Илья Кремер: «В этот момент я дал себе зарок: “Если я останусь живой до конца этой проклятой войны, то я никогда в жизни не буду волноваться по пустякам”»

  Илья Кремер. Берлин, 1945

Илья Семенович Кремер, доктор исторических наук, участник Великой отечественной войны, профессор кафедры теории и истории международных отношений Московского государственного лингвистического университета.

Автор книг:

Кремер И. С. Германский пролетариат в борьбе за мир с Советской Россией. (Ноябрь 1917 г. — февраль 1918 г.). — М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1963. — 152 с.

Кремер И. С., Чубарьян А. О. Очерк истории внешней политики СССР. (1917—1963 гг.): Пособие для учителей сред. школы. — М.: Просвещение, 1964. — 228 с.

Кремер И. С. ФРГ: внутриполитическая борьба и внешняя ориентация. — М.: Мысль, 1977. — 334 с.

Kremer I. S. Rids af Sovjetunionens udenrigspolitik, 1917—1982 (датск.) (= Советский Союз на мировой арене) / [Overs. fra russ. af Anne Lund]. — M. ; [København] : Progres Sputnik, 1984. — 267 с.

Кремер И. С. ФРГ: этапы «восточной политики». — М : Междунар. отношения, 1986. — 224 с.

Белоусов Л. С., Григорьева И. В., Кремер И. С. и др. История новейшего времени стран Европы и Америки, 1918—1945 : [Учеб. для вузов по спец. «История»] / Под ред. Е. Ф. Язькова. — М : Высш. школа, 1989. — 462 с.

Kremer I. Die Sowjetrevolution und Russland nach 1985: Von der Oktoberrevolution zur Oktoberkrise. Zürich EtH, 1993, 110 S.

Сагомонян А. А., Кремер И. С., Хазанов А. М. История международных отношений в XX — начале XXI века : СНГ и российско-украинские отношения : учебное пособие. — М.: Рема, 2009. — 254 с.

Винокуров В.И., Кремер И.С., Кузнецов А.И. Международные отношения. История, теория и практика, учебное пособие. М.: Московский государственный лингвистический университет Москва, 2014. — 174 с.

Сагомонян А.А., Кремер И.С. История международных отношений. 1900-1991 г.г., учебное пособие. М.: Московский государственный лингвистический университет Москва, 2016. — 194 с.

 

 

Беседовал С.Е. Эрлих

 

Расскажите, пожалуйста, о вашей семейной памяти, о предках, о родителях.

Я предков за пределами моих родителей помню очень смутно. Вся отцовская семья – из Гомеля. Там было несколько семей Кремеров. Один из Кремеров оказался очень крупным нашим разведчиком. Была такая двухтомная «Еврейская энциклопедия», где его приписали мне в качестве отца. Его звали Семён, он был военным атташе в Лондоне, где связался с Фуксом – профессором химиком или физиком, который передал ему технологию атомной бомбы. У меня есть белорусское издание с большим портретом этого Кремера. Кстати, я похож на этого Кремера – родственники мы не очень дальние. Это человек, который украл атомную бомбу… В Белоруссии были все мои предки.

Жена моя – Инесса Александровна Ходош, кандидат исторических наук, руководила одно время Фундаментальной библиотекой Академии наук. До неё директором был очень хороший человек, крупный учёный, крупнейший специалист по истории Сибири, член-корреспондент – Виктор Иванович Шунков. Он её пригласил на место замдиректора, а после его смерти она стала директором. И она же добивалась превращения библиотеки в Институт научной информации, и стала сначала и.о. директора института, а когда подобрали директора (в ЦК хотели на эту должность обязательно мужчину), она стала замдиректора.

Родился я в Гомеле. Отец работал на заводах, на фабриках. Он не имел образования. Я помню себя на руках у дедушки. Всех дядей и тётей я видел и с ними встречался. Из Гомеля мы попали в Самару, где я начинал учиться. Потом какое-то время жили в городе Алатырь Чувашской республики. А потом мы переехали в город Клинцы Брянской области – недалеко от Гомеля. Я время от времени ездил к своим родственникам, к которым очень хорошо относился. Там росли дети примерно такого же возраста. У моей жены в Минске погибли почти все родственники – около 30 человек. Они погибли в гетто; они не успели уехать. Самой маленькой среди них была 4-хлетняя девочка, которая тоже погибла.

А из Гомеля ваши родные успели уехать?

Из Гомеля уехали. А из Клинцов моя семья – отец, мать и две сестры – ушли пешком. Поскольку немцы продвигались очень быстро в сторону Москвы, мои родные двинулись к югу в сторону Чернигова. Где-то там они попали на станцию, с которой уходил последний товарный поезд. И оказались в Сызрани, где жили всю войну.

В правительственных документах не было ни слова о помощи властей евреям при эвакуации, поскольку это бы доказывало справедливость нацистской пропаганды о власти «жидо-большевиков»! Евреи по-разному вспоминают о ходе эвакуации. Мой отец, в частности, рассказывал, что его матери с двумя маленькими детьми помогали добраться из Молдавии до Одессы, а потом вывезли морем из уже окружённого города. Они были простые люди, никаких связей с начальством не имели. Что вспоминали ваши родственники, им помогали при эвакуации?

Из Клинцов они ушли пешком, разбили по дороге обувь, шли уже босиком, наткнулись на полуторку, их подвезли. А уже потом они на какой-то станции застали последний товарный поезд, на котором и добрались до Волги.

Почему вы решили стать историком?

Я, как, наверное, многие люди этого поколения, был политизированным мальчиком. Всё, что делалось в мире – было очень важным для меня. У меня, конечно, была карта Испании и флажки, которые я переставлял во время Гражданской войны в этой стране. Я просто болел Испанией! И когда случалось, что там фашистами занят какой-то крупный город – я плакал!

В школе у меня была общественная работа, я был председателем «учкома», потом старостой. И в юношестве у меня была мечта написать исторический роман! Историю я очень любил и очень много читал. Я думаю, что значительная часть из того, что я прочитал – я прочитал ещё школьником. Читал буквально запоем.

В Ленинградском университете было очень интересно. Там преподавали первоклассные ученые. Из русистов там преподавал академик Борис Дмитриевич Греков – читал он немного скучновато, но был очень знающим. Был ещё крупный востоковед – Василий Васильевич Струве. Ещё – очень хороший античник – Соломон Яковлевич Лурье. Видный русист – Владимир Васильевич Мавродин. В общем, я там провел весь учебный год, мне было интересно учиться. Но жил я далеко от университета. Общежитие было на Малой Охте, за Смольным; я ехал остановок двадцать на трамвае до Васильевского острова. Я плохо переносил ленинградский климат и много болел. В это время была Финская война, мы разносили повестки. Если бы я родился не в 22-м, а в 21-м году, то я бы мог быть призван и на Финскую войну. А так – ещё не дорос.

Из Клинцов я получил сообщение, что родные готовятся к переезду в Москву. Я начал думать, что делать. Если они будут в Москве, что мне делать в Ленинграде?! Я забрал документы, и как уже сказано выше, переехал в Москву, и был принят на второй курс.

С Зигой (Сигурдом) Шмидтом мы подружились. Потом мы двадцать лет жили рядом – я на Арбате, а он в – переулочке рядом с моим домом. Нас разделяли 50 метров. Всю жизнь мы встречались с Сигурдом Оттовичем. Я был в апреле 2012 г. на его 90-летии, а через год он умер.

Я хотел вас спросить о голоде 1932-33. Вам уже было 10 лет. Вы помните что-то из того времени?

Я помню такой эпизод. В нашем районе голода не было. Город Клинцы находится на границе с Украиной, к югу – Чернигов. Но я помню, как шли истощённые до предела люди с Украины. И вот, к нам приходит женщина в каком-то мужском пиджаке, и, войдя в квартиру (я открывал дверь), она распахивает пиджак, а на ней ничего нет – она голая. Она говорит: «Помогите, я голодная!». Я бегу к маме, что-то у неё беру и несу этой женщине. У меня такое воспоминание об этих голодных, ободранных людях, которые пробирались с Украины в Россию, чтобы спастись.

Этим голодным людям помогали, давали хлеб, продукты, когда они приходили в ваш город?

Думаю, что да. Клинцы был более или менее благополучный город. Да и деревня – я же ездил в пионерские лагеря в деревню, 25 километров от Клинцов – там было нормально. Но было другое. Когда я повзрослел, мне отец рассказывал, что приезжал автомобиль (скажем, полуторка), останавливался в центре села, и чекисты шли уже по намеченным адресам, брали мужиков, сажали в машину и увозили в Сибирь, в лагеря.

Это было т.н. «раскулачивание»?

Да, но это повторялось и в 1937-38 годах.

Некоторые утверждают, что поколение 20-х годов, воспитывавшееся в советской школе, в своей массе поддерживало идеи коммунизма. Это соответствует действительности?

Да, это верно. Я школьником вёл дневник. Я помню, что особенно меня взволновала судьба маршалов, когда их расстреляли в 1937. Я не ставил под сомнение официальную версию и писал в дневнике: «Кому же теперь можно верить?»

То есть, вы верили официальной пропаганде?

Дело не в пропаганде. Я верил в идею социализма вообще. Верил в то, что это будет очень хорошее, светлое, справедливое будущее. То, что происходило в Клинцах, не было так страшно, как в больших городах. Хотя, наверное, были и аресты. Но семья у нас была беспартийная. В семье, конечно, кое-что обсуждалось критически.

В 1937 г. или 1938 г. появились новые школьные тетради, на них, на обложке – перьевой рисунок тонкими линиями – композиция на тему «Песни о вещем Олеге»: к Олегу подбирается змея. И кто-то додумался, что если пройтись по этим завитушкам, то получается: «ВКП(б) – второе крепостное право». Т.е. «вредители» мерещились везде. В параллельном классе учился сын начальника НКВД. Он был такой военизированный мальчик, ходил в галифе. Его пригласил директор, дал ему эту тетрадку и сказал, чтобы он показал отцу, что враги советской власти изобразили на этом сложном рисунке. А в этом рисунке при желании можно было увидеть всё что угодно.

А в чём была суть «сигнала», что это напечатали враги, или что враги так читают?

Именно, что напечатали враги. Директор школы потом, между прочим, сотрудничал с немцами, как и многие мои учителя.

А у вас в школе не было такого, что когда кого-то из родителей арестовывали, то в школе проводили собрание, и дети должны были отречься от родителей?

К счастью, нет. Например, у меня был друг – Нестор Козлов – очень способный парень, мы очень дружили, он даже перешёл из класса «А» в класс «Б», чтобы быть рядом со мной. По-видимому, он был из дворян. Он ещё любил говорить, что настоящая его фамилия – Козлов-Куманский. У него арестовали отца, который был математиком и преподавал в другой школе. Но это никак не коснулось Нестора-историка, как мы его называли. Он получил золотой аттестат и поступил в Ленинградский технологический институт. Во время блокады он погиб от голода.

Ни от кого из детей «врагов народа» не требовали «отречения от родителей». В моей собственной судьбе был случай. Мы увлеклись оружием, мы готовились к войне, мы хотели войны. Может вам это диким кажется. Но мы хотели сразиться с этими проклятыми фашистами. Я был в пятом классе, в 1934-35 учебном году. Один из моих дядей был театральный режиссёр. И свою плетёную корзинку с реквизитом он оставил у нас. Крышечка корзинки откидывалась, и там оказалось что-то, что меня заинтересовало – кортик. Я, конечно, его вытащил. В школу я его не понёс, но стал рассматривать, что там есть ещё. А ещё там был маленький настоящий пистолет, который назывался «бульдог». Я этот пистолет вынул и, конечно, показал товарищам. В классе были два Смирнова – Алексей и Володя. Через какое-то время Алексей принесет более серьёзное оружие – пистолет системы Смит-Вессон. Его родной брат - летчик потерпел аварию, остался жив, после госпиталя вернулся к родителям на излечение. И вот, Алексей заметил, что старший брат прячет в печке (в большой русской печи есть ниша) что-то, завёрнутое в тряпку. Он поинтересовался, и оказалось – пистолет. Он принёс. Так у нас стало уже два пистолета. В нашем классе училась дочка начальника милиции Таня Бобкова. Она вытаскивала из браунинга отца патроны и приносила их нам. Поскольку они были меньше и проскакивали, мы их обёртывали в газетную бумагу и впихивали на место – в барабан. А потом ходили в лес стрелять по деревьям. Забавлялись.

Я помню, как наш классный руководитель – Константин Павлович Пошивайло, собрал нас и сказал, что есть закон об уголовной ответственности с 12-летнего возраста (детей могли приговаривать и к очень суровому наказанию). Так он нас предупреждал, чтобы мы не думали о глупостях. Однажды, я сидел на его – к счастью! – уроке. У меня, конечно, был с собой пистолет (мне ещё хотелось, чтобы девочки знали, что у меня пистолет!). Пистолет был в кармане, а ремешок от него - на поясе. Но этого мне было мало. И я достал патрон. У меня был хороший перочинный ножичек. Я вытащил свинцовую головку, высыпал порох (но, видно, не весь) и шилом начал ковыряться. Он вспыхнул, я задел капсулу. Она пых – и прямо по щеке, мимо носа пламя (там несколько крупинок пороха осталось, видимо). Взволнованный Константин Павлович кричит: «Дайте из чего вы стреляли!». Я протягиваю ему патрон, не пистолет. Он обжёгся, и я обжёгся – я поставил патрон на парту, а он взял. «После урока – к директору!». Я решил, что ничего хорошего там не светит, и когда урок закончился, я – взволнованный и испуганный – побежал домой. Дома я ничего не сказал. Но у меня поднялась температура. Я слёг. Утром я слышу какой-то разговор за стенкой в другой комнате – пришёл Константин Павлович, беседовать с моей мамой. Мама подходит к постели и говорит: «Слушай, у тебя пистолет? Отдай! Константин Павлович просит. Тебе ничего не будет, он не станет жаловаться, но отдай! И чтобы больше это никогда не повторилось!». Я говорю: «Не отдам!». У мальчика температура, как можно с ним спорить – и мама ушла. Но родители пообещали Пошивайло, что они что-то предпримут. Потом я видел части этого пистолета, упавшие в снег – они его развинтили и по дороге в туалет (в городе Клинцы у нас были удобства на дворе), выбрасывали его части, а остальное, видимо, выкинули в туалет. Так что, тогда пронесло! А могло быть очень плохо.

А потом были военные тревоги. Вот идёт вечер школьный, и вдруг – сирена воет. Мы все вскакиваем, каждый получает сумку с противогазом, носилки для девочек брали – раненых подбирать. Раненые все у нас назначены; кого подбирать. И были походы, скажем на 10 км, ходили с лопатами, учились рыть окопы, девочкам объясняли, как бинтовать раненых и как их эвакуировать.

После войны, где-то в 50-м году, я поехал читать лекции в Брянск. В Брянске я сказал, что хотел бы навестить свой родной город – там около 3-4 часов езды. А на следующий день у меня была лекция в областном театре. А это человек 800, билеты проданы – лекция о международном положении.

Это было «Общество знания»?

Да, полное название ­– общество по распространению политических и научных знаний. В общем, тогда в Брянске мне пошли навстречу. В том западном краю области находился санитарный самолёт. Я приехал в Клинцы, переночевал там, утром навестил Константина Павловича Пошивайло. И он мне рассказал, что не остался в гимназии при немцах (при немцах школу открыли как гимназию). А директор А.М. Смоленский остался при немцах директором, его супруга – Капитолина Ивановна – тоже продолжала преподавать русский язык и литературу. И почти все учителя работали при немцах. А историк – Степунин (не знаю, был ли он членом партии, или нет) – так и работал в газете, выходившей при оккупантах. Сын директора – Смоленский Коля, который уже успел поступить в МГУ, убежал из Москвы и работал при немцах в школе учителем. Преподавательница немецкого языка, немка, выдала свою дочь замуж за немецкого офицера и уехала с отступающими немецкими войсками. И только беспартийный математик – Булашевич – ушёл на фронт и погиб под Брянском в начале войны. То есть – полное предательство! И только Константин Павлович пошёл сторожем на дровяной склад – отказался сотрудничать.

А потом, когда вернулись Советы, были репрессии в отношении этих учителей?

Смоленские – директор, Капитолина Ивановна, их сын Коля – бежали с немцами. Где-то в районе Минска их задержали наши, их вернули в Клинцы, был суд. Стариков помиловали, а Коля получил год или два, и потом преподавал историю (я не знаю, закончил ли он ВУЗ). Он уехал из родного города в Новозыбков (это между Клинцами и Гомелем) и там преподавал.

А с остальными учителями что было?

Я не знаю их судьбу.

Не было такого жёсткого отношения – если коллаборационист, то – обязательно в тюрьму?

Нет, такого не было.

В начале войны вы с другими студентами МГУ работали на строительстве противотанковых укреплений, вернулись в Москву, а потом пошли работать на завод?

Я недолго проработал на заводе – завод эвакуировался, я уволился. И ходил на учёбу. Ведь университет был здесь (в Москве), когда я вернулся 12 августа. И мы ещё в сентябре ходили слушали лекции. А потом университет эвакуировали. Значительная часть отправилась в Среднюю Азию, а часть – в Свердловск.

Исторический факультет разделили на части?

Да. Историк Б.Г. Вебер – поехал в Свердловск. Но, допустим, видная медиевистка В.В. Стоклицкая-Терешкович была в Ташкенте.

А студенты тоже поехали с преподавателями?

Девочки, конечно, поехали. Ну, и мальчики, которых не брали в армию.

А вы почему остались?

Я считал – чего бежать-то? Москва, фронт, армия дерётся – бежать незачем. Я пошёл работать.

Ещё был такой эпизод: моя будущая жена уехала из Москвы вместе с Министерством сельского хозяйства, где работали её родители – отец был заместитель управляющего делами. Он оставался временно в Москве, а само министерство отправилось в Омск. Я заболел – у меня начались страшные головные боли. Мой завод, «Красная Пресня», эвакуировался где-то в начале октября, в это же время уезжал и университет. Я работал на заводе совсем недолго, около двух недель. Я заряжал там аккумуляторы для «Катюш» вместе с каким-то пожилым человеком – он был доцентом МАИ. Мы заряжали аккумуляторы. Часов с десяти вечера подъезжали полуторки с установленными на них «катюшами». В передней части кузова, примыкающей к кабине, мы пристраивали этот аккумулятор, подключали его, и машина уходила на фронт.

Вы жили в общежитии?

Нет, я уже жил в квартире моей будущей жены, на Тверской. Квартира была пустая, потому что ее отец жил на работе. У меня был ключ от квартиры. Но у меня настолько было плохо с головой – по-видимому, от тяжёлой работы с лопатой у меня что-то произошло с головными сосудами. У меня было желание расшибить голову, чтобы я перестал чувствовать эту боль. Я ходил по улице и думал: «Вот если я разбегусь и ткнусь головой в стену, боль прекратится?» Это довольно долго продолжалось. На историческом факультете уже прошла запись в лыжный батальон и меня забраковали из-за плохого зрения.

Я сказал отцу моей будущей жены, что очень хочу увидеть Инессу. И он мне сделал командировку. Я поехал в Омск. В Омске будущая тёща встретила меня плохо. Мы хотели поехать в Москву, но она денег на поездку не дает. Мы пошли на рынок и продали мой пиджак. Немного денег у меня ещё было, и нам хватило на билеты до Москвы. Однажды, когда мы с Инессой вернулись в Москву, числа 18-19 октября вдруг заезжает на автомобиле мой будущий тесть Александр Александрович: «Даю вам 20 минут, собирайтесь, немцы уже здесь!».

Немцы уже были в Химках?

Да, где-то возле Химок. Москва уже объявлена на осадном положении. Он нас отвёз на Курский вокал, где оставшиеся в городе сотрудники Министерства сельского хозяйства сидели на чемоданах. Справа от меня сидел министр – товарищ И.А. Бенедиктов. И так мы просидели больше двух суток. Подали поезд, мы уехали. Мы уехали 20-го или 21-ого, а в Омск приехали только к ноябрьским праздникам. По дороге у нас однажды украли паровоз, похоже, что эвакуировавшиеся на других поездах заплатили машинисту больше. Было и такое…

Я пошёл работать на завод, токарем, техническим контролёром и т.д.

Меня взяли на учёт в военкомате. Объявили, что в Новосибирске, Омске и других городах создаются Сибирские дивизии на помощь Сталинграду. Мне сложили рюкзак, и я отправился в военкомат. На работе не отпускали, но я решил идти на фронт. Меня опять не взяли из-за зрения. Помню, моя тёща была очень разочарована. Она так надеялась от меня избавиться. Какой-то босяк приехал из провинции, а она представляла, что у ее девочки будет солидный муж.  Когда я вернулся из военкомата, она меня встретила вопросом: «Ну, что?!». Я ответил, что меня забраковали. «Суждены нам благие порывы!» – сказала она иронично.

Я и дальше работал токарем на авиационном заводе, к тому времени я получил 7-й разряд, был стахановец – и приносил домой дополнительно 200 грамм хлеба. Прежде, как рабочий я получал 500 или 600 гр. То есть, я стал важным членом семьи! Но всё равно, теща меня терпеть не могла.

А тут тёща решила с дочкой и внучкой, родившейся в Омске в 1943 году, ехать в Москву. И ещё несколько жён крупных работников решили ехать. Тесть был в то время управляющий делами омской части Министерства сельского хозяйства. Тёща рвётся в Москву, потому что немцев уже прогнали, всё меняется к лучшему. Для сотрудников министерства подготовили товарный вагон, обитый внутри коврами, поставили печку «буржуйку» посередине. Это было зимой с 42-го на 43-й год. А я остался на заводе. Но всей душой я рвался в Москву к жене и дочке. На заводе у меня была «броня» от армии. И я понимал, что если вернусь в Москву, то потеряю ее. «Но, не важно – думал я, – я пойду на войну!». Кстати, головная боль тогда у меня прошла. Физическая работа очень её излечивает. Через какое-то время я поехал в Москву.

А вы могли уйти с завода самостоятельно? Это не считалось преступлением?

Мы договорились. Начальник ОТК был приятный  человек. Я сказал ему, что уехали жена и дочка, и попросил его отпустить меня.

Я уехал, и в Москве тут же встал на военный учёт. Работу сразу не нашёл. Но мною заинтересовались в военкомате. Начались разные медосмотры, и теперь я уже подходил по зрению. По мере развития войны, когда мужчин становилось все меньше, подходили уже все. Так я в конце лета 1943 г. попал в армию.

Меня послали учиться в запасной полк в районе Петушков. Я там был в лагере и обучался на командира зенитного орудия. А потом я попал в Чернышевские казармы – это где Даниловский рынок и патриаршее подворье. Там были большие казармы, в которых находилось политуправление войск ПВО. Командующим был генерал-полковник артиллерии М.С. Громадин. Я познакомился с политработниками. Начальником политуправления был Павел Христофорович Кулаков – бывший секретарь Красноярского крайкома партии, член ЦК ВКП (б). А замом у него была молодая женщина, она отвечала за комсомол. Она привлекла меня, как историка, читать лекции на историко-патриотические темы.

В 1944 меня отправили на фронт. Я переехал границу с Польшей у города Хелм, и попал в Люблин. Там я сдал свои документы в штаб 5-ого корпуса ПВО, попадаю к начальнику корпуса (полк не был определён). Я сдал свой аттестат, командировочное удостоверение и поинтересовался, где буду спать. Был уже вечер, а я целый день был в дороге. Офицер, который со мной говорил, сказал: «Я заканчиваю работу, спи на моём столе». И ушёл. Это были бараки, которые из Майданека перенесли на окраину города, и из них построили казармы. Я лёг на стол и уснул. И вдруг, часов в 11-12 ночи звонок – в головах у меня стоит кожаный футляр, а в нём военный телефон. Я вскочил, поднял трубку. Спрашивают: «Кто говорит?» Я бормочу: «Я здесь ненадолго». «Кто начальник, там есть начальник?». Я говорю: «Сейчас я позову». Пошёл, открывал двери, искал этого своего уже знакомого офицера. Оказалось, что это начальник оперативного штаба корпуса – Александр Николаевич Денисов. Я говорю: «Товарищ майор, Вас срочно просят к телефону!». Звонили из группы Булганина. Булганин был уполномоченным Советского правительства в Польше, он находился где-то в Люблине. Он сообщил Денисову, что восстал польский полк – на дороге, по которой я проехал несколько часов назад. Это была 2-ая польская армия, которая формировалась на территории Польши. Полк восстал против «москалей», поляки расстреляли 12 советников, присланных из Советской Армии, и перекрыли эту дорогу недалеко от Люблина. Командованию корпуса предлагается немедленно развернуть пару полков в сторону этого лагеря, окружить артиллерией, пушки поставить на стрельбу по наземным целям и предложить полякам сдаться. В общем, корпус участвовал в подавлении этого восстания. Это был первый мой день на фронте.

Они долго сопротивлялись?

Их быстро скрутили. За сутки всё было кончено.

А потом меня приписали к одному из полков, но очень часто выдёргивали. Допустим, ночью мы стреляем, сбиваем один немецкий самолёт. Мы сбили, или не мы, не знаю, но группа офицеров из штаба едет туда, где этот самолёт упал. И возвращается с документами тех лётчиков, но никто читать по-немецки не может. «А там студент в землянке, давайте его сюда». Меня разыскивают, и я должен это перевести. Там фото семьи, детей, а эти отцы уже все лежат мёртвые. Знаете, у меня даже было какое-то сочувствие к этим детям.

Вы участвовали в наступлении на территории Польши?

Мы взяли Лодзь, и соответственно, вперед передвигается зенитная артиллерия. Я еду на открытой машине – Виллисе по главной улице Лодзи. И мы едем почти по трупам. Я говорю – почти, потому что это не трупы, это уже скелеты! По ним прошли танки, они перемешались с грязью, а из грязи торчат одни кости … Я помню, что в этот момент я дал себе зарок: «Если я останусь живой до конца этой проклятой войны, то я никогда в жизни не буду волноваться по пустякам». Это интересный такой поворот. И я, действительно, сдержал свое слово и сейчас не заморачиваюсь из-за ерунды.

Это во время наступления было?

Да, после начала наступления на Висле в январе. К югу от нас был Сандомирский плацдарм, а севернее – Варшава. В день взятия Варшавы я был на правом берегу Вислы. Я какое-то время был в Варшаве, потом меня едва не убили под Познанью. После Варшавы наступление шло в сторону Одера, но Познань держалась еще больше месяца. Я там проезжал на автомобиле и нас обстреляли из пулемета. Собственно, город уже был в наших руках, если не считать центра, где возвышался форт – крепость. Она возвышалась над городом, и все подходы к городу простреливались.

Познань пала 23 февраля. И началась подготовка к большому наступлению. Наши два прожекторных полка принимали непосредственное участие. Мы форсировали Одер и двинулись на Берлин. Там было два больших сражения – у Мюнхеберга и Зееловских высот. Тут и появился офицер из Москвы, который увёз меня в сторону Берлина.

На окраинах Берлина мы были в конце апреля. Я расписался на Рейхстаге. На самом деле я расписался не на стене, а на колонне. Когда я шёл по Фридрихштрассе, в центре пути там был разбитый писчебумажный магазин, в витрине торчал огромный рекламный карандаш, в котором был настоящий красный грифель. Я не написал на колонне: «Илья Кремер, полк такой-то». Я написал: «Илья Кремер, МГУ». То есть, у меня уже в эти дни произошёл поворот – я уже ощущал себя дома! Я понимал, что всё заканчивается.

Потом, много лет спустя, я бывал в Берлине. Конечно, я больше никогда не видел этой надписи. Там всё отреставрировали... Но немцы поступили очень благородно! Часть этих надписей они свезли в Трептов-парк. В Трептов-парке стоит знаменитая статуя солдата с девочкой на руках, под постаментом находится большое помещение. Туда свезли плиты с надписями от облицовки Рейхстага. Может быть, где-то есть и моя. Не знаю, снимали ли они надписи с колонн. Когда потом уже я приехал в Берлин, меня пригласили на экскурсию посмотреть новый Бундестаг. И там на втором или третьем этаже внутри, между кабинетами депутатов, вставлены плиты с надписями советских солдат.

Это хорошо, что они сохранили эти свидетельства!

Немцы, конечно, перестроились и это очень хорошо!

В 1945 году вы вернулись в Москву и сразу поступили на третий курс?

Я вернулся к октябрьским праздникам. И поступил на третий курс. Мне предлагали поступить на второй, но ведь четыре года я уже и так потерял. Мне надо было сдать в январе много экзаменов, ибо за годы войны программа истфака серьезно изменилась. И я, как говорится, – не спал, не ел, но как-то пробился на третий курс.

Кто из знаменитостей вам преподавал?

Там было много крупных людей. Аркадий Самсонович Ерусалимский, Исаак Семёнович Звавич, Сергей Данилович Сказкин  – он был деканом, Анатолий Георгиевич Бокщанин, приехавшие из Ленинграда Евгений Викторович Тарле, Борис Дмитриевич Греков.

А в каком году вы закончили?

В 1948 году. 

Вы пытались поступать в аспирантуру?

Нет. Так получилось, что Толя Миркинд со своей приятельницей – Тусей Залкинд, пришёл ко мне в гости на Тверскую. Кстати говоря, в Москве у меня опять восстановились довольно серьёзные головные боли, но за месяц до этого что-то случилось, я почувствовал, что в голове у меня что-то прорвалось. Я думаю, что это был какой-то счастливый тромбик. И с этого времени больше голова не болела. Я вообще не знаю, что такое головная боль, последние 70 лет.

Так вот, они пришли. Мы хорошо посидели – я относился к Толе с большой симпатией, моя жена тоже с ним была дружна. Это был 1946 год. Я – студент четвёртого курса. Они зашли где-то под Новый год. Когда мы прощались, уже в коридоре – я ещё не работал – Толя упомянул, что Туся работает в редакции «Дипломатического словаря». Он сказал ей: «Вот ты работаешь, скажи там, что у Ильи хорошее перо. Помоги ему устроиться!». С этим они ушли.

Я тогда подумал, что вряд ли эта рекомендация поможет. Но нет! Недели через полторы – звонок по телефону. Меня попросили зайти в Советское Информбюро на ул. Станиславского (теперь – Леонтьевский переулок) к заведующему европейским отделом Е.В. Рубинину. Я пришёл, там сидели: помимо хозяина кабинета заведующая редакцией «Дипломатического словаря» Эмилия Исааковна Теумин и будущий известный журналист Виктор Осипович Шрагин (он тоже с истфака). Они интересовались, со мной разговорились: кто я, что я умею, что делаю, какой язык знаю и т.д. И Рубинин говорит: «Вы знаете, говорят, что у Вас хорошее перо. Давайте попробуем. Вот скоро 8 марта, попробуйте найти в Москве 2-4 женщин и напишите о них небольшие эссе». Я сказал: «Хорошо, попробую», ушел и начал думать.

Я знал, что в соседнем доме на Тверской живёт балерина Ольга Васильевна Лепешинская. Собственно, живёт её мама, а она вышла замуж, но бывает там часто. Я решил, что это будет одна моя женщина. Вторая женщина, достойная моего «хорошего пера» – преподавательница на истфаке, в будущем академик Милица Васильевна Нечкина.  А ещё я где-то вычитал, что есть такая ткачиха-стахановка Серёгина. Имени я не помню. Я нашёл её телефон, созвонился. Короче говоря, я встретился со всеми тремя, написал, и отдал товарищу Рубинину.

Мне очень помогла Лепешинская! Когда я дозвонился, она сказала, что готова встретиться у своей мамы. Я пришёл, балерины не было дома в назначенный час. Но мама меня приняла, налила чай, угостила печеньем и начала со мной говорить о балете. О балете я не очень много знал и мне всё было важно! Она мне сказала, что Олечка только что станцевала в «Шелкунчике». И что вообще Олечка, конечно, уже достойна стать примой, поскольку Улановой уже 36 лет. Потом раздался звоночек: Олечка влетает в квартиру, весёлая, в меховой шубке, сбрасывает шубку (я даже не успел ей помочь), входит в комнату, садится с ногами на стул и спрашивает: «Ну, о чём речь?!». Я рассказал о своем задании. И она начинает мне говорить о «Щелкунчике». И, Вы знаете, это было так интересно. Она такая талантливая и, как выяснилось, разнообразно одарённая женщина, даже пишет стихи! Если я написал хорошую статью, то только благодаря ее помощи! Она на всякий случай решила перестраховаться: «Только вы мне покажете, что получилось!». Я ночь не спал, печатал на машинке, отнёс её маме. И через день-два звонит её мама и говорит: «Илья, заходите, Олечка оставила для Вас конверт». Я прихожу, она мне подаёт конверт – там лежит эта статья и два билета на «Золушку». И написано: «Статья мне понравилась! Вы меня хвалите так, как хвалят только покойников. С уважением, Ольга».

Я собрал все три статьи и отвёз товарищу Рубинину. Они были напечатаны в двух газетах – в Париже и в Тегеране. В Тегеране – в русскоязычной газете «Новости дня».

Так я стал журналистом. Через какое-то время меня пригласили в редакцию «Дипломатического словаря», и там я стал сначала младшим редактором, а где-то через месяц – редактором. Главным редактором был товарищ А.Я. Вышинский.

И каким он был, как человек?

С нами он был очень вежлив всегда. Но критики не терпел, с ним нельзя было спорить, высказывать какие-то возражения или замечания. Когда вышел первый том, он у себя в большом кабинете устроил обсуждение. Пришло человек двадцать историков, и кто-то из них сказал, что в статье «Бевин» (министр иностранных дел Англии в лейбористском правительстве после войны) ему непонятно, что означает какая-то фраза. И что Вышинский ему ответил? Он повернулся к нам (мы все сидели стайкой) и говорит: «Мы, наверное, добьёмся второго издания “Дипломатического словаря”. Я прошу вас, товарищи, пожалуйста, отредактируйте эту статью так, чтобы и дураку было понятно, что там говорится».

А вопрос задал, по-моему, академик Исаак Израилевич Минц – он уже был академиком и главным редактором «Истории Гражданской войны», его ценил Сталин, вообще, почему-то очень благоволивший к конникам! Все эти маршалы – Тимошенко, Будённый, даже Жуков – были конники. Сталин, похоже, считал, что общение с лошадьми облагораживает. А Минц был комиссаром корпуса Червонного казачества РККА…

Я потом столкнулся с ним по одному поводу. У моей жены была подруга – Анна Смирнова. Отец Смирновой был в Москве крупный деятель, кажется, – зампредседателя Горисполкома. Его расстреляли в ходе Большого террора. А во время Гражданской войны этот Смирнов был у Минца комиссаром бригады. Началась пора реабилитации. Я тогда работал в Институте истории АН СССР, попросил Минца принять вдову Смирнова. Он согласился. Она пришла к нам в институт, я ее провёл к Минцу и ушёл. Потом она зашла ко мне попрощаться и сказала, что он пообещал что-то сделать, правда не очень охотно – так она почувствовала. Я зашёл в кабинет к академику.

Какой это был год?

1955-й!

Так вот, я зашёл к Минцу и спрашиваю: «Исаак Израилевич, вы поможете?». «Я, конечно, помогу, но знаете, что? – Вы мне больше таких встреч не устраивайте!».

Вы действительно учились вместе с дочерью Сталина?

Со мной в семинаре Исаака Семеновича Звавича училась Светлана Сталина (в связи с рождением сына она отстала на год от нашего курса). Она окончила исторический, но в аспирантуру пошла на филологию и защитила диссертацию по современной американской литературе. Она хорошо знала английский. Звавич очень интересно читал, хотя, на мой взгляд, тема была не очень занимательной – европейская историография. Но он читал блестяще. В своё время он окончил Лондонскую экономическую школу. Светлана приходила к нему на лекции, и мы сидели всегда вместе. На факультете она дружила с моими однокурсницами – Инной Данилевич и Олей Рывкиной. Оля до конца с ней переписывалась. Я с Олей тоже был связан дружбой. Светлана рассказывала этим девочкам, как погиб ее сводный брат – Яков. После пленения он содержался в лагере в офицерском бараке. Однажды вечером, несмотря на запрет выходить из барака после определённого часа – вышел и закурил. Часовой с вышки выстрелил на огонёк. И Яков погиб.

То есть, он не бросался на колючую проволоку?

Всё это придумано! Так создаются легенды.

Расскажите о «Деле ‟Дипломатического словаря”».

У меня был серьёзный крах вроде того, что позднее происходило с Анатолием Морицевичем Миркиндом (См.: https://istorex.ru/page/unichtozhit_i_zabit_dokumenti_i_vospominaniya_o_zhizni_i_gibeli_istorika_mirkinda). Кстати, любопытно, что в 1953 году, когда умер Сталин, Толя прилетел ко мне в Москву. Мы с ним гуляли, даже на лодках катались. И я был очень взволнован. Он спросил меня, почему я так нервничаю. А я ответил, что боюсь, что будет ещё хуже. Но Толя ответил, что будет только лучше, и хуже уже быть не может. Он оказался прав тогда. А я был пессимистично настроен, я опасался, что может начаться движение к фашизму. Как и сегодня, сейчас я опасаюсь этого. Я буду очень рад, если я ошибаюсь!

Будем надеяться на лучшее!.. Я так понял, что «Дело ‟Дипломатического словаря”» было из-за Соломона Лозовского?

Нет. Более того, не только член Главной редакции С.А. Лозовский, но и наша заведующая Э.И. Теумин была расстреляна.

При ком находилась редакция словаря?

При Политиздате. Там меня исключили из партии, и я был в очень тяжёлой ситуации – без денег, без работы. В начале 1953 г. – меня исключил партком, 12 февраля общее партийное собрание, а потом, уже после смерти Сталина, в апреле было заседание райкома. Это было дня за три до заявления о невиновности «врачей-убийц». Владимир Владимирович Альтман был автором, со статьями которого я работал. Меня обвинили, что я готовил к печати статьи «врага народа». На парткоме исключили меня одного. А на партсобрании исключили меня и заодно – Моисея Ароновича Персица, моего парторга, который за мной «не уследил». В райкоме партии исключили и заведующую редакцией Веру Семёновну Соловьёву, как человека, пошедшего на поводу у «сионистов». Она была очень позитивным, добрым человеком! Вера Семёновна пришла домой, мужа дома не было (он, кстати, работал в Верховном суде, его фамилия – Кондрашов). Она села в тёплую ванну и перерезала себе вены. Но в квартире Дома правительства, в котором она жила – («Дом на набережной») – были соседи. Квартиры там были не всегда отдельные – две комнаты занимала она с мужем, а две комнаты – другая семья. Моя жена в юности тоже жила в этом доме. Это было ужасно, когда ночью забирали  соседей! Отец моей жены как-то случайно проскочил, но родного брата ее матери расстреляли, а другого – забрали на 18 лет. Это тот брат, который на фотографии «Ленин на параде войск Всеобуча» (май 1919 года) идет рядом с Лениным – Владимир Леопольдович Розовский. Но вернемся к случившемуся. Короче говоря, соседи увидели, что из-под двери льётся кровавая вода. Когда открыли дверь, тут же вызвали «Скорую помощь», её увезли в больницу, где она восемь дней была между жизнью и смертью. Но её спасли. И когда она лежала там, было опубликовано Сообщение ТАСС о том, что «врачи-отравители» не виноваты. Вера Семёновна стала кричать: «Спасите меня, пожалуйста, я очень хочу жить!». Она уже понимала, что начинается поворот. Она выжила, но не была после этого уже такой оптимистичной, позитивной, весёлой женщиной.

А я на два года с большим трудом попал преподавать в техникум. Через два года с меня сняли партийный выговор, и я пришел на работу в Институт истории АН. Там защитил кандидатскую диссертацию. Потом меня пригласили в только что созданный Институт международного рабочего движения на должность завсектором истории. Это был такой полудиссидентский институт. Там были историк Е. Плимак, философ М. Мамардашвили, социолог Новиков и много других людей хорошего научного уровня. В 1974 г. В.В. Загладин пригласил меня в Институт общественных наук при ЦК КПСС.

Я преподавал в Институте общественных наук иностранцам на немецком языке. Одновременно в Москве я преподавал в Высшей профсоюзной школе на улице Лобачевского. Я был членом Советского комитета мира, сотрудничал с Фондом мира и с Советским комитетом за Европейскую безопасность.

В 1969 году я был приглашен выступить с лекциями в институте Сирола в Финляндии. Но замдиректора Н.А. Ковальский, как-то подвозя меня домой, сказал: «Илья, ты ходишь, как будто у тебя какой-то праздник! Я знаю, что ты в Финляндию собрался. Ты так уж шумно не радуйся». Я спрашиваю: «А что случилось?». «Знаешь, у нас говорят: курица – не птица, Финляндия – не заграница!». «А почему?». «Потому что у нас с Финляндией есть соглашение о выдаче перебежчиков…». Я перестал радоваться, хотя, я, естественно, и не собирался перебегать, но радоваться почему-то перестал.

В 1969 году я попал в делегацию Академии наук СССР на Конгресс советских и итальянских историков в Италии. Я в это время – заведующий сектором истории в большом академическом институте. Руководитель делегации – очень хороший человек, крупный востоковед, академик –Александр Андреевич Губер, специалист по истории Индонезии и Филиппин. И примерно за два дня до отъезда (у меня уже и паспорт, и валюта в кармане) утром раздался звонок: «Илюшенька, у меня плохая новость – вас вычеркнули из списка. Я пытался что-то сделать, но ничего не сумел». Я поблагодарил его, попрощался и отправился на работу. В институте я наткнулся на свою соученицу по истфаку, которая была дружна с Анатолием Сергеевичем Черняевым. Он тоже из моей группы, мы вместе учились. В Праге он работал в журнале «Проблемы мира и социализма», там он был – Шварц, все его статьи печатались под этой фамилией. Теперь он работал в Международном отделе ЦК КПСС. Я позвонил ему и мы встретились. Я говорю: «Знаешь, если меня вычеркнули, меня больше никуда не пустят – это какая-то чёрная метка уже. Попробуй что-то сделать!». Он говорит: «У нас работал один человек, очень тесно связанный с соседями (КГБ). Но он ушёл. Я не знаю, к кому мне сейчас обратиться… Знаешь, что – иди погуляй часа полтора, я подумаю. Я прошагал от памятника Герою Плевны до Ногина – вверх-вниз часа полтора. Позвонил Анатолию и он сообщил, что я еду, он за меня поручился. И я благодарен ему на всю жизнь, потому что у меня было в дальнейшем очень много поездок – в советское время и позднее.

Скажите, а что обеспечивает долголетие? Дайте совет более молодым коллегам!

У меня некоторые обычные человеческие чувства просто вырезаны. Я никому не завидую. Есть люди, которые, я знаю, счастливее меня – ну и слава богу, пусть будут и дальше счастливы. Меня это не трогает и даже радует. В интригах я никогда не участвовал. Из трудностей сталинского времени я пережил два года, когда был исключён из партии и работал в малоинтересном для меня месте. Я тогда преподавал в техникуме историю СССР, нагрузка была очень большая – 40 часов в неделю. Еще во время войны я дал себе зарок никогда не огорчаться по пустякам. У меня была насыщенная событиями жизнь! В Академии наук я работал более 20 лет. Потом был Институт общественных наук (это между 1974 и 1992 годами). Несколько раз преподавал за рубежом – был три раза профессором Берлинского свободного университета. Преподавал в университете в Бонне и в Цюрихе. Мои лекции в Швейцарии были там изданы. И вот уже больше четверти века я – в Московском государственном лингвистическом университете. Мне 97 лет и я продолжаю читать лекции.

Получается, ваши секреты долголетия: не расстраиваться по мелочам, не завидовать, вести насыщенную жизнь!

Да, я много работал всегда. Это отразилось на моих статьях и книгах – их не так много. У меня три книги по Германии. Книга «Советский союз на мировой арене» – она издана на датском языке. Лекции изданы в Цюрихе. Все университетские программы по международным историческим проблемам тоже изданы. К этому возрасту, конечно, можно было иметь и больше, но суета отнимала время – международные дела, общественная работа и т.д.

 

Большое спасибо за интервью!

 

 

 

 

 

 

359

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь