Люкс Л. Борьба с Западом и стремление к «новому величию» - Советская Россия и Германия между рапалльским договором и немецким «Октябрем» 1923 года . К дискуссиям в немецкой историографии

 

Борьба с Западом и стремление к «новому величию» - Советская Россия и Германия между рапалльским договором и немецким «Октябрем» 1923 года[1]. К дискуссиям в немецкой историографии.  

 

Существовала ли в Германии в межвоенную эпоху реальная коммунистическая угроза? Вместо вступления

 

В 1986 году в Германии разгорелся так называемый «спор историков» (Historikerstreit). В центре спора стоял берлинский историк Эрнст Нольте, который в 1960-е годы немало способствовал тому, что была поколеблена теория тоталитаризма, утверждавшая тесное родство между правыми и левыми противниками парламентской демократии. В значительной мере благодаря анализу внутренней динамики и идеологии фашистских движений произведенному Нольте, выявилась пропасть отделявшая большевизм от фашизма[2] – движения, укорененного в другой идеологической традиции и выполнявшего совершенно иные социальные и политические задачи. Во время «спора историков» Нольте предпринял, однако, попытку радикально пересмотреть свои прежние взгляды. Некоторые черты фашизма и национал-социализма, которые раньше описывались как первичные, вытекающие из внутренней динамики, рассматривались теперь всего лишь как реакция на большевизм. Коммунизм, этот «старший из тоталитарных режимов», сопровождал национал-социалистов, в новых работах Нольте, на каждом шагу в качестве «образца и пугала» и по существу определял их тактику. До сих пор исследователи считали антисемитизм идеей-фикс гитлеровского мировоззрения, его краеугольным камнем. Нольте оспаривает теперь эту точку зрения. Для него ненависть Гитлера к евреям – это, по сути дела, лишь проявление антикоммунизма, хотя и очень важное. Страх перед большевизмом – вот что было подлинной пружиной деятельности нацистского вождя, считает Нольте.

Аргументы, которыми обставлено это безапелляционное заявление, не кажутся убедительными. Нольте приводит воинственно звучащие цитаты из «Роте Фане» (центрального органа КПГ) и из коммунистических брошюр, «где самым тщательным образом разработаны вопросы о захвате власти».[3] Достаточно ли этого, чтобы говорить о нависшей угрозе коммунизма в Германии? Как выглядела на самом деле эта постулируемая Нольте угроза? Несколько плохо подготовленных попыток поднять восстание (январь 1919 г., апрель/май 1919 г., весна 1920 г., март 1921 г., октябрь 1923 г.[4]), неизменно заканчивавшихся поражением, – вот и все. В отличие от большевиков, имевших дело в 1917 г. с полностью дезорганизованным государственным аппаратом, с противниками, потерявшими веру в свое дело, – немецкие коммунисты, мечтавшие совершить переворот, столкнулись с эффективно действующей машиной власти «буржуазного» государства и чрезвычайно воинственными отрядами крайне правых.

Решающее отличие исходных позиций большевиков от ситуации, в которой находились западные коммунисты, весьма наглядно обрисовал в свое время русско-немецкий социал-демократ Александр Шифрин: «В России вооруженное меньшинство одержало победу над беззащитным государством, в Европе беззащитному коммунистическому меньшинству противостоит вооруженное до зубов буржуазное государство».[5]

Фактическое бессилие немецкого коммунизма делает понятным, почему на его долю остался главным образом лишь словесный радикализм, с помощью которого коммунисты пытались запугать своих противников. Нольте вынужден и сам признать в одном месте, что радикализм КПГ был «скорее угрозой, чем реальностью».[6] Примером такой более словесной, чем реальной коммунистической угрозы был так называемый «немецкий Октябрь» 1923 года. На этой до сих пор вызывающей в историографии споры проблеме сосредоточимся в данной статье.  

 

 

Путь в Рапалло

 

К самым большим недостаткам созданной после Первой мировой войны системы принадлежал тот факт, что России и Германии – потенциально сильнейшим державам континента – не было позволено участвовать в ее создании; эти державы стали ее непримиримыми противниками. Советская Россия так и не была приглашена в Версаль. Германскую же делегацию державы-победительницы пригласили лишь для того, чтобы сообщить ей об уже принятых условиях заключения мира.

Если бы Германия победила в Первой мировой войне, то наверняка ее «победный мир» имел бы аналогичный Версалю характер. Брест-Литовский мирный договор был примером такого «победного мира». Ведущие германские политики и генералы имели похожие экспансионистские планы в отношении Запада. Этот факт отражен во многих памятных записках времен Первой мировой войны. Почти все документы содержали требования обеспечения безопасности Германии на основе аннексии Бельгии и части Северной Франции. Но так как Германия проиграла войну, этим планам не суждено было сбыться.

«Стряхнуть оковы Версаля» - таков был абсолютный приоритет германской внешней политики после войны. Для достижения этой цели годились все средства, даже союз с советским режимом, бросившим беспримерный вызов существующему миропорядку.

Особенно активным сторонником германо-советского альянса был шеф рейхсвера генерал Ханс фон Сект. Он считал, что Франция проводит в отношении Германии настоящую «политику уничтожения». «Политика примирения с Францией … не имеет перспектив», писал он осенью 1922 г. рейхсканцлеру Вирту.  Сект находил, что единственной возможностью проводить активную внешнюю политику, которая осталась у стесненной ограничениями Версаля Германии, было сближение с Советской Россией.[7]

Образ мыслей Секта напоминает идеи Эриха Людендорфа, который так мотивировал поддержку, оказанную германским рейхом партии большевиков во время Первой мировой войны: «В военном отношении [отправка Ленина в Россию] была оправдана», так писал Людендорф в своих военных воспоминаниях: «Россия должна была пасть».[8]

Для Людендорфа, также как и для Секта, цель оправдывала средства. Тогда этой целью была «военная победа Германии в мировой войне».

 

Отрицание Запада

 

После поражения Германии – якобы «не побежденной на поле боя» нации в Первой мировой войне – немецкие националисты все настойчивей демонизировали как победителей, так и отстаиваемые ими демократические ценности.  Суровость Версальского договора поборники национального реванша считали вполне достаточным основанием для того, чтобы смести существующий европейский уклад. Оскорбленное национальное самолюбие стало господствующим мотивом их образа мысли, определяло их тактику. Соображения касательно общеевропейского наследия уже не играли никакой роли: «Мы – притесняемый народ», писал в 1923 г. один из провозвестников так называемой Консервативной революции Артур Меллер ван ден Брук: «Скудная территория, на которую нас оттеснили, таит в себе огромную опасность, от нас исходящую. Не следует ли нам строить нашу политику на основе этой опасности?».[9]

Заимствованный у Запада либерализм был провозглашен сторонниками Консервативной революции и других националистических группировок смертельным врагом немцев. Для Меллера ван ден Брука либерализм был «моральным заболеванием нации», свободой от каких бы то ни было убеждений, выдаваемой за убеждения.[10]

Характерная для консервативных революционеров псевдоэтическая установка проявлялась здесь особенно отчетливо. Те, кто из-за допущенной в Версале несправедливости были готовы разрушит весь европейский порядок, кто готов был насмехаться над гуманизмом, не задумываясь бросали либерализму упрек в равнодушии к морали. Неудивительно, что этот морализаторский имморализм, заранее отпускавший грехи своим единомышленникам, но изображавший своих противников неисправимыми преступниками, многим казался весьма заманчивым.

Жалость сторонников Консервативной революции к самим себе была столь же безгранична, как и их мания величия. Получалось, что единственным средством способным облегчит страдания немцев, было мировое господство. Меллер ван ден Брук разъяснял: «Власть над миром – единственная предоставленная перенаселенной стране возможность выжить. Наперекор всем препятствиям порыв людей в нашей перенаселенной стране направлен туда же, его цель – пространство, которое нам необходимо».[11]

Руководство советской России, также как и национально настроенные германские круги, стремилось к разрушению созданного в Версале послевоенного порядка и к «новому величию». Достичь этого оно хотело, однако, при помощи пролетарской революции. Особые надежды питали большевики на победу этой революции в Германии.

 

 

Значение Германии в политике Советской России и Коминтерна

 

Вплоть до захвата власти национал-соци­алистами Германия была для большевиков важнейшим участком на революционном фронте. Если бы в Германии возникла «диктатура пролета­риата», то объединенных сил советской Германии и советской России было бы достаточно, по мнению ведущих большевистских идеологов, чтобы победить «капиталистический» мир.[12] Отношение большевиков к Германии было окрашено исключительно сильными эмоциями, которые отсутствовали в отношении к любой другой стране. Творец марксизма родился в Германии, классические марксистские труды были изда­ны на немецком языке, здесь было самое сильное в мире и самое ор­ганизованное рабочее движение, наконец, Германия была крупнейшей индустриальной страной Европы. Когда большевики говорили об электрификации, индустриализации и «цивилизации» России, они в пер­вую очередь подразумевали Германию.[13]

Пристальное внимание большевиков к Германии связано было также с тем, что непосредственное воздействие большевизма на немецкое общество было значительно большим, чем на ход событий в других европейских странах. Коммунистическая партия Германии после объединения с левым крылом Независимой социалистической партии в конце 1920 года стала массовой партией со значите­льным политическим влиянием. Большинство членов КПГ, как правило, прислушивалось к приказам, идущим из Москвы, иногда даже в противовес собственным убеждениям.

Таким образом, большевики смогли оказать немалое воздействие на внутреннюю политику Германии. Но они нашли средство влиять и на внешнюю политику этой страны.

Находясь под давлением победителей - стран Антанты – Германия, как уже было сказано, нуж­далась в России как в противовесе. Стесненное положение, в котором Германия оказалась после Версаля, отнюдь не было помехой для большевиков. Они рассматривали конфликт между Германией и силами победителей как некую константу европейской политики.[14] При выработке своей внешне­политической тактики в первые годы после Мировой войны большевики исхо­дили из того, что примирение Германии и Запада немыслимо. На этом основывались их далеко идущие внешнеполитические амбиции. Излюбленной концепцией Ленина, которой он следовал в продолжение всего своего руководства страной, было сотрудничество высокоразвитой индустриальной Германии и богатой природными ресурсами, но экономически недостаточно развитой России.[15] Когда после поражения немецких коммунистов во время так называемых мартовских событий 1921 года стало ясно, что ожидать победы революции здесь пока что не приходится, Ленин еще настойчивей стал добиваться союза с «буржуазной» Гер­манией. Он был убежден в том, что объективные обстоятельства принудят немецких «капиталистов» к этому союзу. Такая кооперация, по его мысли, способствовала бы достижению независимости обоих государств.[16] Вождь русской революции исходил из кажущейся слабости обеих стран и недостаточно принимал во внимание то, что такое состояние может быстро измениться. Он упустил из виду тот факт, что еще не­давно Германия была достаточно сильна, чтобы вести войну против чуть ли не всех крупнейших держав мира; лишь четырехлетняя борьба сломила ее.

Правда, Ленин недооценивал не только политический и военный потенциал Германии, но и хозяйственные возможности собственной страны. На рубеже веков Россия переживала стремительную индустриализацию – не в последнюю очередь в результате мероприятий министра финансов Сергея Витте. Тогда многие наблюдатели ожидали, что Россия очень скоро станет одной из сильнейших индустриальных стран мира.[17] Потенциальная мощь России была одной из причин - как убедительно показал в своем исследовании немецкий историк Фриц Фишер, - заставивших политическое и военное руководство империи Вильгельма планировать превентив­ную войну.[18] Эта мысль играла не последнюю роль в развязывании Первой мировой войны.

В противоположность многим другим политикам и ученым, Ленин недооценил потенциал России. Хотя он мечтал об электрификации и индустриализации страны, но думал, что «чудовищная отсталость» оттянет решение этой задачи на многие десятилетия.[19] Военное и хозяйственное превосходство стран-победителей было в глазах Ленина столь неоспоримым, что для выживания и Германии, и России ему казалось необходимым объединить силы обеих стран, чтобы хоть как-то защититься от этого превосходства. Поэтому он рассматривал Рапалльский договор как один из триумфов своей внешней политики. Договор должен был стать основой будущей внешней политики Советской России.[20]

Между тем, Рапалльский договор привел в смятение Коммунистическую партию Германии. Бывший член руководства КПГ Рут Фишер сообщает, что многие немецкие коммунисты не приняли союз советского руководства с немецкой «контрреволю­цией».[21] Троцкий попытался успокоить КПГ и заявил, что Рапалло означает не союз, а лишь начало нормализации отношений Советской России с «капиталистическими» государствами.[22] Однако это утверждение Троцкого было ослаблено высказываниями Бухарина и Радека на IV конгрессе Коминтерна в конце 1922 года. Бухарин заявил, что советское руководст­во имеет право заключить союз с буржуазией определенной страны, чтобы уничтожить буржуазию другой страны. Это вопрос исключительно тактической и стратегической необходимости. Коммунисты же других стран обязаны поддержать такой блок.[23]

Еще определеннее высказался Радек. В декабре 1922 г. он сказал, что западная политика подавления Германии имеет также своей целью уничтожение России как мировой державы. Независимо от того, какой режим будет в Германии, Россия нуждается в ее технологической поддержке и немецком противовесе могуществу Антанты - без этого Россия не сможет остаться мощным государством.[24] Таким образом, борьба немецких коммунистов против собственного «буржуазного» правительства весьма осложнилась из-за того, что это правительство оказалось в союзе с Советской Россией. К своему ужасу немецкие коммунисты узнали, что сотрудничество между Веймарской республикой и Советской Россией охватывает не только хозяйственную н политическую, но и военную область. Тот самый рейхсвер, который стрелял в немецких рабочих, получил в Советском Союзе возможность производить запрещенное Версальским договором оружие и вооружать им своих солдат.[25]

 

Реакция советского руководства на оккупацию Рура

 

Оккупация Рурской области французскими и бельгийскими войсками в начале января 1923 года подтвердила тезис большевистс­ких вождей о том, что Германия находится в глубокой депрессии и постепенно превращается в колонию Антанты. В одной из последних статей Ленина, опубликованной 2 марта 1923 г., он писал: «Все капиталистические державы так называемого Запада клюют (Германию) и не дают ей подняться».[26] Оккупация Рура чрезвычайно взволновала советское руководство. Как писал ведущий советский публицист Стеклов 21 января того же года, беспомощность Германии может оказаться очень опасной для СССР. Теперь Франция может попытаться вместе с Польшей и Румынией напасть на Россию.[27] В феврале Чичерин заявил, что Советский Союз отвергает оккупацию Рура: она нарушает процесс нормализации в Европе, служащий советским интересам.[28] Но оккупация Рура вызвала у московских руководителей не только негативную реакцию. Более или менее осторожно высказывалось мнение, что обострение немецко-французского конфликта будет содей­ствовать оживлению революционного движения в Европе, которое уже к весне 1921 года явно начало затухать.

В этом смысле высказался Бухарин на XII съезде РКП(б) в марте 1923 г.[29] За несколько недель до этого Бухарин выразил ироническую благодарность французскому премьер-министру за то, что оккупацией Рурской области он вновь поколебал международную стабильность, которая только было установилась в Европе. Коммунисты приветствуют такой поворот событий, потому что стабилизация «капиталистической» системы была для них небезопасной, утверждал Бухарин. В период стабильности «пролетариат» удовлетворяется несущественным улучшением своих жизненных условий, становится жертвой реформистских иллюзий. В период же потрясений рабочие становятся более восприимчивыми к коммунистическим идеям.[30] Столь противоречивые суждения иллюстрируют внутреннюю противоречивость позиции большевиков и Коминтерна по германскому вопросу. Коммунистам хотелось бы, чтобы Германия была одновременно и сильной, и слабой. От сильной Германии ожидали, что она станет пре­градой антисоветской агрессии Антанты. С другой стороны, в слабой Германии было больше шансов на революцию, на то, что осуществится большевистская мечта о «советской Германии». Такая неоднозначность в немалой степени определяла отношение Коминтерна к Веймарской республике на протяжении всего кризисного 1923 года.

Что касается КПГ, то она высказалась за революционное решение кризиса. Несмотря на внешнюю угрозу немецкому государству, компартия была против компромисса с собственной буржуазией. Когда в берлинском рейхстаге было получено известие об оккупации Рурской области французами и бельгийцами, депутаты всех партий встали, чтобы минутой молчания выразить свой протест против насилия. Остались сидеть лишь депутаты КПГ. Депутат от коммунистов сказал, что Либкнехт учил партию отвечать на национальную войну войной классовой. Лозунг КПГ - не классовый мир, а гражданская война.[31] Эта первая спонтанная реакция КПГ совершенно не совпадала с тактическими соображениями Москвы. Это стало ясно на лейпцигском съезде КПГ, состоявшемся в январе 1923 г., сразу после оккупации Рура. Карл Радек, который был делегатом Коминтерна, стремился не допустить на съезде дискуссии о революционных перспективах, открывающихся в Германии из-за Рура.[32] Рут Фишер вместе с левым крылом КПГ настаивала на такой дискуссии. Позднее она писала, что Радек не допустил дебатов, видя в них опасность для установившихся немецко-советских отношений.[33]

 

Требование союза с правыми радикалами

 

Оккупация Рура вызвала в Германии волну националистических настроений и охватила широкие слои населения. Это обстоятельство повлияло на тактические установки теоретиков Коминтерна. Многим из них стало ясно, что плыть против течения, с порога отвергать национальные интересы Германии, значит обречь КПГ на изоляцию.[34]

Борьба за влияние на националистические настроенные слои Германии была главным элементом тактики Коминтерна и КПГ в последующие месяцы. На XII съезде РКП(б) (март 1923 г.) Бухарин заявил: Германия - одна из стран, порабощенных Антантой, и КПГ дол­жна привлечь на свою сторону те слои населения, которые противятся этому порабощению. Немецким коммунистам надо найти в себе мужество встать на защиту немецкой нации.[35]

Национальный курс КПГ был подтвержден на III пленуме исполнительного комитета Коминтерна в июне 1923 года. В своей речи на пленуме Карл Радек заявил, что не следовало бы пренебрегать национальными идеалами и целями в коммунистической пропаганде. Компартия должна превратиться во всеохватывающую национальную организацию, только так она сможет стать решающим фактором в политической жизни страны. А этого можно достигнуть лишь в союзе с националистически ориентированными немецкими массами.[36] Речь Радека на пленуме в июне 1923 г. принадлежит к интереснейшим и важнейшим эпизодам тактики сближения Коминтерна с немецкими националистами и правыми экстремистами. Оратор восхищался правым экстремистом Лео Шлагетером, который был осужден на смерть французским военным судом. Речь Радека содержит прямое требование союза с немецкими правыми радикалами. По словам Радека, друзья Шлагетера по партии никогда не смогут дос­тичь своей цели - освобождения Германии от Версальского договора, если будут рассматривать немецкий рабочий класс как своего врага, а не как союзника.[37]

В своей речи Радек, разумеется, апеллировал не только к правым экстремистам, но и к коммунистам. Он назвал Шлагетера храбрым солдатом контрреволюции, весьма лестно описал его национальные идеализм, причем сделал это не столько с целью привлечь симпатии немецких правых экстремистов, сколько для того, чтобы преодолеть опасения немецких коммунистов по поводу роста национализма в стране. Коммунисты Германии должны научиться видеть в правых экстремистах не только врагов, но и «заблудших братьев», которые-де лишь по недоразумению воюют с коммунистами. Вожди Коминтерна не хотели видеть, как глубока в действительности была идеологическая пропасть между коммунистами и пра­выми экстремистами.

Зато многие немецкие коммунисты ясно отдавали себе в этом отчет. В отличие от русских товарищей они понимали, как далека от реальности выработанная в Москве стратегия, и пытались противостоять идеализации немецкого национализма руководством Коминтерна.[38]

Рут Фишер вспоминает, насколько унизительным был для немецких коммунистов этот курс на Шлагетера. И все же она не совсем права, характеризуя в своих мемуарах Радека как чуть ли не единственного, кто отвечал за этот курс.[39]  Столь важное тактическое решение Коминтерна было бы немыслимо без согласования с высшими органами большевистской партии.

 

 

Ошибочная оценка Коминтерном немецкого правого экстремизма

 

Когда Радек говорил о возможности союза коммунистов с крайними немецкими националистам, он недооценивал интенсив­ность националистических эмоций в тогдашней Германии. Эти эмоции достигали порой такого накала, что не позволяли подчинить себя никаким другим целям, и стали самоцелью. Попытки руководства Коминтерна сделать эти эмоции инструментом политики, диктуемой из Москвы, с самого начала были обречены на провал.

Любые идеи, которые не выдвигали на передний план болезненно раздраженное чувство национального тщеславия, оказывались неэффективными в Германии периода между двумя войнами.[40] На предложение коммунистов о союзе немецкие правые экстремисты отреагировали скорее отрицательно.[41] В их глазах компартия была попросту иностранным агентом на немецкой земле.[42] Исключением были так называемые «национал-большевистские круги». Их представители, например, Меллер ван ден Брук и граф Ревентлов, были готовы приступить к диалогу с коммунистами,[43] что и было торжественно отмечено Коминтерном как победа национального курса КПГ. В нюне 1923 г. на уже упоминавшемся III пленуме Коминтерна Зиновьев сказал, что национал-социалистская газета «Совесть» аттестовала КПГ как партию националистическую. Зиновьев счел эту характеристику комплиментом и надеялся, что КПГ его заслужит. Конечно, КПГ не была националистической партией, даже если ее противники так ее называли, продолжал Зиновьев. Но это указывало на то, что КПГ уже развилась в такую партию, которая представляла целую нацию.[44] Двумя месяцами позднее Радек говорил: «...Наводящая на размышление форма, в которой «Совесть» и многие другие печатные органы немецких националистов обратились к моей речи, показывает, что и в руководящих кругах фашизма имеются эле­менты, борющиеся за истину, ищущие путь».[45]

Однако оптимизм руководства Коминтерна не был обоснованным. Слишком глубока была пропасть между мировоззренческими концепциями национал-большевистской идеологии и представлениями коммунистов. Правда, Меллер ван ден Брук восхищался деятельностью большевиков в России и был готов к союзу с советским государством.[46] Тем не менее самой большой заслугой большевиков он считал то, что они форсировали национальное обновление России, не считаясь с марксистским тезисом об интернационализме.[47] Меллер ван ден Брук добивался и для Германии аналогичного национального обновления с помощью революционных средств.[48] Предпосылкой для этого он считал преодоление всех конфликтов внутри нации и ее макси­мальную сплоченность.[49]

Таким образом, КПГ, которая не могла отказаться от идеи классовой борьбы, не имела в концепции национал-большевиков, в сущности, права на существование. Тенденция национал-большевистских группировок искать сотрудничества с Советским Союзом исключительно на внешнеполитической арене, но не входить в равноправную внутриполитическую кооперацию с КПГ, разочаровала Москву. На III пленуме Исполкома Коминтерна Радек говорил о графе Ревентлове, что тот считает борьбу против Антанты невозможной до тех пор, пока не повержен «внутренний враг». Этим «внутренним вра­гом» для Ревентлова был революционный рабочий класс.[50] Все же Радек надеялся убедить «национал-большевиков», что исключение КПГ из национального фронта было бы чрезвычайной утратой для национального дела.[51] Диалог Коминтерна с национал-большевистскими идеологами не привел к сколько-нибудь значительным результатам. И не только потому, что идеи «национал-большевиков» противоречили идеям коммунистов. Еще важней был тот факт, что национал-большевистские круги сумели образовать внутри правоэкстремистского лагеря лишь мелкие разрозненные группы, которые не оказывали серьезного воздействия на массы.[52] Наибольший вес в массах имели те идеологи, которые отвергали не только сотрудничество, но и какой бы то ни было диалог с марксистскими партиями.

 

Тактический поворот Коминтерна после отставки правительства Куно

 

Пока Веймарская республика следовала тактике пассивного сопротивления в оккупированной Рурской области, а окончания рур­ского кризиса не предвиделось, Коминтерн продолжал «курс Шлагетера». КПГ должна была по распоряжению Москвы оставаться частью национа­льного антизападного фронта. Немецкая компартия должна была лишь бороться за популярность среди радикализирующихся пролетарских и мелкобуржуазных масс, но не заниматься непосредственной подготовкой революционного переворота. Такая тактика встретила ожесточенное сопротивление левой оппозиции внутри КПГ. Левым казалось, что положение Германии исключительно благоприятно для революции. Они отвергали как такти­ку единого фронта с социал-демократами, так и курс Шлагетера, и хотели свергнуть существующий строй силами одного немецкого пролетариата под руководством КПГ.[53] Курс Радека критиковали тоже и некоторые большевистские лидеры, в первую очередь глава Коминтерна Григорий Зиновьев.[54] Но, пожалуй, самый влиятельный член большевистского руководства, И. В. Сталин, в то время, также как и Радек считал, что революционное решение рурского кризиса пока неактуально.[55] Радек выступил 3 августа 1923 г. со статьей, где критиковал  революционное нетерпение левой оппозиции. Компартия, напоминал он, насчитывает в своих рядах в настоящее время всего лишь 300 тысяч рабочих. Слишком мало, чтобы думать о захвате власти. Немецкая буржуазия организована, как никакая другая в мире. И коммунистическая партия должна быть так же хорошо организована. Радек оговаривался, что в России большевики в 1917 г. были еще малочисленней чем немецкие коммунисты, и все же взяли власть в свои руки. Но русская буржуазия была полностью дезорганизована, и тогдашняя русская армия находилась под влиянием большевиков. Лагерь противников немецких коммунистов намного сильней, в партии долен быть по меньшей мере миллион членов, чтобы думать о решающих битвах.[56]

Высказывания Радека ясно показывают, что в начале августа 1923 г. группировки отрицающее немедленное революционное наступление в Германии еще преобладали в руководстве Коминтерна. Положение изменилось, когда 12 августа правительство канцлера Куно было вынуждено уйти из-за всеобщей забастовки в Берлине и новым рейхсканцлером стал Густав Штреземан. Прозападные симпатии Штреземана были хорошо известны в Москве. Теперь большевикам стало ясно, что на очереди – немецко-французское сближение; до сих пор такая возможность почти не принималась в расчет большевистским руководством. Результатом сближения бывших врагов – Германии и Франции и одновременного отхода Германии от политики Рапалло могла бы быть опасная внешнеполитическая изоляция СССР. Страх перед немецко-западным примирением привел к тому, что руководство Коминтерна, которое еще в начале августа критиковало левую оппозицию в КПГ за ее революционное нетерпение, считая нереальным коммунистический переворот в Германии, теперь само начало подталкивать КПГ к захвату власти.

 

Революционные ожидания в Москве и Октябрьское поражение

 

В первые сентябрьские недели 1923 года атмосфера в Москве была полна революционных ожиданий, сознания близкого всемирно-исторического поворота. Казалось, не­посредственно приблизился разгром «мирового капитала».

Начиная с сентября 1923 года коммунисты полным ходом вели подготовку к перевороту в Германии.[57] Повсеместно создавались пролетарские сотни. Тысячи немецких коммунистов проходили военную подготовку под руководством советских инструкторов. По плану, выработанному в Москве, ядром германской революции должны были стать земли Саксония и Тюрингия. В начале октября успешно прошли переговоры о создании коалиции между левыми социалистическими правительст­вами этих земель и коммунистами. Коммунисты должны были войти в состав саксонского правительства Цайгнера и тюрингенского правительства Фрёлиха. Этот шаг должен был означать начало революционных преобразований по всей Германии.[58] Ведущим немецким коммунистам было понятно, сколь вызывающим выглядел этот шаг в глазах консерваторов, не говоря уже о правых экстремистах. Председатель КПГ Брандлер пытался сопротивляться нажиму большевистских вождей, требовавших от него не­медленно вступить в земельные правительства Средней Германии. Он хотел подождать до тех пор, пока коммунисты не завоюют на свою сторону большинство населения в обеих землях.[59] Но большевики все же смогли навязать свою волю.

Непосредственно перед вступлением КПГ в саксонское правительство один из идеологов КПГ Пауль Беттхер анализировал возможную реакцию имперского правительства и «фашистов» на этот процесс. Беттхер был далеко не так оптимистичен, как некоторые большевистские вожди. По его мнению, средненемецкий пролетариат окружен «гитлеровскими гвардейцами» с юга и соединениями рейхсвера с севера. И хотя КПГ, войдя в прави­тельство, временно перехватила инициативу, контрреволюция может нанести удар в любой момент и начать карательные акции против пролетариата. Бёттхер обратился с призывом к рабочему классу всей Германии не допустить разгрома рабочих правительств в Саксонии и Тюрингии.[60] Таким образом, он весьма реалистически оценивал угрозу, нависшую над коммунистическо-социалистическими правительствами в Средней Германии.

Опасность сознавал и Радек. Его статья в «Правде» в конце сентября была посвящена этой теме. Он указал на то, что и «фашис­ты» во главе с Людендорфом и Гитлером, и имперское правительство в одинаковой мере стремятся уничтожить «красную» Среднюю Германию. Однако Радек находил правительство Штреземана слишком слабым для решающей борьбы со своими внутриполитическими противниками.[61]

В бессилии веймарского правительства были убеждены не только коммунисты, но и национал-социалисты, которые всего лишь через год после похода итальянских фашистов на Рим планировали свой собственный поход на Мюнхен, а потом на Берлин, чтобы рассчитаться с парламентским государством, как это сделали фашисты в Италии.

В октябре 1923-го года коммунисты вступили в союз с политической группировкой, боеспособность и политические цели которой сами коммунистические лидеры оценивали по меньшей мере скептически. Хотя вожди Коминтерна и приветствовали то, что левые социал-демократы предпочли сотрудничество с КПГ практиковавшемуся большинством СДПГ союзу с буржуазными партиями, это признание было обставлено, однако, множеством оговорок. 25 октября 1923 г. Зиновьев сравнил левых социал-демократов с левыми эсерами, которые после Октябрьской революции некоторое время сотрудничали с большевиками, чтобы затем выступить против них.[62] По словам Зиновьева, радикализация масс вынудила левую социал-демократию пойти на сотрудничество с коммунистами, чтобы не допустить окончательного перехода масс на сторону коммунистов. С этим не вполне добровольным партнером надо быть начеку, коммунисты не должны допустить, чтобы левые социал-демократы играли самостоятельную роль в коалиционном правительстве: «Как только эти господа вступят в революционное правительство, они наверняка предпримут попытку в решающий момент превратить революционное правительство в дискуссионный клуб. В тот момент, когда потребуются железная диктатура и стальная решимость, они будут висеть на революционном правительстве, как гири на ногах. Излишняя «поддержка» со стороны левого крыла СДПГ может оказаться роковой для пролетарской революции».[63] С такими настроениями коммунисты вступили в союз с левыми социал-демократами. Сомнения коммунистов в готовности левых социал-демократов противостоять общегерманскому правительству оправдались. Когда рейхсвер приступил к ликвидации «саксонского эксперимента», левые социал-демократы отвергли требование коммунистов предпринять насильственные контрмеры. «Ненадежность» социал-демократии нанесла окончательный удар и без того малореальным революционным планам Коминтерна.

В бессилии веймарского правительства в 1923 году были убеждены не только коммунисты, но и национал-социалисты.

Но несколько недель после октябрьского поражения немецких коммунистов также и Гитлер имел возможность убедиться в «ненадежности» своих союзников. Марш на Берлин потерпел такое же поражение, как и «немецкая Октябрьская революция». Гитлер увидел, что его консервативные партнеры не хотят вооруженного столкно­вения с государственной властью. Опыт политического флирта с мнимыми союзниками, приобретенный коммунистами и национал-социалистами, оказался весьма сходным. Но обе группировки сделали из этого принципиально разные выводы. В отличие от коммунистов, не подвергавших сомнению правильность собственной тактики и считавших причиной своего поражения лишь «неустойчивость» своих союзников,[64] Гитлер не настаивал на непогрешимости своей тактики. Лучше коммунистов он понял, что нельзя ждать многого от политических сил, отвергающих применение прямого насилия. Поэтому он решил изменить не характер своих союзников, а собственную тактику. Тогда, быть может, колеблющиеся союзники превратятся в надежных партнеров.

Так зарождалась гитлеровская идея «легализма» - прихода к власти при помощи государственного аппарата, а не вопреки ему.

 

Леонид Люкс - профессор НИУ ВШЭ.

[1] Письменная версия доклада, прочитанного в рамках конференции „Гибель империй. 1918 г.», организованной Международной лабораторией исследований русско-европейского интеллектуального диалога НИУ ВШЭ (22-23 ноября 2018 г.). В этом тексте я опираюсь частично на мою книгу „Entstehung der kommunistischen Faschismustheorie. Die Auseinandersetzung der Komintern mit Faschismus und Nationalsozialismus 1921-1935“, DVA, Stuttgart, 1985 и статью «Коминтерн и правый экстремизм в Германии в 1923 году» в моем сборнике статей «Третий Рим? Третий Рейх? Третий путь? Исторические очерки о России, Германии и Западе», Московский философский Фонд, М., 2002.

[2] См. Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. München, 1963; его же. Die faschistischen Bewegungen. Die Krise des liberalen Systems und die Entwicklung der Faschismen. München, 1966.

[3] Nolte E. Der europäische Bürgerkrieg 1917-1945. Nationalsozialismus und Bolschewismus. Frankfurt/Main, 1987, S. 190.

[4] См. на эту тему данную статью.

[5] Schifrin, A. Staatstreiche der Gegenrevolution//Die Gesellschaft 9/1932, S.189.

[6] Nolte, Der europäische Bürgerkrieg, S.89. Но может быть, революционная риторика сама по себе была достаточным поводом к тому, чтобы субъективно возбудить у немецких правых чувство смертельной опасности? Но даже если согласиться с этим, то уж во всяком случае после прихода к власти в январе 1933 г. национал-социалисты не могли не убедиться, насколько необоснованными были такого рода опасения. «Страшная компартия», чьей «потенциальной жертвой» они якобы рассматривали себя, была  распущена и уничтожена одним росчерком пера Гитлера. Ничего, кроме презрения, не испытывал к этому моментально поверженному врагу новоиспеченный рейхсканцлер.   

[7] См. von Rabenau F. Seeckt. Aus seinem Leben 1918-1936. Leipzig, 1941, S.317.

[8] Ludendorff E. Meine Kriegserinnerungen. Berlin 1919, S.407.

[9] Moeller van den Bruck A. Das Dritte Reich. Hamburg, 1931, S. 71-72.

[10] Там же.

[11] Там же, С.63, 71-72.

[12] В апреле 1918 г. Ленин писал: «Победоносная пролетарская революция в Германии сразу, с громадной легкостью, разбила бы всяческую скорлупу империализма (сделанную, к сожалению, из лучшей стали ...), осуществила бы победу мирового социализма наверняка, без трудностей или с ничтожными трудностями ...» (Ленин В.И. Полное Собрание Сочинений (ПСС). М., 1958-65, T. 36, C.300-301) 

[13]  См. Ленин, ПСС, T. 36, C.82

[14]  Carr E.H. The Bolshevik Revolution. London, 1960-1961, Vol. 3, P. 305-311.

[15] Ср. Abramovitch R. Die Sowjetrevolution. Hannover, 1963, S. 227-229; Geyer D. Sowjetrußland und die Deutsche Arbeiterbewegung 1918.1932// Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte 1976, S. 5-9.

[16] Ленин, ПСС, T. 42, C. 68-69   и C. 105-106.

[17] См. Parvus, Der Klassenkampf des Proletariats. Berlin, 1911, S. 48.

[18] Fischer F. Griff nach der Weltmacht. Die Kriegspolitik des kaiserlichen Deutschland 1914-1918. Düsseldorf, 1961.

[19] Ленин, ПСС, T. 42, C. 110-117, T. 43, C. 68-69.

[20] Ленин, ПСС, T. 45, C. 183

[21] Fischer R. Stalin und der Deutsche Kommunismus. Der Übergang zur Gegenrevolution. Frankfurt am Main, 1950. S. 235.

[22] См.  Angress W. The Communist Bid for Power in Germany 1921-1923. Princeton/N.J.,1963, P. 236.

[23] Protokoll des Vierten Kongresses der Kommunistischen Internationale. Petrograd-Moskau vom 5. November bis 5. Dezember 1922. Hamburg, 1923  , S. 420.

[24] Radek K. Die Liquidation des Versailler Friedens. Bericht an den 4 Kongreß der Kommunistischen Internationale. Hamburg, 1922, S. 22.

[25] См.  Carr E.H. German-Soviet Relations between the two World Wars 1919-1939. Baltimore, 1951; Freund G. Unholy Alliance. Russian-German Relations from the Treaty of Brest-Litovsk to the Treaty of Berlin. London, 1957; Kochan L. Russia and the Weimar Republic, Cambridge, 1954; Hilger G. Wir und der Kreml. Deutsch-sowjetische Beziehungen 1918-1941. Erinnerungen eines  deutschen Diplomaten, Frankfurt/Main, 1955; Weber H./Bayerlein B.H./Drabkin J./Galkin A. Deutschland, Russland, Komintern, Band 2. Berlin-Boston, 2014, S.275.

[26] Ленин, ПСС, т. 45, с.403.

[27]  Eudin X./ Fischer H. Soviet Russia and the West 1920-1927. Documentary Survey. Stanford/Calif. ,1957 , P. 200-201.

[28] Там же, P. 198.; Weber et. Al. Komintern, Band 2, S.274.

[29] Двенадцатый съезд РКП(б). 1923. Стенографический отчет. М., 1968, C. 276.

[30]  Eudin / Fischer, Soviet Russia and the West, P. 211.

[31]  Angress, The Communist Bid for Power, P. 294-295.

[32]  Fischer, Stalin und der Deutsche Kommunismus, S. 277-279.

[33] Там же, S. 278-282.

[34] Там же, S. 118.

[35] Двенадцатый съезд РКП(б), C. 292.

[36] Protokoll der  Konferenz der Erweiterten Exekutive der Kommunistischen Internationale. Moskau 12.-13.Juni 1923, Hamburg, 1923, S. 148.

[37] Protokoll der Konferenz der Erweiterten Exekutive, S. 240-245; Weber et. al. Deutschland, Band 1, S.46-47; Band 2, S.277.

[38] См. Fischer, Stalin und der Deutsche Kommunismus, S. 342-343; Buber-Neumann M. Kriegsschauplätze der Weltrevolution. Ein Bericht aus der Praxis der Komintern 1919-1943. Stuttgart, 1967, S. 92; Sommer: Der nächste Feind, das nächste Ziel// Die Internationale 1.6.1923, S.342-343.

[39] Fischer, Stalin und der Deutsche Kommunismus, S. 264-265, 341-343.

[40] См.  Fest J.C. Hitler. Eine Biographie. Frankfurt/Main, 1973, S. 694;  Rosenberg A. Geschichte der Weimarer Republik. Frankfurt/Main, 1961, S. 93-94.

[41] von Klemperer, Klemens. Konservative Bewegungen. Zwischen Kaiserreich und Nationalsozialismus. München, 1962, S. 157-159; Mohler A. Die Konservative Revolution in Deutschland 1918-1932. Grundriß ihrer Weltanschauung. Stuttgart, 1950, S. 65; Angress, The Communist Bid for Power, P. 349; Buber-Neumann, Kriegsschauplätze, S. 93-94.

[42] См. Adolf Hitlers Reden, Hrsg. E. Boepple, München, 1934, S. 57, 79, 93-94 .

[43] См. Klemperer, Konservative Bewegungen, S. 157-158; Mohler, Die Konservative Revolution, S. 61-62;  Angress, The Communist Bid for Power, P. 331-333.;  Fischer, Stalin und der Deutsche Kommunismus, S. 343-345;  Schüddekopf O.-E. Linke Leute von rechts. Die nationalrevolutionären Minderheiten und der Kommunismus in der Weimarer Republik. Stuttgart, 1960, S. 150-152 .

[44] Protokoll der Konferenz, der Erweiterten Exekutive S. 101.

[45] Radek, Die internationale Lage, S. 38; Weber et. al. Deutschland, Band 1, S.47,  Band 2, S.302.

[46] Moeller van den Bruck, Das Dritte Reich, S. 67.

[47] Там же, S. 36 и 72-73.

[48] Там же, S. 73-78.

[49] Там же, S. 202-206.

[50] Protokoll der Konferenz der Erweiterten Exekutive, S. 242.

[51] Там же, S. 242-244.

[52] См. Klemperer, Konservative Bewegungen, S. 154-163; Mohler, Die Konservative Revolution, S. 60-65.

[53] См.  Fischer, Stalin und der Deutsche Kommunismus, S. 310-317.

[54] Weber et. al. Deutschland, Band 2, S.283-285.

[55] Там же; S.282, 292-293; Bayerlein B.H./Babichenko L./Firsov F./Vatlin A. Deutscher Oktober 1923: ein Revolutionsplan und sein Scheitern. Berlin, 2003, S.99-100.

[56] Radek, Der nahende Bankrott der deutschen Bourgeoisie// Inprekorr, 3. 8. 1923, S. 1116.

[57] Weber et.al. Deutschland, Band 2, S.305, 311, 314-315,  S.321-330; Bayerlein et.al. Deutscher Oktober 1923; Коминтерн и идея мировой революции. Документы., М., 1998, c.416-422.

[58] См.Die Lehren der deutschen Ereignisse. Das Präsidium der Kommunistischen Internationale zur deutschen Frage. Januar 1924. Hamburg, 1924, S.60.

[59] Fischer, Stalin und der Deutsche Kommunismus, S. 380, 410; Angress, The Communist Bid for Power, P. 400-401; Deutscher I. Der unbewaffnete Prophet. Stuttgart, 1962, S. 145.

[60]  Böttcher P. Die sächsisch-thüringische Regierung// Inprekorr, 12. 10. 1923, Nr. 160, S. 1364.

[61] Радек, Капитуляция Германии и фашистский переворот в Баварии//Правда 28.9.1923.

[62] Zinov’ev, Die Probleme der deutschen Revolution// Inprekorr, 25. 10. 1923, Nr. 165, S. 1404.

[63] Там же.

[64] Коминтерн против фашизма. Документы. М., 1999, С.14, 115-116; Luks, Entstehung, S.81-82.

166

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь