно, сын Бориса Брониславовича, тоже Борис, был на шесть лет младше Георгия Маленкова, учился в той же гимназии. Впоследствии он станет археологом с мировым именем и более полувека посвятит работе в Эрмитаже.

В июне 1919 г. молодого Георгия Маленкова, только что с отличием закончившего гимназию, призывают в Красную армию – сначала  рядовым бойцом, а затем он становится комиссаром бригады. И где-то в Средней Азии в 1920 г. он знакомится со своей будущей супругой Валерией Алексеевной Голубцовой (она работала библиотекарем в агитпоезде). Георгию Максимилиановичу в ту пору шел 19-й, а моей маме Валерии — 20-й год. Эта встреча была на всю жизнь, и я, перебирая сейчас весь свой житейский, уже немалый опыт, скажу: не встречал более любящей, бесконечно преданной друг другу супружеской пары.

– Андрей Георгиевич, насколько я понимаю, демобилизованные красноармейцы – ваши отец и мать – изначально планировали стать не партийными работниками, а инженерами? 

После окончания гражданской войны, осенью 1921 г. родители приехали в Москву. Георгий Максимилианович поступил в Московское высшее техническое училище им. Баумана на электротехнический факультет. Но приняли его с обязательным условием: после окончания учебы он, как бывший политкомиссар, должен был вернуться на партийную работу. Вскоре студента Маленкова избирают секретарем институтской парторганизации. Это было время острейшей политической борьбы (пока лишь в форме дискуссий) с Львом Троцким и то выступавшими против него, то объединявшимися с ним Зиновьевым и Каменевым. Отец, по его словам, с самого начала активно выступал против троцкистов, которых среди студентов и преподавателей МВТУ было немало. А вот Николаю Ивановичу Бухарину, который был в 20-е годы признанным лидером антитроцкизма, Георгий Максимилианович, безусловно, симпатизировал. Но  когда между Бухариным и большинством Политбюро ЦК ВКП(б) возникли разногласия, отец твёрдо поддержал Сталина в его борьбе с «правым уклоном».

Впрочем,  это было значительно позже, а в МВТУ на последних курсах отец серьёзно учился – в том числе и у патриарха отечественной электроники члена-корреспондента АН СССР Карла Адольфовича Круга. Тот даже приглашал отца в аспирантуру, что не получилось, ибо после третьего курса Маленков уже был инструктором одного из отделов Центрального Комитета Российской коммунистической партии (большевиков). Уйти с партработы отец не мог, правда, добился разрешения в свободное время продолжать исследования электромагнитного поля. Это продолжалось два года, но с диссертацией дело не вышло — партийные и общественные обязанности отнимали всё больше и больше времени.

– И каковыми же были эти «обязанности»? В чём они заключались?

Сталин обратил внимание на молодого партработника Маленкова ещё в конце 20-х, во время борьбы с «бухаринцами». Так что не случайно уже к середине 30-х годов Георгий Маленков сделал серьезную партийную карьеру. В 1936 г. отец возглавил отдел руководящих партийных кадров ЦК ВКП(б), что с учётом сказанной Сталиным за год до этого фразы  «Кадры решают всё» было очень серьёзным поручением. В 1935–1936 гг. Георгий Максимилианович и его сотрудники провели всесоюзную кампанию по проверке и обмену партийных документов, в ходе которой были составлены учетные карточки-досье на всех членов и кандидатов в члены ВКП(б) — более двух миллионов человек, такая своеобразная перепись партийного населения. На базе собранной картотеки, в которую также вошли данные и на беспартийных руководителей и специалистов, была построена существовавшая позднее до самого конца советской власти  «номенклатурная система». По этим данным удавалось быстро и эффективно (безо всяких компьютеров!) находить кандидатуру практически на любую значимую должность руководителя или специалиста по всей стране — от наркома до начальника почтового отделения. Но попадание в номенклатуру – по крайней мере тогда – вовсе не означало синекуру. Известен такой случай. Как-то ответственный работник ЦК был назначен на должность первого секретаря одного из дальневосточных обкомов. Он не хотел уезжать туда из Москвы и пришел на прием к Маленкову с просьбой изменить назначение. Выслушав его, Георгий Максимилианович ответил: «Этот вопрос уже не ко мне. Обратитесь к Швернику». (Н.М. Шверник руководил тогда профсоюзами). Так главный кадровик партии напомнил просителю, что коммунист не может отказываться от поручений. Это был 1939 год.

– Андрей Георгиевич, но до 1939 года были страшные репрессии 1937-38 годов, которые изначально связывались с именем Николая Ивановича Ежова, который, кстати, тоже работал в «кадрах» до того, как стать наркомом внутренних дел. Затем в этих репрессиях стали обвинять и Сталина, а ещё позднее – и всех его соратников, включая официального искоренителя сталинизма Никиту Хрущёва. А как вёл себя в эти страшные годы Георгий Максимилианович, чем он занимался?

 До 1936 г. Ежов работал заведующим отделом ЦК, который ведал всеми кадрами, причем не только партийными. Николай Иванович был на хорошем счету и  пользовался доверием Сталина. Уже в 1935 г. в руках Ежова сосредоточилась огромная власть: он был одновременно членом Оргбюро и секретарем ЦК, председателем Комиссии партийного контроля, а с сентября 1936 г. возглавил НКВД. Портреты Ежова висели в приемных ЦК, а знаменитый плакат Бориса Ефимова «враги народа — в ежовых рукавицах» — по всей стране. Истерия по поиску «врагов народа» нарастала и превратилась в буквальную «охоту на ведьм». Нарком внешней торговли Микоян, выступая от имени Политбюро на торжественном заседании в Большом театре Союза ССР, посвященном 20-летию органов ВЧК — ОГПУ — НКВД, провозгласил: «Каждый гражданин СССР — сотрудник НКВД». Была в той ситуации угроза и для Маленкова, например, в мае 1937 г. на московской городской партконференции заслушивался доклад первого секретаря МК и МГК ВКП(б) Н. С. Хрущева (кстати на эту должность он был выдвинут Ежовым, с которым вообще был довольно близок). Хрущев задал вопрос присутствовавшему на конференции Георгию Максимилиановичу: «Почему вы, товарищ Маленков, так затягиваете разбор дел врагов народа — ведь здесь необходима быстрота, и промедление вредит делу партии и народа?» Маленков обстоятельно и спокойно объяснил, что быстрота в разоблачении нужна, но необходимо в интересах партии действовать по закону, сверяясь при этом с партийной совестью,  привел факты, когда поспешность приводила к обвинению невинных людей. Из зала раздался выкрик: «А  белые были в Оренбурге?» Маленков: «Да, были». Из зала: «Значит, и он был с ними!». О том времени хорошо скажет такой факт: сразу же по окончании этой конференции было арестовано 19 человек. К счастью, отца не тронули, поскольку присутствовавший на конференции Сталин сказал, что удовлетворен ответами Маленкова. Это была индульгенция.

Поскольку с  4 февраля 1936 г. отец был назначен заведующим отделом руководящих партийных органов ЦК, именно он и его сотрудники вынуждены были заниматься  анонимными и подписанными доносами на руководителей всех рангов, письмами и апелляциями тех, кто был отстранен, письмами на доносителей. Но – что очень важно  –  подписи Георгия Максимилиановича  нет ни на одном из печально  знаменитых «расстрельных списков».

Право подписи таких списков имело только самое ближайшее окружение Сталина, Маленков в него не мог входить хотя бы в силу своего возраста. Относительно «молодой» Хрущёв был старше его на 7 лет, Микоян – на 6…

Дело не только в возрасте. Как вы помните,  в то время готовилась новая конституция СССР. Сталин и узкий круг его единомышленников – В.М. Молотов, Я.А. Яковлев, Б.М.Таль, некоторые другие – предлагали идею альтернативных выборов на всех уровнях государственной власти в СССР. Большинство членов ЦК, естественно, были против – резонно опасаясь, что таком случае не будут переизбраны и потеряют свои посты. Думаю, что Сталин этого и добивался – поскольку справедливо считал партийную верхушку некомпетентной в решении хозяйственных вопросов периода индустриализации. Маленков полностью разделял  позицию Вождя. В мае 1937 г. Политбюро постановило, что с этого момента любые кадровые перемещения высших партийных работников требуют обязательной визы Маленкова как зав. соответствующим отделом ЦК. Это означало, что теперь Георгий Максимилианович вошёл в «узкое руководство» ВКП(б) во главе со Сталиным.

 

– Не может быть, чтобы партработник такого ранга мог остаться в стороне от всего происходящего в стране в 1937-38 гг.

 

Отец неоднократно ездил в командировки – летом 1937 г. по поручению И.В. Сталина вместе с Н.И. Ежовым, А.И. Микояном и Л.М. Кагановичем он посещал Белоруссию, Армению, Грузию, Таджикистан, Татарскую АССР, Новосибирскую и Свердловскую области и другие районы, где был развернут массовый террор, для «проверки деятельности местных парторганизаций, НКВД и  других государственных органов». Особую роль в его размахе сыграли  так называемые «тройки» НКВД. Это были органы внесудебной репрессии, созданные  по приказу Н.И. Ежова от 30 июля 1937 г. Они состояли из руководителя управления НКВД по республике (краю или области), секретаря обкома ВКП(б) и прокурора республики (края или области), имели право приговаривать к расстрелу, к заключению в  лагеря или тюрьмы на срок от  8 до 10 лет. Решения выносились «тройкой» заочно  — по материалам дел, представляемым органами НКВД, а в некоторых случаях и при отсутствии каких-либо материалов  — по представляемым спискам арестованных. Процедура рассмотрения дел была свободной, протоколов не велось. Характерным признаком дел, рассматриваемых «тройками», было минимальное количество документов, на основании которых выносилось решение о применении репрессии. В картонной обложке с типографскими надписями «Совершенно секретно. Хранить вечно» обычно подшиты постановление об аресте, единый протокол обыска и ареста, один или два протокола допроса арестованного, обвинительное заключение. Следом в форме таблички из трех ячеек на пол-листа идет решение «тройки», которое обжалованию не подлежало, и, как правило, заключительным документом в деле являлся акт о приведении постановления в исполнение.

Механизм «троек» работал так, что фактически не оставалось следа от осужденных людей, не за что было зацепиться. Но был такой момент – коммуниста, прежде чем осудить, надлежало исключить из партии. Соответственно  по Уставу коммунист имел право подать апелляцию. И по итогам инспекции Маленкова, охватившей 25 областей, краёв и республик страны, оказалось, что во многих случаях местные руководители не обращали на апелляции никакого внимания, чуть ли не выбрасывали их в мусорную корзину. А люди исчезали бесследно. Результатом проделанной отцом работы стал доклад на пленуме ЦК ВКП(б) «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о  формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков»  (14 января 1938  года). 17 февраля 1938 г. на столе у Сталина лежала 18-страничная записка Маленкова  о том, какие меры принимает отдел руководящих органов ЦК ВКП(б) по исправлению отмеченных им на пленуме недостатков. В результате десятки тысяч коммунистов были восстановлены в партии, а партийные руководители, виновные в безразличном и предвзятом отношении к апелляциям, сняты со своих должностей. Увы, только к осени 1938 г. удалось остановить преступную практику «троек». И именно Маленков готовил постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 18 ноября 1938 г. «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», которое положило конец «Большому терорру».

– Как именно это было?

Надо сказать прямо –  Ежов пользовался большой поддержкой в Политбюро и располагал доверием самого Сталина и не только его. Но ситуация требовала решительных мер, и тщательно подготовившись, Маленков в августе 1938 г. передает Сталину личную записку «О перегибах». Далее я излагаю рассказ отца, записанный мною с его слов и затем проверенный им по моей записи: «Я передал записку И. Сталину через Поскребышева, несмотря на то, что Поскребышев был очень близок с Ежовым. Я был уверен, что Поскребышев не посмеет вскрыть конверт, на котором было написано “лично Сталину”. В записке о перегибах в работе органов НКВД утверждалось, что Ежов и его ведомство виновны в уничтожении тысяч преданных партии коммунистов. Сталин вызвал меня через 40 минут. Вхожу в кабинет. Сталин ходит по кабинету и молчит. Потом спрашивает: “Это вы сами писали записку?”  — “Да, это я писал”. Сталин молча продолжает ходить. Потом еще раз спрашивает: “Это вы сами так думаете?” — “Да, я так думаю”. Далее Сталин подходит к  столу и пишет на записке: “Членам Политбюро на голосование. Я согласен”». Таким образом, Сталин выразил недоверие Ежову. И тогда же, по словам Д. Н. Суханова (Помощник Г.М.), вождь попросил Маленкова подобрать на должность первого заместителя наркома НКВД человека, который бы удовлетворял трем условиям: имел опыт работы в органах, опыт партийной работы и чтобы он, Сталин, мог ему лично доверять. Маленков поручил одному из своих ответственных сотрудников В. А. Донскому подобрать по картотеке кандидатуру первого зама Ежова. Донской сразу предложил Л.П.Берию, с которым Георгий Максимилианович познакомился во время командировок в Грузию и Армению в 1937 г.

 Берия имел большой опыт работы в  партийных и чекистских органах, а после того, как заслонил Сталина грудью во  время им же самим организованного мнимого покушения, пользовался его личным доверием.

Правда, Маленков распорядился подобрать еще несколько кандидатур. Донской предложил еще шесть, и весь этот список  был представлен Сталину. Сталин ожидаемо выбрал Берию.

 

– Что же было дальше?

 

 О том, как  развивались события, мне рассказали отец и его помощник Д. Н. Суханов. Эти рассказы, слышанные мною в разное время, совпали до деталей. В начале 1939 г. Ежов добился через Поскребышева приема у Сталина. Сталин принял его в присутствии Маленкова. Ежов обвинил Маленкова в попустительстве врагам народа и белогвардейщине, намекая на его дворянское происхождение. Маленков, со своей стороны, повторно обвинил Ежова и его ведомство в уничтожении преданных партии коммунистов. Сталин сказал: «Пройдите в кабинет Маленкова, я сообщу свое решение». Они прошли в кабинет. Через некоторое время туда вошел и Берия. Отец и Берия объявили Ежову, что он арестован. Немедленно после ареста Ежова Маленков распорядился вскрыть его сейф. Там были найдены заведенные Ежовым дела на многих членов ЦК, в том числе и на самого Сталина – в частности,  записка одного старого большевика, в которой тот  высказывал  подозрение о связи Сталина с царской охранкой. Любопытно, что в сейфе Ежова не оказалось дел на членов Политбюро В. М. Молотова, Н. С. Хрущева и Л. М. Кагановича (не берусь утверждать, что досье на них не было в НКВД вообще). На заседании Политбюро Молотов предложил создать специальную комиссию для разбора вопроса о Ежове. Тогда Сталин сказал: «А знаете ли вы это?» И показал дело на себя. И, выдержав паузу, обратился к Молотову: «Вячеслав Михайлович, скажите, пожалуйста, за какие особые заслуги нет материалов на вас? И на вас?» — продолжил Сталин, обращаясь к Кагановичу и Хрущеву. Ответа, видимо, не последовало, как и «оргвыводов».

Вскоре состоялся пленум ЦК, на котором Маленков доложил о деле Ежова и квалифицировал практику безграничного рукоприкладства и истязаний подследственных, применявшихся сотрудниками НКВД с 1937 г. (после специального распоряжения Ежова, снявшего все ограничения на применение пыток при дознании), как методы, заимствованные Ежовым в фашистской Германии (Ежов был там на лечении от педерастии в 1936 г.). Отец был уверен, что Ежов – с которым он всё-таки был знаком в течение достаточно долгого времени – и в самом деле психически больной. Осуждение Ежова и практики работы его ведомства позволили отцу освободить некоторых хорошо известных людей, в том числе К. К. Рокоссовского, прекратить следствие против талантливейшего металлурга и организатора промышленности И. Ф. Тевосяна.

 

– Очень странно – кому могла прийти в голову мысль назначить руководителем НКВД  педераста, да ещё и только что вернувшегося из психиатрической клиники в фашистской Германии… Впрочем, тема наша всё-таки не Ежов. Расскажите, как складывалась карьера вашего отца дальше?

 

Перед войной отец  занимался ещё более широким кругом  вопросов: руководил секретным аппаратом Коминтерна, занимался военными кадрами, курировал авиацию и работу по созданию реактивной техники. В феврале 1941 г. на XVIII Всесоюзной конференции ВКП(б), посвященной задачам мобилизации народного хозяйства для нужд обороны, Маленков делает основной доклад «О задачах партийных организаций в области промышленности и транспорта». В этом докладе отец сделал упор на необходимость строгого соблюдения «технологической дисциплины», переключая, таким образом, внимание с контроля за «формальной дисциплиной», т.е.  по сути  с бесконечного поиска «вредителей». 21 февраля на пленуме ЦК ВКП(б) Маленкова выбрали кандидатом в члены Политбюро. Отныне Георгий Максимилианович, уже с июля 1940 г. являвшийся членом Главного Военного Совета РККА, занял прочное место в ближайшем окружении Сталина.

– С началом войны что-то в его статусе изменилось?

30 июня 1941 года был создан Государственный Комитет Обороны (ГКО). Идея его формирования возникла на совещании у В. М. Молотова в Кремле. В его кабинете собрались Г. М. Маленков — член Главного Военного Совета РККА, Л. П. Берия — заместитель предсовнаркома и нарком внутренних дел, А. И. Микоян — зампредсовнаркома и нарком внешней торговли, Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов — зампредсовнаркома, возглавлявший до конца мая 1941 г. Комитет по делам обороны при СНК СССР, и Н.А. Вознесенский — первый заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров. Но к Сталину утверждать постановление о создании ГКО поехали только трое – отец, Молотов и Берия. Сталин согласился.

Первоначально в составе ГКО было пять человек — И.В. Сталин (председатель), В. М. Молотов, Г. М. Маленков, Л. П. Берия и К.Е. Ворошилов. Микоян и Вознесенский вошли в состав ГКО в феврале 1942 года. В Государственном Комитете Обороны отец отвечал в первую очередь за оборонную промышленность, и в частности — за авиационную. Опираясь на выдвинутых им молодых, талантливых специалистов — В А. Малышева, позднее отвечавшего за советский атомный проект, Е. П. Славского, М.З. Сабурова, М. Г. Первухина, А. Н. Косыгина, Д. Ф. Устинова, вырванного из лап НКВД И. Ф. Тевосяна и других, — Маленков взял на себя контроль за освоением новой техники. Помню его рассказ о том, как вместе с Сергеем Ивановичем Вавиловым он в предельно короткий срок наладил выпуск «ночезрительных» (инфракрасных) приборов для танков, как они вдвоем проехали ночью по дорогам Подмосковья на танке, оборудованном новым прибором. Именно тогда отец убедился в талантах Вавилова, и позже, в июле 1945 г. Георгий Максимилианович  предложил его на пост президента Академии наук СССР. Такое назначение было не из простых: во-первых, нужно было, чтобы Вавилов сам согласился, во-вторых, требовалось преодолеть некоторое сопротивление спецслужб – ведь  старший брат Сергея Ивановича выдающийся биолог академик Николай Иванович Вавилов — погиб в саратовской тюрьме с клеймом «враг народа».

– Но мы говорили об авиации.

 Производство самолетов было под неусыпным контролем Сталина. Каждое утро ему приносили данные по авиапромышленности, и если было выпущено хотя бы на один самолет меньше установленной цифры, следовали вызов в Кремль и суровый разбор причин снижения темпов производства. В этих условиях отцу однажды пришлось пойти на чрезвычайный риск. В стране не хватало алюминия для самолетов, и специалисты предложили заменить его «дельта-древесиной». Первоначально ее изготавливали из березового шпона толщиной 0,5 мм, пропитывали специальным лаком и прессовали при высокой температуре под большим давлением. Имеющий в два раза большую плотность, чем обычная древесина, материал значительно превосходил ее по прочности.  Но переход на него требовал приостановки одного из авиазаводов для освоения новой технологии, и сделать это надо было так, чтобы суточная норма выпуска не снизилась. Отец рассказывал мне, что хотел было доложить о необходимости такого маневра Сталину, но... не доложил. Он знал, что по всем организационно-инженерным выкладкам задача осуществима, но понимал и то, что Сталин мог не согласиться с ними. Сама мысль о том, что нужно «приостановить завод», могла представиться вождю слишком рискованной и он вполне мог отклонить это предложение. Не поставив Сталина в известность о своем решении, отец в короткие сроки осуществил задуманную реорганизацию производства. И только когда Сталин при просмотре очередной ежедневной сводки обратил внимание на резкое увеличение выпуска самолетов, отец, уже имея на руках данные о высоких боевых качествах машин, сделанных с применением дельта-древесины, раскрыл ему свою тайну. Сталин только покачал головой.

 Уже упоминавшийся  Д. Н. Суханов вспоминал, что отец в первую очередь брал на себя не все большую власть, как таковую, а все больший объем работы, прекрасно понимая, что именно в этом он неизмеримо сильнее любого из ближайшего окружения Сталина. Именно в конкретном организаторском и инженерном деле — при точном подборе молодых, талантливых руководителей — выковывался авторитет отца, росло его влияние в высших эшелонах власти. Вскоре и крупные военачальники той поры — Жуков, Василевский, Рокоссовский, адмирал Кузнецов — поняли: Маленков как раз тот человек, с которым можно иметь дело, не тратя попусту время на всяческие обходные маневры. Все решалось компетентно и оперативно. На  этой почве и завязывались у Маленкова прочные, доверительные отношения с военными — отношения, которые позже  сыграли немалую роль.

– Маленков занимался только оборонной промышленностью?

Нет, не только. Например, в  августе 1941 г. он находился на Ленинградском фронте, где впервые близко познакомился со вторым секретарём ленинградского обкома партии Алексеем Александровичем Кузнецовым. Узнал и крепко с ним сдружился. Вообще обстановка в руководстве обороной города в тот момент была крайне сложная. Из Ленинграда пришло паническое послание от К. Е. Ворошилова, бездарно командовавшего фронтом. Суть его сводилась к следующему: город придется сдать. По заданию ГКО отец срочно вылетел в Ленинград. А. А. Жданова, возглавлявшего тогда ленинградскую парторганизацию, Маленков  застал опустившимся, небритым, пьяным. Он дал Жданову три часа привести себя в божеский вид и повел его на митинг, который по предложению отца был созван на знаменитом Кировском заводе. В те несколько дней, что Маленков пробыл в Ленинграде, ему удалось сделать многое, чтобы укрепить оборону города, которая по вине Ворошилова была полностью расстроена. В частности, по инициативе отца Балтийский флот был тут же переподчинен командованию фронта, и вскоре дальнобойные орудия наших кораблей остановили мчавшиеся на полной скорости к Ленинграду немецкие танковые колонны.

– Как Маленкову это удалось?

Нужно учитывать то, что Сталин отправил Георгия Максимилиановича  в Ленинград не просто с  исключительными полномочиями,  но и во главе большой группы, в которую входили «чекисты», ответственные сотрудники Управления кадров, военачальники высшего уровня, включая наркома ВМФ, командующего авиацией РККА и командующего артиллерией. Впоследствии такая практика получит продолжение и экспертные группы, инспектирующие критические участки фронта и наделенные чрезвычайными полномочиями, станут знаменитыми «маленковскими» комиссиями ГКО. С такими «комиссиями» Георгий Максимилианович выезжал и в Сталинград при подготовке окружения армии фельдмаршала Паулюса. Именно Маленков настоял на назначении К.К.Рокоссовского командующим этой операцией. Был Маленков и на Курской дуге.

 Но вернёмся к поездке в Ленинград. Запомнились мне слова отца: «Вернувшись в Москву, я ничего не рассказал Сталину о состоянии Жданова, но с тех пор моё уважение к Жданову пошатнулось». Запомнилась особенно отчетливо именно эта фраза потому, что отец тогда вслед за именами Ворошилова и Жданова недобрым словом помянул Мехлиса и некоторых других, мягко говоря, некомпетентных руководителей. Я  невольно воскликнул: «Но как же с такими руководителями можно было выиграть войну?!» Отец сказал только: «У нас были очень хорошие военные».

Беседу с отцом дополнил позже Д. Н. Суханов: как только они приехали в Ленинград, А. А. Кузнецов сразу же заручился полной поддержкой Маленкова. Прощаясь,   отец  сказал Кузнецову: «На вас вся надежда, Алексей Александрович». Моя сестра Воля вспоминала, что и после войны А. А. Кузнецов звонил к нам домой в любое время суток.

 

– К Кузнецову  давайте вернёмся позже, когда станем обсуждать события второй половины 40-х годов. Что было после возвращения из Ленинграда?

 Немецкое наступление продолжалось, Москва была под ударом – и в какой-то момент из всех членов Политбюро отец остался в Москве один. По его словам, даже «сам Сталин отсутствовал 10 дней». И как раз в эти дни ему под любыми предлогами звонили из партийных комитетов республик, областей и краев, звонили с единственной целью: убедиться, что Москва не сдана. Маленков твердо отвечал: «Сталин и все руководство здесь». Несколько дней вся стратегическая информация о положении дел в стране стекалась только в аппарат Маленкова. Получена была и телефонограмма из Хабаровска о том, что, по надежным разведданным, Япония не собирается нападать на СССР, свою агрессию она направила на Китай и Юго-Восточную Азию. Принял это важнейшее донесение лично Суханов и передал его Маленкову, а тот немедленно довел до сведения Сталина. Телефонограмма из Хабаровска позволила перебросить несколько сибирских дивизий под Москву, и это сыграло решающую роль в разгроме немцев на подступах к столице.

 

– Но всё-таки с учётом опыта и образования Маленков вряд ли сосредотачивался только на чисто военных вопросах?

Разумеется, Георгий Максимилианович основную часть времени  занимался военным производством, в первую очередь авиационной промышленностью. После огромных потерь советской авиации в первые недели войны германская армия имела превосходство в воздухе до  конца 1942 г., но затем ситуация стала меняться. Советская промышленность сумела обеспечить отечественные ВВС большим количеством  современных боевых машин, и уже к сражению на Курской дуге превосходство в воздухе Германия утеряла. И вовсе не случайно в качестве куратора Народного комиссариата авиационной промышленности «за особые заслуги в области усиления производства самолетов и моторов в трудных условиях военного времени» 30 сентября 1943 г. Г. М. Маленков получил звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина. Незадолго до этого,  4 июля 1943 г. при ГКО под председательством Георгия Максимилиановича  был создан Совет по радиолокации. Его заместителем стал другой  уроженец Оренбурга доктор технических наук, профессор Аксель  Иванович  Берг. Бывший морской офицер и инженер Берг в 1932 г. организовал и возглавил Научно-исследовательский морской институт связи, который занимался разработкой системы радиовооружений Военно-морского флота. Но в 1937 г. Берга арестовали по печально знаменитой 58-й статье уголовного кодекса за «контрреволюционную деятельность». К счастью, не расстреляли – и в мае 1940 г. он уже преподавал в Военно-морской академии, а в  1943 г. стал заместителем наркома электропромышленности. В  августе того же года Аксель Иванович  становится исполняющим обязанности начальника головного НИИ радиолокации.

– Наверняка Георгий Максимилиановичу нашлись и другие задачи?

В 1943 г. отец становится Председателем Комитета при СНК СССР по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации. И при этом снова, не в первый уже раз, пошел на риск: дал распоряжение использовать мощности военной промышленности для выпуска товаров народного потребления, столь необходимых людям, пережившим гитлеровский режим. А в 1944 г.  Маленков возглавляет Особый комитет ГКО по демонтажу немецкой промышленности, ответственный за вывоз из Германии заводов, техники и оборудования в качестве репараций в пользу СССР. Отцу пришлось выдерживать мощный напор руководителей разных ведомств, желавших получить как можно больше трофейного оборудования. И вот уже опять, как и год назад, посыпались доносы и открытые письма с обвинениями: мол, Маленков подрывает оборонную мощь страны. К счастью, Сталин опять не поддержал доносчиков, и наветы на отца прекратились… Уже после войны либо по инициативе Сталина, либо по согласованию с ним Маленков предложил прекратить демонтаж немецкой техники и наладить в Восточной Германии производство товаров для СССР в качестве репарации. Несмотря на возражения отдельных коллег по Политбюро, это решение было утверждено.

– Работа, получается, была на износ?

 

За годы войны (да и первое послевоенное время) я наперечет помню дни, когда отец появлялся в семье. Потому, наверное, и остался навсегда в памяти единственный отпуск, который был разрешен отцу в 1947 г. Для нас, детей, вокруг были Кавказские горы и Чёрное море,  отец же всё равно целые дни занимался какими-то бесчисленными государственными документами…

– И как же его за такую работу отблагодарил товарищ Сталин?

В  мае 1946 г. Георгий Максимилианович перестает быть  руководителем секретариата ЦК ВКП (б) – его заменил будущий министр внешней торговли в правительстве Косыгина Н.С.Патоличев. Формальным поводом для отстранения стало «дело авиаторов» — обвинение руководителей ВВС и авиационной промышленности в поставках бракованной техники на фронты в годы войны. ЦК мотивировал свое решение  тем, что Маленков как шеф над авиационной промышленностью и по приемке самолетов, а также над военно-воздушными силами, «морально отвечал» за те безобразия, которые были вскрыты в работе этих ведомств (выпуск и приемка некачественных самолетов), и что он, зная об этих безобразиях, не сигнализировал о них в ЦК ВКП(б). Протокол этого решения подписан  Ждановым. Так возникла легенда об опале Маленкова, продолжавшейся почти два года.

– В каком смысле «легенда»?

На самом деле уже 13 мая 1946 г. постановлением Совета Министров СССР (в марте того года Совет Народных Комиссаров был преобразован в Совет Министров) создается Специальный комитет по реактивной технике при Совмине, председателем которого И.В. Сталин за три дня до того определил Георгия Маленкова. Имя отца было вписано Сталиным в готовый проект постановления синим карандашом. Одним из его заместителей стал хорошо всем известный  Д. Ф. Устинов. Целью, поставленной перед Комитетом, было создание межконтинентальной баллистической ракеты, способной доставить ядерное оружие в любую точку планеты.

Центральными фигурами  исполнительной системы стали два  главных конструктора –  оба бывшие жертвы репрессий: Сергей Павлович Королев возглавил ОКБ-123 (на базе артиллерийского предприятия), а Валентин Петрович Глушко — ОКБ-456 (на базе авиационного предприятия). Перед этим уникальным дуэтом была поставлена чрезвычайно сложная задача – догнать коллектив Вернера фон Брауна в создании ракет стратегического назначения. Ранее, в обеспеченных Гитлером комфортных условиях, сотрудникам Брауна уже удалось создать новый тип ракетного вооружения, доведенный до реального применения. Наиболее ценный багаж, включая творческий коллектив, проектную документацию и партию готовых изделий, после разгрома Германии перекочевал в США.

В отличие от Брауна, Королев и Глушко в камере Казанского КБ при НКВД с 1939 по 1944 годы сохранили лишь кадровое ядро малочисленного творческого коллектива и фанатичный энтузиазм в создании новой техники. Сначала руководство страны требовало только  копировать трофейные разработки Брауна, что нашло отражение в создании первых ракет под индексами от Р-1 до Р-6. Но конструкторы настаивали на собственных проектах. В  этом им удалось убедить и Г. М. Маленкова, и Д. Ф. Устинова. В итоге, при абсолютной секретности, удалось создать шедевр, не имеющий аналогов в мировой практике – межконтинентальную баллистическую ракету Р-7 с  двигателем РД-107. Вернера фон Брауна и его сотрудников мы опередили не только по срокам, но и по качеству изделия. Эта разработка  явилась фундаментом дальнейших космических свершений: и запуска первого искусственного спутника земли, и полета в  космос Юрия Гагарина… Важнейшим условием успеха отрасли было именно наделение генерального конструктора всеми необходимыми правами.

– То есть принцип «кадры решают всё» Георгий Максимилианович проводил в жизнь и после войны?

Для иллюстрации его бережного отношения к людям приведу такой отрывок из книги о В.П. Глушко. «В 1953 году был арестован один из ведущих сотрудников конструкторского бюро — пожилой профессор Александр Гаврилов. Партком на своем заседании призвал к бдительности: дескать, ключевые посты занимают недавние зеки. Что у них на уме, никто не знает, так что смотреть нужно в оба. Директор опытного завода, бывший секретарь обкома, тут же предпринял попытку подмять под себя главного конструктора, хотя был только его заместителем по производству. Поползли слухи. Обстановка на предприятии накалилась. Валентин Петрович поехал к председателю Совмина Маленкову. „Арест Гаврилова рассматриваю как недоверие и ко мне, — сказал он взволнованно. — Я стал работать в два раза хуже. Убедительно прошу освободить его, он не виноват“. „Виноват Гаврилов или не виноват, это вопрос не Вашей компетенции, — последовал ответ. — Но, если арест мешает работе, его выпустят“. „Благодарю Вас, Георгий Максимилианович“. Считая, что аудиенция окончилась, Глушко встал. Но Маленков с улыбкой остановил его: „Сидите, сидите“. Затем позвонил помощнику: „Приглашайте“. В кабинет вошли директор завода и парторг ЦК. Вместо приглашения присесть на их головы обрушилась отповедь: „Прекратите третирование Валентина Петровича. Предприятие создано для реализации его идей. Вы же туда направлены в помощь ему, а не для постановки палок в колеса. Если же не уразумели сказанного, то придется Вас убрать“. Они пытались оправдаться, но в ответ услышали: „Я Вас больше не задерживаю“. Через несколько дней в конструкторском зале появился конструктор Гаврилов. Вскоре директор завода и парторг ЦК были смещены с занимаемых должностей».

Отец возглавлял комитет №2 около года — с мая 1946 по май 1947 г., когда его на этом посту сменил  Н. А. Булганин. Судьбоносное решение о необходимости создания межконтинентальной ракеты, а не аналога Фау-2 было принято в апреле 1947 г. «В Правительстве проходит еще одно совещание, на котором выступает заместитель председателя Совмина Георгий Маленков: — Пора, товарищи, наконец, всем нам понять простую истину: нам не нужна ракета Фау-2! Она, по сегодняшним меркам, — простое, даже примитивное оружие! Кого мы можем им сегодня напугать? Разве что самих себя неумелым с ним обращением! И мы находимся в столь уязвимом, смертельном для страны положении в момент, когда наш потенциальный противник находится за океаном, в абсолютно неуязвимом (в отличие от нас) положении!

После каждой произнесенной фразы Маленков снова и снова оборачивается к сидящему в рабочем президиуме министру оборонной промышленности Устинову, маршалу авиации Вершинину, генералу Куцевалову, авиаконструкторам Микояну и Яковлеву. Но все они, опустив головы, подавленно молчат, дополнительно усиливая тем самым и без того мрачную атмосферу от происходящего в зале…» Кстати, первоначальный импульс, заданный спецкомитетом №2, не затухал практически до конца XX в. Вспомним  грандиозный проект «Энергия — Буран», выполненный под руководством В. П. Глушко (уже без С. П. Королева и Г. М. Маленкова), который объединил работу более 70 союзных и республиканских министерств и ведомств, 1 280 крупных предприятий.

– Наверное, есть и ещё какие-то примеры удачных кадровых решений?

 

Во время войны в руководстве страны и армии появились новые, молодые, способные люди. Многие из них были прямыми выдвиженцами Маленкова. Именно отец выдвинул начальника Генштаба А. М. Василевского, главнокомандующего авиацией А. А. Новикова, президента АН СССР С. И. Вавилова,  наркомов В. А. Малышева, Д. Ф. Устинова, А. И. Шахурина (который до этого был парторгом 1-го авиационного завода в Москве). Некоторых товарищей отец выдвигал на ответственные должности после того, как ему удавалось вырвать их из цепких лап НКВД. Можно сказать, что после войны Маленков не только стал лидером молодых технократов, но и  пользовался поддержкой большинства военачальников. Со многими из них, прежде всего с Г. К. Жуковым, А. М. Василевским, А. А. Новиковым, К. К. Рокоссовским, адмиралом Н. Г. Кузнецовым, его связывала и личная дружба.

– А как складывались отношения между двумя, безусловно, самыми сильными организаторами сталинской команды: Берией и Маленковым? И почему они закончились арестом и гибелью Берии?

После избрания Георгия Максимилиановича членом Политбюро ВКП(б) 18 марта 1946 года (до «дела авиаторов»), он сразу же рекомендовал на место начальника управления высшими партийными кадрами, которое занимал прежде сам, А. А. Кузнецова. Его он знал по деловым контактам в дни Ленинградской блокады и полностью ему доверял. Важно, что одновременно А.А. Кузнецову было поручено курировать и органы госбезопасности. А вот это уже было крупным поражением Берии в борьбе за власть. И он нанес ответный удар. В марте 1946 г. ему удалось провести в Оргбюро своих людей: Н. А. Булганина, Л. 3. Мехлиса, В. М. Андрианова. А вот руководить  госбезопасностью Сталин назначил В. С. Абакумова — бывшего начальника «Смерша». Во время войны  Абакумов получил доступ к секретной шифрованной информации, которой обменивались друг с другом и со Ставкой командующие фронтами, армиями, в том числе авиационными соединениями. И вот на основании этих шифровок, в которых говорилось о якобы «многочисленных случаях гибели» наших самолетов из-за технических неисправностей, МГБ фабрикует дело «авиационных работников». Маршал авиации А. А. Новиков, руководитель авиационной промышленности А. И. Шахурин и многие их подчиненные оказываются за решёткой. Маленков, которого в общем-то обвинили в косвенной причастности к этому делу, до конца 1947 г.  не работает  в секретариате ЦК. А вторым человеком в партии становится А. А. Жданов, который разворачивает войну с интеллигенцией и активно пытается возродить истерическую обстановку предвоенных лет.

 Возможно, определённую поддержку  Маленкову оказал А. А. Кузнецов, который продолжал курировать органы госбезопасности по линии ЦК. Отец говорил, что между Ждановым и Кузнецовым была давняя антипатия по итогам совместной работы в Ленинграде, особенно во время блокады. Впрочем, уже в 1948 г. сам Маленков быстро восстанавливает свои позиции в партийной иерархии: в июле – ещё до смерти Жданова – Маленков  вновь становится секретарем ЦК и возглавляет Оргбюро. Произошло это неожиданно: на одном заседании Политбюро Сталин сказал: «Что-то у  Андрея Андреевича (Андреева) не очень-то получается руководить оргбюро. Давайте вернем Маленкова».

 

– Согласен с Вами, Андрей Георгиевич, что убедительных  доказательств активного участия Георгия Максимилиановича в  репрессиях 1937-38 годов нет – расстрельные списки он не подписывал, Ежова арестовал, доклад о прокурорском надзоре подготовил. Но вот его роль в организации «ленинградского дела» большинство исследователей считают доказанной.

 

Давайте рассмотрим факты. В начале 1949 г. на имя Сталина поступает анонимка о фальсификации выборов на объединенной городской и областной конференции ленинградских коммунистов, которая прошла в декабре 1948 г. Берии удается поручить вести это дело своему человеку — члену Оргбюро В. М. Андрианову.

В большинстве источников Андрианова называют ставленником Маленкова, но уволили его действительно после падения Берии.

Так вот, Андрианов подал в Политбюро записку  о том, что у руководства ленинградской организации есть антипартийные настроения — попытки противопоставить Ленинград центру. Речь шла о якобы выдвинутой ленинградским обкомом идее создания Российской коммунистической партии, в чем Кремль сразу же увидел попытку создания противовеса ВКП(б). Формальным поводом для того, что впоследствии будет названо «Ленинградским делом», послужило проведение в Ленинграде с 10 по 20 января 1949 г. Всероссийской оптовой ярмарки. Сообщение о ярмарке стало дополнением к уже имевшемуся компромату. А. А. Кузнецову и председателю Совета министров РСФСР М.И. Родионову, секретарям Ленинградского обкома и  горкома  ВКП(б) П.С. Попкову и  Я. Ф. Капустину было предъявлено обвинение в том, что они провели ярмарку без ведома и в обход ЦК и правительства.

 Между тем документально установлено, что ярмарка была проведена во исполнение постановления Совета министров СССР от 11 ноября 1948 г. Бюро Совета министров СССР под председательством Г. М. Маленкова приняло постановление «О мероприятиях по улучшению торговли». В постановлении было сказано: «организовать в ноябре-декабре 1948 года межобластные оптовые ярмарки, на которых произвести распродажу излишних товаров, разрешить свободный вывоз из одной области в другую купленных на ярмарке промышленных товаров». И во исполнение этого постановления  никакие не «ленинградцы», а Министерство торговли СССР и Совет министров РСФСР приняли решение провести в Ленинграде с 10 по 20 января Всероссийскую оптовую ярмарку и обязали Ленинградский горисполком оказать практическую помощь в ее организации и проведении. 13 января 1949 г. во время работы ярмарки председатель Совета министров РСФСР М. И. Родионов направил письменную информацию на имя Г. М. Маленкова об открывшейся в Ленинграде Всероссийской оптовой ярмарке с участием в ней торговых организаций союзных республик. Но месяц спустя, 15 февраля 1949 г., как гром среди ясного неба прозвучало постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «Об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б) т. Кузнецова А. А. и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) тт. Родионова М. И. и Попкова П. С.» Все трое были сняты с занимаемых постов. Поводом для обвинения Н. А. Вознесенского послужил совершенно другой документ – докладная записка заместителя председателя Госснаба СССР М. Т. Помазнева  «о занижении Госпланом СССР плана промышленного производства СССР на первый квартал 1949 года».

– Тогда почему разгром «ленинградцев» – пусть даже это название ко многим из них не вполне применимо –  связывают именно с Маленковым, а не с кем-то другим?

Сталин поручил отцу разобраться в этом деле на месте. Георгий Максимилианович выехал в Ленинград. По его воспоминаниям, дело обстояло так: 22 февраля 1949 г. состоялся объединенный пленум  Ленинградского обкома и горкома партии, на котором Г. М. Маленков сделал сообщение о постановлении ЦК ВКП(б) от 15 февраля 1949 г. Никто из выступавших не привел каких-либо фактов  существования антипартийной группы, но  П. С. Попков и Я. Ф. Капустин признали, что их деятельность носила антипартийный характер. К удивлению присутствующих, на пленуме Маленков предлагает выдвинуть первым секретарем обкома кандидатуру из своих, «ленинградцев». Поскольку никто из зала не решился назвать кого-либо,  Маленков  предложил  Андрианова, который в итоге и стал главой ЛГК.

На этом посту  В. М. Андрианов выполнял главную задачу своего покровителя  Берии  — собирая  компромат на руководителей города и области, «свалить» А.А. Кузнецова, который еще некоторое время контролировал органы госбезопасности. В  потоке такого рода «материалов», постоянно поступавших от Берии на стол И. В. Сталина, последней каплей явилось обвинение Кузнецова в раздувании своего культа,  главным «доказательством» которого стал большой, во весь рост, портрет Кузнецова, выставленный в Смольном в начале марта 1949 г.

 Кузнецова отстранили от работы в оргбюро ЦК ВКП(б), но отец еще раз попытался  спасти его от неминуемой гибели,  назначив первым секретарем дальневосточного бюро ЦК ( в итоге  не сформированного). Но вместо того, чтобы сразу же уехать на Дальний Восток, Кузнецов остался в Москве и продолжал доказывать свою невиновность. В итоге  уже в октябре 1949 г. его арестовали. Важно отметить, что Маленков был единственным членом Политбюро, который голосовал против осуждения А. А. Кузнецова.

– То есть с этого момента судьба Кузнецова была предрешена, несмотря на отсутствие в СССР смертной казни?

 Многие обстоятельства «ленинградского дела» до сих пор невозможно объяснить. Например,  Вознесенский, Кузнецов и  Капустин не были исключены из  партии, что отмечено при их повторной реабилитации в 1989 г. Случай для репрессивной практики тех лет беспрецедентный. По данным, которые приводятся в открытых источниках, существует три документа, касающихся расстрела представителей ленинградской партийной верхушки. В одном акте зафиксирован сам факт расстрела Николая Вознесенского, Алексея Кузнецова, Михаила Родионова, Петра  Попкова, Якова  Капустина, Петра  Лазутина, и в этом акте указано время — 1 октября 1950 года в два часа ночи, но место расстрела в документе не приведено. Документально зафиксированы факт и место сожжения личных вещей этих людей — в котельной внутренней тюрьмы госбезопасности – но  теперь без указания времени. Третий документ — акт о погребении — содержит информацию о том, что расстрелянные были закопаны в четыре часа ночи в яме спецобъекта МГБ — каком, не указано, почему-то  считается, что это Левашовское кладбище Ленинграда.

По поводу судьбы Вознесенского, кстати, отец придерживался той точки зрения,  что его не расстреляли. Видимо, Сталин не дал санкции на уничтожение  ценного специалиста и организатора – но многочисленные враги Николая Алексеевича – человека весьма своеобразного и конфликтного – нашли способ уничтожить его иначе. По информации, которая была в распоряжении Георгия Максимилиановича, бывшего председателя Госплана отправили в место заключения зимой без тёплой одежды. В дороге он, по информации из МГБ, «насмерть замёрз». Несколько позже Сталин спросил: «Вознесенский отправлен на Урал? Позаботьтесь, чтобы ему дали хорошую работу», и узнав от Маленкова, как именно тот погиб, был неприятно удивлён. 

Кстати, после устранения Кузнецова пост начальника управления партийных кадров занял Н. С. Хрущев. Позже, в 1952 г., выступая на XIX съезде, он как о большом достижении говорил о какой-то «чистке», недавно проведенной в руководстве партии и правительства. Но ведь кроме расправы с Вознесенским, Кузнецовым и другими «ленинградцами» никаких «чисток»  в верхнем эшелоне власти тогда не было…

– Насколько я помню, «ленинградское дело» было последним важным делом МГБ под руководством Абакумова?

 

Не вдаваясь в подробности, напомню, что и в случае с Абакумовым, как и в случае с Ежовым, именно  Маленков (в мае 1951 г.)  доложил Сталину об огромных злоупотреблениях 9-го  управления МГБ (оно занималось материальным обеспечением и  безопасностью партийно-государственной элиты). Узнав, какое количество икры, севрюжатины и прочих деликатесов съедалось будто бы членами Политбюро, ЦК и правительства, а на самом деле разворовывалось, Сталин пришел в  страшный гнев, и чистка авгиевых, точнее, абакумовских «конюшен» началась. Абакумов был арестован со странной формулировкой как глава «сионистского заговора»,  и на посту руководителя МГБ его сменил завотделом ЦК Семён Денисович Игнатьев, назначения которого на этот важнейший пост добился именно Маленков. Конечно, при перманентной  кадровой перетряске в МГБ Игнатьев был не в силах внести существенные перемены в работу репрессивной машины (а о том, насколько страшен был ее механизм, красноречиво свидетельствует – со слов самого Игнатьева – такой факт, что тогда в стране было около 10 миллионов осведомителей —как  платных, так и добровольных!).

И ещё при жизни Сталина Игнатьев по заданию Маленкова начал ревизию «ленинградского дела» и «дела работников Госплана». Таким образом, схватка отца с Берией становилась неизбежной.

– А что Георгий Максимилианович рассказывал про самый засекреченный до сих пор XIX съезд?

5 октября 1952 г., впервые после 13-летнего перерыва, в Москве собрался XIX съезд ВКП(б). Он проходил в зале заседаний Верховного Совета СССР. Численность партии к этому времени составляла около шести миллионов человек. На съезд приехало 1 359 делегатов, были приглашены делегации коммунистических партий социалистических стран. Основной доклад на съезде делал  Маленков. Это был знак – так Георгия Максимилиановича  представили делегатам как официального преемника Сталина. Об укреплении позиций Маленкова свидетельствовало и то, что к тому времени он получил право подписи некоторых документов  вместо Сталина. Это было необходимо, поскольку здоровье вождя явно ухудшалось и он всё реже бывал на рабочем месте.

– И как же повели себя «товарищи  по Партии»? Вряд ли сильно обрадовались успеху своего коллеги?

 

 Берия, Молотов, Каганович, Ворошилов и Микоян к тому времени потеряли доверие Сталина и в канун съезда находились по существу, в опале. Возможно, они даже попытались объединиться для противодействия набиравшему силу Маленкову. Но отец не стремился к внутрипартийной борьбе – его доклад на съезде был сделан в характерном «маленковском» стиле: не искать шпионов и вредителей, якобы виновных в наших неудачах, а направить энергию народа на созидание, сосредоточиться на повышении культуры производства, прежде всего технологической, увеличить выпуск товаров народного потребления, установить нормальные отношения с другими государствами.

Но вот на трибуне съезда — Л. П. Берия. Не называя фамилии Маленкова, он подверг яростной критике ряд положений основного доклада, грозя всеми карами тем, кто недооценивает опасности шпионажа и вредительства, обвинил таких людей в пособничестве мировому империализму. О новом Уставе партии рассказывал Н. С. Хрущев. И прямо в проект Устава он постарался внести дух шпиономании и нетерпимости к любым совершенным или даже предполагаемым промахам коммунистов. Объективно говоря, тут Берия получил поддержку. И недаром позже, накануне XX съезда, по распоряжению Хрущева его собственный доклад на XIX  съезде был изъят из всех библиотек. Кстати, даже в кратком заключительном выступлении Сталина  поддержки линии Берии на раздувание шпиономании  не найти. По сути, вождь поддержал линию Маленкова.

Однако после съезда Берия попытался выиграть бой на Пленуме ЦК, который проходил два дня спустя после закрытия съезда. Прежде всего — на выборах в Политбюро. Но и здесь прошло предложение Маленкова о расширении Политбюро (с переименованием его в Президиум ЦК) до 25 человек. При этом Георгию Максимилиановичу удалось провести в Президиум десять своих сторонников (М. Г. Первухин, В. А. Малышев, А. Б. Аристов, С. Д. Игнатьев, В.В. Кузнецов. О.В. Куусинен, Л. Г. Мельников, Н. А. Михайлов, П. К. Пономаренко, М. 3. Сабуров). В секретариате ЦК, а  также среди кандидатов в члены Президиума большинство и  вовсе составили выдвиженцы Маленкова (А. Н. Косыгин, Н. С. Патоличев, Н. М. Пегов, А. М. Пузанов, И. Ф. Тевосян, П. Ф. Юдин, Д. И. Чесноков). Как показали последующие события, важным успехом отца оказалось избрание кандидатом в члены ЦК маршала Г. К. Жукова (непримиримый враг Берии, он был тогда в опале, но оставался непререкаемым авторитетом среди военных и пользовался любовью народа). Кроме того, С. Д. Игнатьев, став членом Президиума ЦК, продолжал руководить МГБ.

Но и Берия имел серьезные позиции в Президиуме. Он имел влияние на  Хрущева и Булганина, которого позже, в марте 1953 г., «поставит» министром обороны. Также Лаврентий Павлович мог рассчитывать на полную поддержку таких одиозных персонажей как В. М. Андрианов, М. Ф. Шкирятов, А. Я. Вышинский, М. Д. Багиров.

– А как же остальные маститые члены Политбюро? Молотов, Каганович?

Старые соратники Сталина, в определенной степени тяготевшие к Берии, не могли оказать ему сколько-нибудь значительной поддержки. Они утратили к тому времени доверие Сталина и, кроме того, боялись после его смерти оказаться во власти Лаврентия Павловича. Ведь тот, несмотря на усиление позиций Маленкова, имел определяющее влияние в органах госбезопасности. И, само собой,  располагал огромной властью над жизнью каждого гражданина СССР, не исключая руководителей высшего звена. Служба, которую курировал Берия, пронизывала все поры государства. У нас самих на квартире, например, постоянно дежурил кто-то из охраны, подчиненной непосредственно Берии. Все телефоны полностью прослушивались. Не только отец и мать, но и мы, дети, не могли выйти из дома без сопровождения офицера из органов.

– Возникает естественный вопрос: почему всё-таки  Сталин увидел своего преемника именно в  Маленкове, а не в ком-то другом?

 Я долго размышлял над этим вопросом. Вот мой ответ, к которому я пришел в 1992 г., во время работы над первой книгой об отце. В рамках доктрины о построении социализма в одной, отдельно взятой стране Сталин руководствовался категориями державы, видя при этом свою историческую роль в веках. На эту фундаментальную особенность мышления Сталина отец мог надежно опереться, стремясь осуществлять свои идеи, направленные на пользу государства. Так, выдвигая обвинение против Ежова, отец провозгласил единственно возможный в ту пору тезис: «Враги народа уничтожают преданные партии и народу кадры, называя их врагами народа», — тем самым остановил обороты репрессивной машины и способствовал освобождению тысяч невинно осужденных. Сбивая волну шпиономании и борясь с драконовскими законами формальной дисциплины предвоенных лет, отец заменил тезис об «ужесточении дисциплины» тезисом об «усилении технологической дисциплины». Инициированную Ждановым после войны «борьбу с космополитизмом» Георгий Максимилианович попытался направить в русло изучения достижений русской науки и культуры. Планы преобразования природы переключил на создание полезных лесозащитных полос и внедрение системы Докучаева в землепользование. Под лозунгом «партийного контроля над репрессивными органами» ему многократно удавалось переиграть Берию, убирать его кровавых подручных, освобождать из-под следствия и из лагерей многих людей.

– И Сталин всё это допускал?

Вождь многократно убеждался, что Маленков не только умело осуществляет руководство промышленностью, обеспечивает решение труднейших задач, но и подбирает действительно деловых, способных людей.

Видел Сталин и то, что именно выдвиженцы Маленкова  тянут, по сути, весь воз непомерной работы. С другой стороны, он был уверен в личной преданности ему Маленкова, в его порядочности. Началом этому доверию послужило дело Ежова, когда Маленков рисковал головой, устраняя угрозу заговора, опасного уже и для Сталина. К тому же Сталин знал, что Маленкова, с одной стороны, и Молотова, Кагановича, Ворошилова, Микояна, Андреева, Хрущева, не говоря уже о Берии, — с другой, разделяет полная человеческая несовместимость.

Но для того чтобы сохранить доверие Сталина, крайне подозрительного человека, не вызвать его зависти, отцу приходилось постоянно подчинять свое поведение строжайшему самоконтролю и самодисциплине. Именно это предельное самообладание и создало у окружающих впечатление об отце как о незаметном человеке, позволило ему скрыть яркие стороны своей разносторонней натуры, не вызвать у Сталина зависти.

 Важно отметить, что личная власть Сталина строилась на балансе трех сил: партократии, репрессивных органов и технократов, осуществлявших реальное руководство хозяйством. Технократов с 1939 г. неизменно представлял  Маленков. Опираясь на своих выдвиженцев в хозяйственных сферах, он имел влияние и в партийном аппарате. С репрессивными же органами отец вел постоянную борьбу, не допуская, чтобы они встали над партией, к чему эта «система», используемая Сталиным и для укрепления своей личной власти, неизменно стремилась. Но такие поползновения органов представляли опасность и для Вождя. Поэтому он во многих случаях и поддерживал Маленкова против Берии, но не давал, однако, первому одержать решающую победу над вторым, ибо  Сталин предпочитал  баланс сил. Но чем больше Вождь старел, тем больше полагался он на Маленкова.

– Но ведь Берия – о чём сейчас пишут буквально на каждом столбе – тоже был прекрасным организатором.

Да. И Сталин, естественно, это использовал –  именно Берии было поручено руководить «атомным проектом». И первое в СССР испытание атомной бомбы 29 августа 1949 г. на Семипалатинском полигоне было его заслугой. Сталин так же прекрасно понимал, что прочного союза и между Берией и его старыми сподвижниками не будет. Но конкретно в борьбе с Маленковым Берия точно не мог рассчитывать на поддержку Сталина. Поэтому Лаврентий Павлович  решает создать почву для возможности устранения  обоих первых лиц государства. С этой целью он раздувает «дело врачей», придавая ему зловещую истерическую окраску и  размах. Расчет был прост: используя обвинение кремлевских медиков в умышленно неправильном лечении и отравлении представителей высшей власти, можно безопасно убрать всех, кого нужно, включая  и Маленкова, и Сталина, используя «медицинские методы». Ведь после «дела врачей» легко будет свалить вину за эти убийства на кремлёвских медиков.

Отец, как я знаю, сразу же понял смысл этой кампании, но для подозрительного Сталина необходимы были конкретные доказательства чьей-либо вины. И уже через месяц Игнатьев докладывает Георгию Максимилиановичу, что у него есть данные, раскрывающие истинный замысел «дела врачей». Маленков и Игнатьев передали эту информацию Сталину, и тот в ответ произнёс не оставляющую сомнений фразу: «В этом деле ищите Большого Мингрела».

– Тем не менее «Большой мингрел» похоже всё-таки выполнил задуманное, хотя и частично… Кстати, рассказал ли Вам Георгий Максимилианович, как умирал Сталин? Он ведь, насколько я понимаю, присутствовал при последних минутах жизни Вождя?

Да, рассказывал, у меня сохранилась запись: «Я, Молотов, Берия, Микоян, Ворошилов, Каганович прибыли на Ближнюю дачу Сталина. Он был парализован, не говорил, мог двигать только кистью одной руки. Слабые зовущие движения кисти руки. К Сталину подходит Молотов. Сталин делает знак — “отойди”. Подходит Берия. Опять знак — “отойди”. Подходит Микоян — “отойди”. Потом подхожу я. Сталин удерживает мою руку, не отпуская. Через несколько минут он умирает, не сказав ни слова, только беззвучно шевеля губами...» И на первом же пленуме ЦК, состоявшемся после смерти Вождя (6 марта), отца назначили Председателем Совета Министров и секретарем  ЦК – то есть на должность, которую занимал Сталин… В марте же 1953 г. было принято решение об образовании канцелярии Президиума ЦК КПСС, заведовать которой было поручено уже упоминавшемуся Д. Суханову, с подчинением канцелярии председательствующему на заседаниях Президиума ЦК КПСС и Совмина СССР Маленкову. Это был большой кадровый успех.

– Но как показали уже события июня 1953 года, борьба за власть в верхушке КПСС вовсе не затихла?

Отец рассказывал, что за неделю до ареста Берии Хрущев и Булганин пришли к нему и сказали: «Он нас вербует. Что нам делать?» Отец ответил: «Хорошо, что вы пришли. Действуйте так, как будто ничего не произошло». Это дословная запись рассказа отца. Кстати, «добровольное признание» Хрущева сыграло свою роль в том, что Маленков после этого стал в известной степени доверять ему. И именно поэтому действия Никиты Сергеевича с  1955  г. и далее отец воспринял как вероломство. Разумеется, переход Хрущева и Булганина в критический момент на сторону Маленкова упростил нейтрализацию угрозы, исходившей от Берии. Например, это обстоятельство позволило военным в день ареста въехать в Кремль на машинах Булганина, что не вызвало у охраны, подчиненной Берии, никаких подозрений (они-то, очевидно, были уверены, что этот кортеж вызван лично Лаврентием Павловичем).

Следует отметить, что Молотов и Каганович при первом голосовании были против ареста «Большого Мингрела». На заседании Президиума Совмина, которое проходило в тот день в кабинете отца, Берия держался крайне самоуверенно. Когда Хрущев вышел из кабинета на шум в приемной, на лице Лаврентия Павловича мелькнула удовлетворенная ухмылочка. И даже в тот момент, когда в кабинет вошли сначала адъютант Булганина Юферов и генерал Москаленко, близкие Хрущеву, Берия продолжал ухмыляться. Он понял, что попал в западню, лишь тогда, когда увидел в кабинете маршала Жукова с пистолетом в руке. Прозвучал властный голос Георгия Константиновича: «Берия, ты арестован!» Отец рассказывал: психологический удар был для Берии настолько неожиданным, что при всей своей находчивости, быстроте реакции и способности драться до конца, он не закричал, не бросился на Жукова, не предпринял никаких действий – буквально «впал в ступор». И многие члены Президиума не на шутку испугались,  когда увидели военных с пистолетами. «Тут, — вспоминал отец, — я сказал: „Ты, Лаврентий, хотел совершить государственный переворот? Это просто смешно!“»

 

– Никита Сергеевич Хрущёв любил рассказывать эту историю не так.

У меня нет ни малейших сомнений в достоверности того, как мой отец описывал происшедшее в тот день. Все детали ареста, которые ныне обнародованы, и даже подробности, сообщенные лично Н.С. Хрущевым, могут быть объяснены без каких-либо противоречий, если принять именно версию отца. Обратите внимание хотя бы на такой странный факт: с какой, например, стати Хрущев с удивительной настойчивостью повторял свой рассказ в местах, вроде бы совсем для этого не подходящих, например, на встрече руководителей компартий в 1958 г.? С точки зрения  психологии  похоже, что  Хрущев стремился убедить не только других, но и самого себя в своей якобы решающей роли в аресте Берии. 

– Видимо, Никита Сергеевич так сильно боялся Лаврентия Павловича, что и через 5 лет после его устранения не мог успокоиться.

Лаврентий Павлович был крайне опасен. Расскажу вам один эпизод со слов моего близкого друга Георгия Михайловича Элбакидзе, который был знаком с гувернанткой детей Берии в бытность его первым секретарем ЦК Грузии. Однажды Берия предложил ей встать к стене и …обстрелял из пистолета круг вокруг ее головы.

Вместе с тем я не могу не признать, что Берия, безусловно, был выдающимся организатором, чрезвычайно энергичным и целеустремленным человеком. Наша страна, да и весь мир, обязаны ему своевременным завершением в СССР атомного проекта. Ведь именно обладание нашей страной атомной бомбой и средствами ее доставки — межконтинентальными ракетами — сделали невозможным реализацию американского плана «Дропшот» и вообще вот уже более полувека сохраняют на Земле пусть хрупкий, но мир, без большой войны. Созданием ядерно-ракетного щита руководили два человека — Берия и Маленков. Во многом вынужденно они работали рука об руку в этом важнейшем послевоенном проекте.

И пусть характер и стиль взаимоотношения с людьми у отца и Берии были совсем разными, но делали они общее дело. Я уже рассказывал, как Маленков и Берия вместе арестовали Ежова, как втроем вместе с Молотовым, пришли к Сталину в страшную первую неделю Великой Отечественной войны с идеей создания ГКО. А создание такого «центра управления» позволило в те критические дни быстро организовать нашу оборону и во многом определило дальнейший ход войны.

Берия был и реалистично мыслящим политиком. В частности, и Маленков, и Берия полагали, что надо добиваться образования единой и нейтральной Германии, по аналогии с Австрией… Берия явно признавал превосходство Сталина и был готов ему подчиняться, по крайней мере, до тех пор, пока полагал, что Сталин ценит его и доверяет ему. Но мне кажется безусловным, что Берия полагал себя выше и способнее всех соратников Сталина, включая и Маленкова, в котором он, естественно, видел главного соперника.

– Но из Ваших слов следует, что Лаврентий Павлович все-таки решился на государственный переворот и на арест как минимум председателя Совета Министров СССР Маленкова.

Чем больше я думаю над этим вопросом, тем более склоняюсь к мысли, что в основе такого поведения Берии, которое и привело его к гибели, лежит точно нацеленная интрига Н. С. Хрущева. Стремясь к власти, Хрущев понимал, что ему необходимо устранить двух значительно более способных и влиятельных людей — Маленкова и Берию. Начать с Берии было логично — можно было использовать его болезненную подозрительность и, главное, естественный страх перед Берией со стороны других членов руководства страны. Сложившееся при близком с ним общении представление о Хрущёве как о простоватом, не слишком развитом человеке, было ошибочно и привело в том числе и меня к явной недооценке его дарования в плетении «придворных интриг» – а в итоге их жертвой пали все члены сталинского Политбюро ЦК, за исключением разве что Микояна.

– Но ведь Ваш отец всё-таки сумел какое-то время пробыть «у руля» страны?

 В 1990 г. на международном симпозиуме, организованном «Ассоциацией за мир и экологию», я слушал доклад известного американского специалиста в области земледелия по фамилии Грант. Само собой, как-то внутренне напрягся, когда он перешел к сельским проблемам Советского Союза. И вот вдруг слышу: «В России в XX веке только три раза было сделано хорошо крестьянину, а, следовательно, земле — это реформа Столыпина, НЭП и реформы Маленкова...» И это сказал не какой-то дилетант, а свободный от всех конъюнктурных соображений историк мирового земельного дела. Уже в конце советской власти  отдельные авторы давали объективную оценку государственной деятельности Г. М. Маленкова. Например, в документальной повести Юлиана Семенова «Тайна Кутузовского проспекта» сказано: «Процесс раскрепощения, начатый Маленковым на августовской сессии Верховного Совета пятьдесят третьего года, когда он снял с крепостных колхозников налоги, необратим... Эта речь сделала Георгия Максимилиановича самой популярной фигурой в стране» – к сожалению, Хрущёв а за ним и Брежнев, повернули реформы отца вспять.

Но люди всё помнили и достаточно долго, напомню народную пословицу той  поры: «Пришел Маленков — поели блинков!» А в селах Армении шутили примерно так: «Послушай десять моих баранов и двух коров — Они молятся за тебя, Маленков...» Но прежде, чем перейти к рассказу о реформах Маленкова, приведу интереснейшее свидетельство. Федор Бурлацкий, соратник и сторонник Хрущёва, присутствовавший на совещании по вопросам кадровой политики в ЦК КПСС в ноябре 1953 г., рассказывает о резком выступлении Г. М. Маленкова против коррупции и морально-бытового разложения в тогдашнем партаппарате. После его доклада в зале, где как раз и сидели главные партаппаратчики, «стояла гробовая тишина», «недоумение было перемешано с растерянностью, растерянность со страхом, страх с возмущением». И тогда из президиума раздался голос Хрущева: «Все, конечно, верно, Георгий Максимилианович. Но аппарат — это наша опора». И зал взорвался восторженными аплодисментами.

Итак — о реформах. Как только с Берией было покончено, Г. М. Маленков немедленно отменил налоги на все личное крестьянское имущество (от яблонь до коров, птицы и т.д.). Как известно, эти налоги…

 

– Которые Сталин незадолго до своей смерти  предлагал чуть ли не удвоить.

 

 …доводили наше крестьянство до полного разорения, заставляя его тайком резать скот, птицу, вырубать плодовые деревья и кусты. Отмена этого, поистине разрушительного налога сопровождалась разрешением увеличить приусадебные участки в пять раз. И такая передача 15 % земли в частное пользование крестьянину буквально на следующий, 1954 год, дала стране столько сельхозпродукции (в  том числе и животноводческой), что весь наш народ стал питаться заметно лучше. Далее Маленков предлагал передать крестьянам на добровольных началах земли нерентабельных колхозов и совхозов (то, что сегодня именуется приватизацией) и планировал в дальнейшем создание фермерских хозяйств.

Но все это было только частью тех преобразований, которые хотел провести Маленков. Он понимал, что крестьянская реформа не может быть осуществлена без решительного перераспределения средств, вкладываемых в тяжелую индустрию, в пользу легкой и пищевой промышленности. Первые же действия отца в этом направлении привели к росту выпуска товаров народного потребления, которые пошли не только в город, но и в деревню, удовлетворяя ее запросы. Словом, Маленков начал ломать диспропорцию, сложившуюся в стране за предыдущие годы, когда наша промышленность была нацелена на производство вооружения и средств производства, а не на реальные потребности населения. Одновременно с этими мерами отец поставил в повестку дня правительства проблему социального обеспечения. Он был уверен, что с насыщением советского рынка товарами и укреплением рубля у государства найдутся средства и для того, чтобы, например, значительно повысить те нищенские нормы, которые существовали тогда в сфере пенсионного обеспечения. Этой же задаче, по мысли Маленкова, способствовало бы и постоянное понижение розничных цен в госторговле.

Но для осуществления таких реформ необходимо было выполнение двух условий: мирного сосуществования двух систем (кстати, термин «сосуществование» впервые был введен у нас в политический оборот именно Г. М. Маленковым) и возрождения социальной активности народа.

Напомню, что в 1953 г. наша страна фактически активно участвовала в кровопролитной корейской войне, что создавало крайне напряженную международную обстановку, чреватую атомной катастрофой. Это было особенно важно с приходом к власти в США нового президента Д.Эйзенхауэра, который был готов применить в Корее атомное оружие.  Понимая, что в случае атомного удара цивилизация на Земле будет просто-напросто уничтожена, Маленков сразу же после смерти Сталина через английского посла (минуя  министров иностранных дел СССР В. М. Молотова и  А. Я.Вышинского) обратился к своему старому знакомому Уинстону Черчиллю с предложением, чтобы тот выступил посредником между воюющими сторонами.

 

– Удивительное знакомство…

 Черчилль контактировал с Маленковым  в годы Второй мировой войны и у них сложились вполне уважительные отношения. Благодаря этому в Корее вскоре удалось заключить перемирие, а затем и мир. Эти события, в свою очередь, помогли нормализовать отношения с США и укрепить дружеские связи с Китаем. В том же 1953 г. по инициативе Маленкова было принято решение об оказании помощи народному Китаю в проведении индустриализации.

Ещё одним важным моментом была выдвинутая отцом идея о воссоединении Германии. По тем временам мысль с точки зрения ортодоксально мыслящих политиков чудовищная. Но ее реализация, как рассчитывал Георгий Максимилианович, должна была, во-первых, ликвидировать опаснейший очаг напряженности в центре Европы, а во-вторых, сделать единую Германию нашим союзником в сдерживании гегемонистских устремлений США на Европейском континенте. На встрече с избирателями 12 марта 1954 г. Г. М. Маленков заявил, что «холодную войну» неверно было бы рассматривать как некую альтернативу войне «горячей», «новой мировой бойне», ибо одна готовит другую, а та, эта самая бойня, «при современных средствах войны означает гибель мировой цивилизации». Интересно, что к схожему выводу тогда же пришли два всемирно известных ученых — физик Альберт Эйнштейн и философ Бертран Рассел. А вот в Президиуме ЦК КПСС год спустя Маленкову устроили за это настоящую выволочку.

Георгий Максимилианович хорошо понимал и то,  что одними только хозяйственными реформами «сверху» преодолеть в людях психологию «винтика», насаждавшуюся всю предыдущую эпоху, будет непросто. Потому надо было как-то включать в процесс творческую интеллигенцию… По его настоянию в Музее изобразительных искусств на Волхонке неожиданно для всех были выставлены для всеобщего обозрения картины импрессионистов, долгие годы пролежавшие в запасниках. Общественный резонанс этой акции был весьма значим: если выставляют преданных ранее проклятью «буржуазных импрессионистов», значит, в искусстве не может далее существовать монополия соцреализма.  С 1 сентября 1953 г. по инициативе отца были отменены ночные дежурства в  госучреждениях, обусловленные привычкой покойного Сталина звонить любому руководителю на работу посреди ночи. И уже в 1953 г. он попросил Г. М. Кржижановского  собрать группу крупнейших специалистов во всех областях науки и прикладных знаний с тем, чтобы они в двух-трехмесячный срок изложили свои соображения о путях развития нашей страны. Кржижановский рекомендовал отцу тридцать ученых. Их тут же освободили от всей текущей работы и через три месяца были готовы тридцать прогностических докладов, которые должны были лечь в основу преобразования СССР, в том числе (это всегда было «коньком» отца) и по линии освоения новейших технологий.

– Интересно было бы сейчас почитать  эти доклады…

В 1957 г. они   были конфискованы вместе с другим архивом  Маленкова. Где эти бумаги теперь – неизвестно.  Я уверен, что  в этих рукописях нашлись бы и доказательные разоблачения Т. Д. Лысенко и лысенковщины, всегда, насколько я знаю, презираемой отцом, и возносимой Н. С. Хрущевым. Не буду дальше утомлять читателя перечислением множества других инициатив отца, связанных, в частности, с развитием ракетной и космической техники, пассажирского реактивного самолетостроения. Но напомню о роли  Г. М. Маленкова в полной реабилитации так называемых «врачей-убийц», а также в пересмотре «ленинградского дела» (позже и эти заслуги Маленкова были присвоены Хрущевым). Кстати, с одним из главных фигурантов этого дела – профессором В.Н. Виноградовым – мы дружили семьями и до его ареста, и после освобождения.

И вот теперь, когда читатель, надеюсь, получил хотя бы общее представление о реформах, начатых Г. М. Маленковым, я должен рассказать и о том, кем и как именно они были задушены. В 1953 г., после падения Берии репрессивные органы были подчинены партии. Но стремительно набирая авторитет в стране и в мире, отец явно недооценил последствия  усиления партаппарата во главе с Хрущевым и вскоре поплатился за это. И не только он сам, но и вся страна – ведь деятельность Хрущева привела к полной ликвидации прогрессивных реформ, начатых отцом, направленных на формирование практически рыночной экономики и цивилизованного государства. В конце января 1955 г. Маленков и его «партия» технократов потерпели поражение, и с этого момента почти на четыре десятилетия в нашей стране установилось полное господство партократии. В этом, кстати сказать, состоит важное отличие режима Хрущева от режима Сталина, который,  как я уже говорил,  все-таки соблюдал баланс трёх основных сил – партии, органов безопасности и «технократов». Поощряемая Хрущёвым полнейшая бесконтрольность и ненаказуемость партократии создали все условия для ее разложения и растущей коррупции

– Но как же конкретно происходило свертывание реформ Маленкова, какими лозунгами этот разгром прикрывался?

Ответ на этот вопрос мне почему-то хочется начать с незначительного, казалось бы, эпизода. Летом 1954 г. наша семья отдыхала в Крыму. Жили мы в Воронцовском дворце, в помещении более приспособленном для музея, чем для проживания. Над входом в столовую висела огромная, в тяжелом багете, картина. И однажды, когда отец туда шёл,  она грохнулась в каких-то полутора метрах перед ним. Случайное происшествие, как мы тогда подумали, или... Не знаю. Хотя позже, уже после политической расправы над отцом, всякое стало приходить в голову...

Хорошо помню, какую бодрость и энергию излучал отец в первые два года после смерти Сталина, когда начали осуществляться реформы. Целиком захваченный работой, уже безбоязненно раскрывая свой талант организатора, Георгий Максимилианович встречал, как ему тогда представлялось, со стороны Хрущева поддержку. Но  именно в это время идеолог «агрогородов» Хрущев и «ортодокс» от сталинизма Молотов, донельзя уязвленные самостоятельностью и активностью отца, а также тем, что его деятельность все серьезнее расходилась с их догматическими установками, начинают готовить свой заговор против Маленкова. Уже в сентябре 1953 г. пленум ЦК партии отклонил аграрную программу отца, назвав ее «популистской», восстановил должность Первого секретаря ЦК КПСС и избрал на нее Н. С. Хрущева.

 Это был первый тревожный сигнал,  но отец не придал ему должного значения. И вот 31 января 1955 г. в Москве состоялся Пленум ЦК КПСС, на котором был рассмотрен «организационный вопрос о т. Маленкове». Готовился он заранее. Об этом любопытно почитать сборник документов Президиума ЦК КПСС. Черновые записи заседаний Политбюро велись главным образом заведующим общим отделом ЦК В. Н. Малиным — не на каждом заседании и не по всем обсуждавшимся вопросам. Но в нашем случае они помогают понять, как и каким кругом лиц принимались решения по поводу руководства страной в те дни.

22 января на предварительном обсуждении предстоящего Пленума разбирали вопрос об освобождении Г. М. Маленкова. Присутствовали Хрущев, Маленков, Булганин, Молотов, Каганович, Сабуров, Первухин, Микоян, Ворошилов, Суслов, Поспелов, Пономаренко, Шаталин, Шверник. Согласно стенографическим записям В.Н. Малина, Маленков «признает правильным освобождение»: «не соответствую», «давно ищу выхода». Молотов упрекает его в отсутствии «ясной политической линии», «недозрелым» называет Каганович. Сабуров упрекает в том, что Маленков «поддался парламентской популярности». Ворошилов предлагает «освободить от поста Председателя. Оставить первым заместителем и членом Президиума». При обсуждении второй части этого вопроса — кем его заменить — Хрущев предлагает Булганина, а свою фамилию просит не называть. Но вопреки этому именно за его кандидатуру высказывается Молотов, поддержанный Ворошиловым. Маленков предлагает Хрущева в ЦК, а на пост Председателя Совмина — Булганина. По сути, решение было принято на этом заседании.

 Поистине зловещая подробность: выступления против отца, организованные временной коалицией Хрущева — Молотова и прозвучавшие на пленуме, открыто опубликованы не были. Советскому народу сообщили лишь о том, что Г. М. Маленков освобожден от  обязанностей Председателя Совета Министров СССР, но остался членом Президиума ЦК. Происшедшее на пленуме скрыли от народа, по-моему, по той причине, что, расправляясь с отцом, Хрущеву и всем партаппаратчикам, крепко запомнившим резкое выступление Маленкова против них в 1953 г., не хотелось публично объяснять порочность реформ. Как растолковать тому же крестьянину, что понижение налогов и передача ему земли для инициативного хозяйствования — это плохо, а  поворот общественного производства на нужды трудящихся и решение донельзя запущенных вопросов соцобеспечения — тоже ошибка Маленкова?

 

– Но на Пленуме ЦК должна была вестись стенографическая запись.

Отец там выступал дважды. Первое его выступление не удовлетворило участников пленума, и он вынужден был взять слово вторично. Признав все предъявленные ему обвинения, отец, однако, не дал политической оценки своим ошибкам. Это было сделано в специальном постановлении пленума. Ни тогда, в 1955 г., ни много позже я так и не добился от отца каких-либо комментариев по поводу пленума. Но в те зимние дни по Москве ходило много неясных слухов: ведь не каждый день и даже год снимают главу правительства. Говорили, например, что отца обвинили в «бухаринщине» и «рыковщине», в стремлении завоевать в народе «дешевую популярность», в том, что будто бы он вел какие-то закулисные «шашни» с Черчиллем... Хотелось бы хоть одним глазком заглянуть в донесения стукачей, наверняка собиравших всякие слухи и сплетни, а возможно, по чьему-то приказу и сеявших их в народе! Лишь в 2000-е, после публикации стенографических записей рабочих заседаний Президиума ЦК, нашлись подтверждения моим предположениям. Еще в преддверии Пленума на заседании экстренно обсуждались два проекта резолюции по Маленкову — как и за что снимать? Сошлись в одном: «Зам. председателя оставить и, может быть, министром электростанций».

Но после Пленума предстояло решить этот вопрос ещё и в Верховном Совете СССР. Седьмого февраля Президиум ЦК в составе Хрущева, Маленкова, Кагановича, Молотова, Микояна, Булганина, Первухина, Ворошилова, Сабурова ломал голову: как преподнести эту отставку народным представителям? «т. Хрущев. Сказать, что не вышло (по делу). М.б., стоит ему сказать о с[ельском] х[озяйстве]: „чувствую вину и ответственность“. т. Маленков. Я сделаю как надо. т. Каганович. Опыт доказал, что не справился. По с[ельскому] х[озяйству] сказать и для рабочих что-то сказать. т. Молотов. Мы не уйдем от вопроса — почему ушел? Должны объяснить, сказать „недостаточен местный опыт, недостаточен опыт в х[озяйстве], по с[ельскому] х[озяйству]“ (…) т. Первухин. Объяснить надо. т. Ворошилов. О форме заявления об отставке (кто-то должен сессии объяснить)…» 8 февраля 1955 г. вторая сессия Верховного Совета СССР 4-го созыва постановила: «Принять заявление тов. Маленкова Г. М. и освободить его от обязанностей Председателя Совета Министров СССР. 

Следующим постановлением на ставшую вакантной должность назначался Николай Булганин. В своей речи на заседании Верховного Совета СССР первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев, собственно, и  предложивший кандидатуру Булганина, называет его «крупным и талантливым организатором» и выражает уверенность в том, что «предложение о назначении товарища Булганина Председателем Совета Министров СССР получит единодушную поддержку и одобрение всех депутатов Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик». Реакцией стали, как сообщила 9 февраля газета «Известия», «бурные продолжительные аплодисменты»… Хрущев и Молотов могли торжествовать! И если Никита Сергеевич «торжествовал» до октября 1964 г., когда партократия свалила и его по тем же самым правилам, по которым жил и он сам, то Молотову оставалось пребывать у власти всего ничего – лишь до июня 1957 года.

 

– Вы обещали рассказать о сотрудничестве с Китаем и роли в этом Маленкова…

 В мае 1953 г., через два месяца после смерти Сталина, принимается серьезное решение об оказании помощи в индустриализации Китая и это фактически стало началом периода «великой дружбы» между нашими странами, обычно датируемого 1953–1957  гг.,  что совпадает с годами первой пятилетки КНР, достаточно, кстати, успешной. Г.М. Маленков был убежденным сторонником и стратегического союза с КНР. В Пекине знали и высоко ценили такую позицию отца. Более того, доброе и уважительное отношение руководства Китая к Георгию Максимилиановичу сохранилось и после его снятия со всех постов и даже во время ссылки. Вот два любопытных эпизода. С 17 по 31 октября 1961 г. в Москве проходил ХХII съезд КПСС. В первые дни работы съезда с его высокой трибуны лились злобные потоки брани в адрес «антипартийной группы», и особенно Маленкова. Создалось впечатление, что Н. С. Хрущев решил окончательно разделаться с отцом. И вдруг, как по мановению волшебной палочки, все «обличители»  разом замолчали. Георгий Максимилианович объяснил мне на следующий день, что китайская делегация в полном составе покинула съезд, – вероятно перед этим они сделали категорическое заявление о полном несогласии с происходящим. Ещё  через несколько месяцев в Экибастуз, где отец, уже отправленный в  ссылку, возглавлял тепловую электростанцию, прибыла китайская спортивная делегация, которая, как я думаю, на самом деле должна была проведать Маленкова и удостовериться, что тот жив и здоров. А когда Дэн Сяопин, автор «китайского экономического чуда», пришел к власти в конце 1970-х годов, он почти сразу же опубликовал доклад Маленкова 1941 г. на XVIII партийной конференции: «О задачах партийных организаций в области промышленности и транспорта», посвященный необходимости соблюдения технологической дисциплины.

Кстати, в 1996 г. уже я сам  был в Китае – выполнял поручение тогдашнего секретаря совета безопасности РФ генерала А. И. Лебедя  по подготовке его официального визита в КНР. И вот сам премьер Госсовета КНР Ли Пэн (второй человек в стране) приехал со своей супругой прямо в номер гостиницы, где я тогда проживал. Ли Пэн на хорошем русском языке с большой теплотой вспоминал годы своего обучения в МЭИ, директором которого была моя мать В. А. Голубцова,  и интересовался современным состоянием института.

Руководитель Китая рассказал мне, что в его стране хранят добрую память о Маленкове и с интересом изучают опыт проводимых им в свое время реформ. Когда я подарил гостям свою изданную в 1992 г. книгу «О моем отце Г. М. Маленкове», Ли Пэн сказал: «Ее надо обязательно перевести на китайский язык и издать большим тиражом». Это вскоре после визита и сделало агентство Синьхуа. Кстати, в Китае и сегодня можно встретить портреты двух советских вождей – Сталина и Маленкова.

То есть главная заслуга Георгия Максимилиановича перед китайскими товарищами – помощь в индустриализации?

 Я предполагаю, что не только.  В биографии отца остаётся «белое пятно» – с мая 1947 по июль 1948 г. Историк  Дмитрий Юрьев предположил, что « в этот год Маленков организовывал ни больше, ни меньше, а победу китайских коммунистов над Гоминьданом», видимо, решая вопрос о поставках Народной Армии Китая советского оружия.  Увы,  ни в российской, ни в китайской версии событий 1947–1948 гг. имя Маленкова в этой связи не упоминается. А историки не любят догадок. И ещё один важный момент – Маленков, как я уже говорил, был инженером-электротехником — и весьма схожее образование имеют и два генеральных секретаря Коммунистической партии Китая – Цзян Цзэминь (1993–2003) и Ху Цзиньтао (2003–2013).  Кстати, с электротехникой было связано и одно из последних значимых дел Георгия Максимилиановича – поездка в Великобританию весной 1956 г. 

 

– Давайте теперь перенесёмся из Китая в Великобританию, это неожиданно и интересно.

Если не считать  неофициальных выездов в Югославию и Италию сразу после войны и короткого пребывания в Венгрии (впрочем,  именно там он познакомился с тогдашним послом СССР в этой стране Ю.В. Андроповым, что сыграло впоследствии значительную роль даже и в моей судьбе), Маленков впервые отправился за границу с официальным визитом. Поскольку Георгий Максимилианович в тот момент был министром электростанций СССР, его сопровождала делегация советских энергетиков.

14 марта 1956 г. новейший реактивный Ту-104 приземлился в аэропорту Лондона. Поскольку  это был первый международный полет реактивного пассажирского лайнера,  английская пресса с юмором отмечала, что первые 2–3 дня Ту-104 был более популярен, чем Маленков. По замыслу советского руководства, в Англии Маленков должен был всего лишь «прощупать почву» для последующего официального визита Хрущева… Маленков же всемерно использовал визит для ознакомления с достижениями Великобритании в энергетике и энергетическом машиностроении и для налаживания рабочих отношений с лидерами английской промышленности.

 Всю вторую половину марта Маленков провел в Великобритании. Делегация посетила Центр ядерных исследований в  Харуэлле, предприятия «Дженерал электрик» в Бирмингеме, лабораторию высоких напряжений, машиностроительный завод. Во время этих посещений состоялись встречи с крупными предпринимателями, специалистами и рабочими. В английской прессе отмечалось свободное, непринужденное, доброжелательное отношение Маленкова к людям самого разного социального положения. И  это произвело очень хорошее впечатление на британскую общественность. Были и официальные встречи в Виндзорском замке, итоговая пресс-конференция в Советском посольстве. Маленков выступил перед английскими коллегами и журналистами. Понятно, что британские официальные лица и пресса пытались выяснить у отца и «скрытые планы Кремля».

 Маленков, конечно, полностью разделял мнение о том, что главными геополитическими противниками СССР являются англосаксонские державы. Но это вовсе не означало, что не следует иметь контактов с руководством этих стран и их деловой элитой – вспомним историю с Черчиллем и войной в Корее. К тому же Георгия Максимилиановича интересовали противоречия между английскими и американскими промышленниками и финансистами. Отец хорошо знал и ценил английскую культуру, особенно литературу – среди авторов, произведения которых Георгий Максимилианович читал вслух в кругу семьи, были Шекспир и Роберт Бёрнс. Он очень хорошо знал и любил английские фильмы. Наконец, не случайно и мы с братом учились в английской спецшколе, в которой не только углубленно изучался английский язык, но и история, география и литература Англии преподавались на английском.

 Принимающая сторона в Великобритании учла  этот культурный аспект. Советской делегации предложили программу, включавшую в себя прогулку на яхте по Темзе, осмотр достопримечательностей Лондона, Виндзорского замка, университетской библиотеки Оксфорда, поездки на родину Шекспира в Статфорд на Эйвоне и на родину Бернса в город Эр. Из той замечательной поездки у отца сохранился фотоальбом. Пожалуй, нигде больше вы не найдете столько фотографий улыбающегося Георгия Максимилиановича! Именно в этой поездке он чувствовал себя очень комфортно.

– Тут недалеко и до обвинения в шпионаже в пользу Англии, если мерить в категориях сталинского времени…

Когда 13 апреля Маленков докладывал о результатах визита на Президиуме ЦК, Хрущёв сперва высказался: «Полезная поездка». И сразу же: «Отрицательный [момент] — долго задержался. В туристскую поездку превратилось. Навязали тебе много лишнего. Сказать об этом, надо сказать. Не раскусил их замысла. Привинчивание значков и конфетка — слащаво…» Ему вторит Булганин: «Согласен со сказанным т. Хрущевым. Увлекся Бернсом». Последнее замечание, безусловно, относилось к опубликованному 28 марта в «Правде» сообщению, что, посетив родину Бернса, Георгий Максимилианович сделал запись в книге посетителей местного музея: «Мы, советские люди, любим и чтим великого шотландского поэта Роберта Бернса». Но «оргвыводов» сразу не последовало. Впрочем, я не исключаю, что поездка отца в Англию укрепила его в намерении открытым, и насколько тогда было в нашей стране возможно, демократическим путем прервать все более проявлявшее себя стремление Хрущева к единоличной диктатуре. В тот момент опорой Никиты Сергеевича стал и репрессивный аппарат КГБ, его старый товарищ по работе на Украине Иван Серов.

– Похоже, в руководстве КПСС назревал новый конфликт?

Со временем очевидный  авантюризм Хрущева, его стремление к диктатуре привели к прямому конфликту между ним и некоторыми высшими руководителями партии и правительства. Георгий Маленков на правах члена Президиума ЦК (насколько мне известно, без какой-либо предварительной договоренности со своими вчерашними политическими противниками Молотовым и Кагановичем) предложил освободить Хрущева от обязанностей генсека, оставив за ним какой-нибудь другой, менее ответственный пост. Это был последний шанс отца спасти главное дело своей жизни — реформаторский курс. Во вторник 18 июня 1957 г. в 14.00 на заседании Президиума Совета Министров СССР, проходившем в Кремле, в кабинете Булганина, его участники — Г. М. Маленков, Л. М. Каганович, В. М. Молотов, М. Г. Первухин и А. И. Микоян, а также председатель Президиума Верховного Совета СССР К. Е. Ворошилов — почти все члены Президиума ЦК КПСС — неожиданно решили это заседание не проводить, а вместо этого собрать Президиум ЦК. Формальным поводом для этого Молотов и Каганович назвали необходимость обсудить предстоящую поездку на 250-летие Ленинграда.

 Замечание Микояна, что накануне, в субботу уже собирались по этому поводу, отклоняется. Булганин  позвонил Хрущеву и тот  приехал. В 16.00  заседание Президиума ЦК началось. Маленков перебил начавшего было вести заседание Хрущева: «Подожди, Никита Сергеевич. Я предлагаю, прежде чем приступить к вопросам, связанным с предстоящей нашей поездкой в Ленинград, обсудить вопрос о нарушении принципа коллективного руководства, о крупных ошибках и недостатках в твоей работе… Далее уже терпеть это совершенно невозможно…»

 Учитывая, что речь пойдет о Хрущеве, Маленков предложил, чтобы ведение заседания на себя взял Булганин. Его поддержали  Каганович и Молотов. Хрущев резонно возразил, что обсуждение подобных вопросов – это прерогатива Пленума ЦК. Но Маленков настоял на предварительном обсуждении вопроса на Президиуме.

После долгих препирательств голосованием шесть голосов против двух ведение заседания перешло к Булганину. После этого началось высказывание претензий к первому секретарю. Но  Микоян и Жуков заявили протест,  Булганин уступил, и заседание перенесли на следующий день.

И 19 июня  Маленков начал заседание с изложения претензий к работе Хрущева. Он говорил о грубых нарушениях в коллегиальности руководства, о создаваемом культе личности Хрущева, об опасном сплочении Первого секретаря с руководителем КГБ, о несогласованных с высшим руководством страны необдуманных высказываниях, о непросчитанных и ничем не подкрепленных лозунгах «догнать и перегнать Америку» в отдельных отраслях хозяйства. Маленкова поддерживал Каганович, и в конце концов именно он предложил освободить Никиту Сергеевича от поста Первого секретаря ЦК, поставив  под сомнение и необходимость такого поста в целом… Критические замечания высказали Молотов, Булганин, Ворошилов.

 

– Лазарь Моисеевич когда-то привёл Хрущёва в Москву, и он же его предлагает снять – прямо-таки гоголевский сюжет. Но  партаппарат, как все мы теперь знаем, не отдал Хрущёва «антипартийной группе Молотова-Кагановича-Маленкова и примкнувшегокнимшепилова?»?

 

Отчетливо помню, какой неясной тревогой в те июньские дни был наполнен наш дом. Мы решительно ни о чем не догадывались, но по каким-то нюансам в поведении отца видели: он хоть и держится, но нервы у него на пределе. Однажды случайно услышал, как Георгий Максимилианович властно сказал кому-то по телефону: «Николай, держись. Будь мужчиной. Не отступай...» Как потом стало ясно, разговаривал отец с Булганиным, который должен был опубликовать в «Правде» решение Президиума о снятии Хрущева. Увы, «Николай» уже «отступал» под бешеным напором сторонников Никиты Сергеевича.

 Пленум ЦК обсуждал вопрос об «антипартийной группе» семь дней — прошло 12 заседаний. «Ответчиками» на них уже предстали инициаторы заседания Президиума ЦК 18 июня, но выслушивать их никто не собирался. Материалы опубликованы. Подсчитано,  что выступление Маленкова прерывалось выкриками с мест и репликами 115 раз, Кагановича — 117 раз, Булганина — 129, а выступление Молотова — целых 313 раз. В итоге Хрущёв и его сторонники разгромили своих оппонентов, и 29 июня 1957 г. Георгий Маленков  в числе прочих участников «антипартийной группы» был освобожден от всех занимаемых постов.

В оценке тех июньских событий в нашей семье не было никаких разногласий. Мы были убеждены, что страну, попавшую в руки Хрущева, ждут впереди бедствия, и гордились мужеством отца, который открыто выступил против этого малообразованного, нахрапистого политикана.  Не скажу, что расставание с «номенклатурными привилегиями» далось нашей семье тяжело – в течение недели мы освободили квартиру и госдачу, правда многое из вещей пришлось раздать, в том числе и великолепную родительскую библиотеку, насчитывающую более 10 тысяч томов.

Неожиданно выяснилось, что у меня с братом Егором нет никакой прописки в паспорте, а стало быть, при той «опеке», которой с самого начала окружил нашу семью Никита Сергеевич, меня и брата могут выселить из Москвы «за нарушение паспортного режима». Тогда-то отец позвонил при мне Л. И. Брежневу – в тот момент будущий «дорогой Леонид Ильич» был секретарем ЦК по оборонной промышленности и был только что переведен из кандидатов в члены Президиума ЦК КПСС –  и сказал: «Леонид, я никуда не поеду, пока не дадут прописку моим сыновьям».  Нас прописали.

Кстати, едва ли не в тот самый день, когда в наших паспортах появились необходимые штампы, отцу позвонил ректор МГУ беспартийный академик Иван Георгиевич Петровский и сказал: «Я знаю, что ваши сыновья учатся в университете, если им нужно общежитие, я его немедленно предоставлю». Это было по-настоящему трогательно и мужественно… И вот таких знаков уважения и сочувствия к отцу — открытых и тайных, но очень понятных — в те дни было немало. Это укрепляло нашу надежду на то, что, несмотря на ненависть Хрущева к отцу, он все же не решится на вполне возможную, как мы считали, физическую расправу с ним.

– Похоже, конкретно к Маленкову у Никиты Сергеевича был отдельный счёт?

В 1958 г. отца  вызвали в Москву, в комитет партийного контроля (КПК). Ему предъявили обвинения как по «белорусскому» и «чувашскому» делам, относящимся еще к 30-м годам, так и по «ленинградскому делу». Следователи  из КПК, словно бы запамятовав о докладе Маленкова, нанесшем первый удар по ежовской террористической вакханалии, попытались представить отца  чуть ли не пособником кровавого главаря НКВД. По словам Георгия Максимилиановича, в дни допросов в КПК он не раз слышал разгневанный голос Хрущева, доносившийся из соседней комнаты. Тому было от чего гневаться: отец спокойно, обстоятельно, ссылаясь помимо доклада на ряд других документов, которые он хорошо помнил, рассказывал о том, как все было на самом деле в истории ниспровержения Ежова, и сфабрикованные «факты» один за другим рушились. В конце концов, так и не сумев выполнить задания генсека, незадачливые следователи вынуждены были отпустить отца «по месту жительства». Естественно, никаких объяснений и извинений не последовало, хотя мытарили отца в КПК около месяца. Впрочем, ни в том, ни в другом Георгий Максимилианович не нуждался. Особенно — в объяснениях.

Было очевидно, что из всей «антипартийной группы» для Хрущева опасным оставался только он.  Опасным прежде всего потому, что народ еще слишком хорошо помнил о начатых Маленковым реформах. К тому же, ссылка не сломила Маленкова — он остался активным, деятельным человеком, вызывающим к себе симпатию и уважение.

 

– Как именно складывалась судьба Георгия Максимилиановича Маленкова в практически родном для его деда «Джагора» Казахстане?

 

8 июля 1957 г. отец получил назначение на самый восток Казахстана, директором Усть-Каменогорской ГЭС. Мать последовала за ним, и все одиннадцать лет пребывания в Казахстане  они были вместе. Мы, дети, остались в Москве, но по два-три раза в год приезжали к родителям и оставались там, сколько было возможно.

Позже я узнал, что по пути в Усть-Каменогорск на вокзалы, где останавливался поезд с Маленковым, приходило много людей. Особенно тепло приветствовали отца в Челябинске. Такая же встреча готовилась и в Усть-Каменогорске. Узнав об этом, разгневанный Хрущев распорядился отцепить от состава вагон, в котором были родители, за сорок километров от Усть-Каменогорска, посадить их в машину и, не заезжая в город, увезти в  маленький поселок Аблакетка, где расположена ГЭС.

 

–В Википедии говорится, что в 1961 году Маленков вышел на пенсию – так ли это?

В своей книге я подробно рассказываю об успешной работе отца в качестве руководителя Усть-Каменогорской ГЭС, о его огромном авторитете среди работников станции, что естественно, никак не могло устроить Никиту Сергеевича. И уже через год с небольшим условия ссылки ужесточают – из курортного горного Алтая Георгия Максимилиановича отправили работать  в степной Казахстан, на Экибастузскую ТЭЦ, где он пробыл в уже практически настоящей ссылке. Но и там,  под гласным надзором КГБ, Георгий Максимилианович продолжал успешно трудиться в течение практически 10 лет,  уехал в Москву только  в конце марта 1968 г. на похороны матери – и уже тогда в возрасте 67 лет вышел на пенсию и с разрешения новых властей остался в Москве. Любопытный факт – в 1964 г., летом (я как раз гостил  в Экибастузе у родителей), раздался звонок из Москвы. Звонивший представился помощником Хрущева и от его имени предложил отцу вернуться в Москву с восстановлением в прежних должностях,  в обмен на публичную поддержку курса Хрущева. Отец ответил коротко: «К Хрущеву у меня вопросов нет», — и положил трубку.

– Кстати, а что Вы думаете о существовании той самой «антипартийной группы» – могла ли она на самом деле существовать?

Вряд ли. При жизни Сталина к нам домой ни разу не приезжал никто из лиц первого сталинского ряда и никто из их домочадцев. Но и после смерти Сталина, когда  члены нашего «ареопага» попытались дружить семьями, — дом Маленковых оставался вне этой моды. И дело тут вовсе не в том, что мои родители были хмурыми нелюдимыми бирюками –  они просто-напросто не хотели допускать в дом людей, глубоко чуждых им по своей «внутренней конституции». Только в 1954 г., в Крыму – помните историю с картиной? – наша семья отдыхала по соседству с семьями других «вождей», и уклониться от общения с ними было невозможно. Так я впервые увидел вблизи наших руководителей: ничем не запоминающегося, наводящего скуку «человека в футляре» Молотова; огромного, сильного, похожего на медведя Кагановича, блестяще игравшего в городки и матерящегося, как извозчик; бесцеремонного первого секретаря ЦК Украины Кириченко, по части мата оставлявшего Лазаря Моисеевича далеко позади... Просто невозможно было бы представить этих товарищей  за нашим семейным столом. В отличие от уже упомянутого ранее профессора Виноградова и других его коллег – однофамильца булгаковского героя  профессора Бориса Сергеевича Преображенского, также репрессированного по «делу врачей», великолепного педиатра Юлии Фоминичны Домбровской…

– Вы упоминали Юрия Владимировича Андропова – как вы и ваш отец продолжили знакомство с ним? И почему он не восстановил Георгия Максимилиановича в партии, как поступил К.У.Черненко с Молотовым?

В начале 80-х  я начал активно работать над решением проблем подводного атомного флота, искал решения важных задач по сохранению жизни людей и увеличению работоспособности экипажей. При поддержке первого заместителя главкома флота Н. И. Смирнова мне с коллегами удалось обеспечить возможность аварийного выхода из подлодки на большой глубине и очистки воздуха внутри подлодки во время длительного плавания. Первая задача была решена путем создания технологии жидкостного дыхания, по существу превращающего моряка  в своего рода человека-амфибию. Вторая — путем создания фильтров на основе специально подобранных бактерий, поселенных  на волокнах. Когда я рассказал об этом отцу, он спросил: «а смог бы ты организовать работы по более широкой тематике — защите организма человека в экстремальных условиях»? Я согласился. Тогда отец при мне позвонил тогдашнему генсеку Ю. В. Андропову и  сказал: «Юрий, у нас с сыном есть предложение — разработать государственную программу «Защита организма человека в экстремальных условиях» и кратко изложил суть вопроса. Андропов ответил: «Георгий Максимилианович, это интересно. Работайте. Я буду присылать к вам за материалами моего помощника, и он будет передавать их непосредственно мне»… Я привлек к участию в проекте нескольких моих друзей — выдающихся ученых. В этой совместной работе с отцом я получил уникальный опыт правильного обращения с документами… За полгода нам удалось  достичь очень важных результатов, но смерть Андропова не позволила реализовать нашу разработку в полном объеме.

Кстати, именно по распоряжению Ю. В. Андропова отцу в  1980  г. предоставили двухкомнатную квартиру.   При другом генсеке – Михаиле Сергеевиче Горбачёве – пришлось согласовывать на самом высоком уровне другой вопрос – где похоронить маму, Валерию Алексеевну, скончавшуюся 1 октября 1987 г. Этот вопрос решало Политбюро в лице всем известного  А. Н. Яковлева. Только через 9 дней после маминой смерти было выбрано Новокунцевское кладбище. А через какое-то время рядом с мамой похоронили … убийцу Троцкого Рамона Меркадера.

– В заключение хотел бы задать Вам вопрос об отношении Георгия Максимилиановича к фигуре Сталина, чья популярность год от года в России растёт. Кем ваш отец его считал, злодеем или героем?

Безусловно, отец считал Сталина великим государственным деятелем. Я придерживаюсь того же мнения. Но как учёный-биофизик могу добавить интересный факт – его мне сообщил хорошо знакомый как со мной, так и с Иосифом Виссарионовичем Вольф Мессинг. Сталин был экстрасенсом величайшей силы, и безусловно, мог влиять на поведение людей из своего ближайшего окружения. В том числе и на отца.

– Большое спасибо за интересный рассказ – и побольше читателей новому изданию Вашей книги о Георгии Максимилиановиче Маленкове.

 

 

Комментарий отв. редактора ИЭ

 

Предоставив слово видному ученому-биофизику Андрею Георгиевичу Маленкову, поделившемуся с нами обстоятельными воспоминаниями о своем отце, крупном государственном деятеле советской эпохи, первом послесталинском премьер-министре Георгии Максимилиановиче Маленкове (1901 – 1988), «Историческая экспертиза» продолжает разрабатывать тему семейной памяти, которая является столь же неотъемлемой частью исторической памяти, как память глобальная, национальная, региональная, локальная. Конечно, личная память (и нам приходилось уже писать  об этом в связи с публикацией интервью с А.А. Микояном) существует по своим законам, взгляд на события макроистории глазами члена семьи одного из активных ее делателей имеет (как, впрочем, любой другой взгляд) свои лимиты, но обладает, однако, и своими преимуществами, добавляя новые, подчас неожиданные штрихи к нашему знанию, полученному из других источников и при взгляде с других ракурсов. Конечно, личная память никогда не отделима от личных эмоций, ведь история отношений внутри семейного круга – это всегда история глубоких родственных чувств, доверительных бесед и интимных переживаний, неизгладимых в памяти, пока живы сами памятующие. Носителям личного опыта всегда очень нелегко абстрагироваться от него в пользу более отстраненного, беспристрастного, уравновешенного аналитического взгляда на события большой истории и место в ней дорогого им человека. Вообще в самом желании детей и внуков представить своих отцов и дедов  только с самой позитивной стороны нет совершенно ничего удивительного, напротив, была бы удивительной обратная ситуация[1]. Как точно заметил С.Н. Хрущев в одном из своих публичных выступлений, «мое перо не способно написать плохое об отце, вообще писать плохо о родителях противно человеческому естеству». Книги о близких людях, как правило, пишутся под диктовку чувства долга перед памятью об этих людях. Вполне естественно, что неспособность отрешиться от долга памяти может приводить мемуаристов к искажениям, мешать им адекватно оценить факты, особенно те, что плохо вписываются в априорно заданную концепцию (здесь вспоминаются, в частности, мемуары Серго Берии, нашумевшие в первой половине 1990-х).   

            При всей неизбежной субъективности законов личной памяти взгляд А.Г. Маленкова, носителя уникального знания – это взгляд не просто рядового свидетеля, неспособного (в силу узости кругозора, слабого владения источниками и литературой) подняться над своими впечатлениями, а принадлежит человеку, глубоко изучившему исторический контекст тех событий, в которых довелось активно участвовать его отцу. И после выхода первой своей книги мемуаров[2] Андрей Георгиевич, человек науки, продолжает внимательно следить за новой исторической литературой и прежде всего за вводимыми в научный оборот первоисточниками, сверяться с ними, учитывать их в своих новых интервью, и тем большего внимания и уважения заслуживает его личный взгляд.

            Человеку, как известно, не дано выбрать время, в которое живет, как не дано и выпрыгнуть из своего времени. Георгий Максимилианович Маленков, родившийся в первый год XX века и всего три года не доживший да краха СССР, был, безусловно, человеком своей эпохи и действовал по ее законам. Сколь бы ни отличался прирожденный технократ Г.М. Маленков (один из первых и наиболее работоспособных советских технократов своей, уже сложившейся после октября 1917 г., генерации) от многих коллег по Политбюро (Президиуму) ЦК, явно превосходя их образованностью и общей культурой, он не мог в силу совершенно объективных причин не быть в определенной мере связанным круговой порукой с соратниками, находившимися рядом с ним на вершине власти. А соответственно, не мог остаться совсем в стороне от сталинской политики репрессий и произвола, ведь это противоречило бы элементарным законам функционирования той системы, первым реальным и благонамеренным реформатором которой выступил летом 1953 г. (особенно в сфере экономической политики) именно Георгий Максимилианович – тогда, когда на новом витке истории для этого сложились объективные условия. Действительно, более молодой в сравнении с большинством членов сталинского политбюро Г.М. Маленков не входил в «тройки» 1937 г. и его фамилия не обнаружена  на «расстрельных списках» – эта страшная «обязанность» действительно не отвечала тем функциям, которые он выполнял в партийной иерархии в годы большого террора. С другой стороны, вполне реальной была его роль в прекращении ежовщины и связанных с этим частичной амнистии и кадровых перестановках в НКВД. Ежов действительно был арестован в кабинете Маленкова (правда – здесь можно дополнить Андрея Георгиевича – это случилось  уже через несколько месяцев после того, как он был переведен с должности всесильного наркома внутренних дел на куда менее значимый в партийно-государственной номенклатуре пост наркома водного транспорта). Однако роль отца в «ленинградском деле» 1949 г.  остается не до конца  проясненной и по прочтении воспоминаний сына. Возникает немало вопросов. Когда, на каком заседании Политбюро Г.М. Маленков голосовал против осуждения А.А. Кузнецова, в каких документальных источниках это нашло отражение? Можно ли всерьез отнестись к версии о том, что Н.А. Вознесенский не был расстрелян, а насмерть замерз по дороге в Сибирь? Читатель, что называется, «вооруженный», знающий опубликованные источники по этой теме, может оценить интервью А.Г. Маленкова прежде всего как приглашение к плодотворной дискуссии. Не затронута тема разгрома Еврейского антифашистского комитета в контексте тех внутриполитических разборок конца 1940-х годов, в которых довелось участвовать и Г.М. Маленкову как одному из влиятельнейших к этому времени членов Политбюро. Сложнее, чем это показано в интервью, были, наверное, и взаимоотношения Маленкова с Берией. В любом случае очевидно, что и в последние годы сталинщины Маленков, если где-то и оказывался непосредственно причастен к неблаговидным акциям (вроде хорошо памятной петербуржцам и неплохо изученной по первоисточникам зачистки Ленинграда после ареста и устранения всей городской верхушки и ее московских покровителей), он был, конечно, отнюдь не инициатором репрессий, а самое большее – орудием Сталина в их осуществлении. Иного просто и быть не могло в силу законов той системы. Что же касается панегириков уважаемого Андрея Георгиевича в адрес Иосифа Виссарионовича, контрастирующих с уничижительными оценками Хрущева, предстающего под его пером не более чем в качестве мелкого интригана, хотелось бы только, положа руку на сердце, выразить в скобках наше искреннее мнение: в том, что Г.М. Маленков, став к 1957 г.  смертельным врагом первого человека страны, не разделил судьбу А.А. Кузнецова или Н.А. Вознесенского, а прожил еще 30 лет, есть в общем некоторая заслуга и Н.С. Хрущева, ведь решения XX съезда КПСС (связанные, впрочем, не только с Хрущевым, но и с его тогдашними соратниками по Президиуму ЦК, включая Маленкова) сделали определенные внутриполитические процессы в СССР необратимыми. Личная боль и ощущение явной несправедливости, допущенной к дорогому и близкому человеку, определяют здесь ту систему координат, в которой проводится сопоставление сталинского и, условно говоря, хрущевского режимов.

            Совершенно неоспоримы заслуги Г.М. Маленкова в решении самых острых продовольственных проблем, унаследованных преемниками Сталина после его смерти, в улучшении положения крестьянства, в приведении всей экономики, зацикленной на производстве вооружения и средств производства, хотя  бы в некоторое соответствие с реальными потребностями населения. Именно Маленков первым в советском руководстве открыто указал на реальную угрозу ядерной войны для судеб всего человечества. Тогда это дало Хрущеву повод для демагогических обвинений его в пессимизме и неверии в силы социализма. Однако с началом советско-китайской полемики, когда из уст Мао Цзэдуна, начиная с московского ноябрьского совещания 1957 г., стали звучать фразы о том, что новая мировая война вовсе не так уж страшна, потому что сметет с лица земли империализм, теперь уже и Н. Хрущеву, и М. Суслову в остром споре с «заклятыми друзьями» пришлось по сути повторять то, что ранее было сказано Маленковым и использовано против него.  В литературе остается практически неизученным влияние Маленкова на советскую культурную политику. Как говорят источники, отношение к его смещению с поста премьер-министра было в среде реформаторски настроенной интеллигенции неоднозначным – достаточно сослаться на публиковавшиеся записные книжки А. Твардовского, явного сторонника перемен, уже тогда, в 1954 г., в период первого своего «главредакторства» в «Новом мире», инициировавшего публикацию ряда острых статей и за это смещенного. Скорее всего, за недолгое время пребывания во главе правительства ненапористый и не обладавший выраженной лидерской харизмой технократ Маленков просто не успел зарекомендовать себя в глазах большинства единомышленников как последовательный и сильный реформатор и составить о себе соответствующий образ.

            Не будучи ярким харизматиком, Маленков, однако, обладал чувством собственного достоинства – не прогнувшись перед Хрущевым, он не собирался прогибаться и перед Брежневым. «Дорогой Леонид Ильич», если верить свидетельствам очевидцев, в июне 1957 г. упавший в обморок после окрика Кагановича, до конца жизни держал зло на «антипартийную группу», помня об этом унижении. Но в отличие от Молотова и Кагановича Маленков никогда и не обращался к нему с просьбой о восстановлении в партии. Несколько иными были его отношения с Ю. Андроповым, с которым он мог ближе познакомиться во время трехнедельного своего нахождения в Будапеште в ноябре 1956 г., когда советскому руководству надо было что-то предпринимать для урегулирования венгерского кризиса[3].          

    Предоставив на своих страницах слово А.Г. Маленкову, ИЭ призывает и других носителей уникальной семейной памяти об ушедшей советской эпохе, делиться с нами размышлениями и впечатлениями  о пережитом прошлом.

 

                           А. С. Стыкалин

 

 

[1] Над этой проблемой глубоко и интересно размышляет Е.Ю. Зубкова в своей статье, к которой во избежание ненужных повторов мы просто отсылаем нашего читателя: О “детской литературе” и других  проблемах нашей исторической памяти // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет. М.: АИРО-ХХ, 1996. С. 155-178.

[2]  Маленков А.Г. О моем отце Георгии Маленкове. М., 1992.

[3]  Его донесения того времени из Венгрии см.: Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. М., 1998.

333

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь