Г. А . Куренков «Правящими кругами любой страны и в любое время информация всегда дозируется». Ответ М. М. Минцу

При цитировании ссылаться на печатную версию: Г. А . Куренков «Правящими кругами любой страны и в любое время информация всегда дозируется». Ответ М. М. Минцу // Историческая экспертиза. 2018. № 1. С. 285-295.

Куренков Геннадий Александрович — кандидат исторических наук, РГАСПИ (Москва); kuren62@mail.ru

См.: Минц М. М. Рец.: Куренков Г. А. От конспирации к секретности: Защита партийно-государственной тайны в РКП(б) — ВКП(б), 1918–1941 гг. М.: АИРО-XXI, 2015. 255 с.: ил. // Историческая экспертиза. 2017. № 2. С. 258–262.
Ключевые слова: архивное хранение, секретность, государственная тайна, государственная безопасность, рассекречивание.
Аннотация. Автор монографии, посвященной истории хранения государственных тайн в СССР, отвечает своему критику.
DOI 10.31754/2409-6105-2019-1-285-295

В 2017 г. в журнале «Историческая экспертиза» в № 2 вышла рецензия старшего научного сотрудника Института научной информации по общественным наукам РАН
(Москва), кандидата исторических наук М. М. Минца на мою книгу. Во-первых, хочется поблагодарить за написанную рецензию. Сам факт того, что автор обратил внимание на книгу и нашел время написать, говорит о том, что тема моей работы актуальна, вызывает вопросы и критику. Постараюсь ответить на приведенные в рецензии критические констатации, замечания и сделать соответствующие пояснения. Поскольку и сама рецензия написана не совсем в «классической» академической манере, в своих ответах также буду следовать и придерживаться стиля изложения, выбранного автором рецензии.
Автор рецензии пишет в самом начале: «Тотальная секретность являлась неотъемлемой чертой советской системы. Круг сведений, подлежавших засекречиванию, был настолько велик, что подробный его анализ мог бы занять целую книгу. Помимо собственно государственной тайны существовали сведения “для служебного пользования”, ограничивался доступ в библиотеки и архивы. Наследие этой системы живо до сих пор, несмотря на “архивную революцию” 1990-х гг. Формально введенный в законодательство тридцатилетний срок секретности по существу остается лишь на бумаге, поскольку даже после его окончания документ может быть
рассекречен только с согласия фондообразователя или его правопреемника» (с. 258).

Такая характеристика ситуация вызывает возражения. Автор рецензии начинает свою рецензию с термина «тотальная секретность», но не поясняет его. Чем тотальная секретность, в понимании автора, отличается, к примеру, от «нетотальной», и где граница двух этих феноменов и понятий? И по каким критериям автор судит о том, что при советской системе была «тотальная секретность» и она являлась ее «неотъемлемой чертой»? По кругу засекреченных сведений и наличию документов «для
служебного пользования»? Следует отметить, что документы «для служебного пользования» и другие виды документов ограниченного доступа существовали и
существуют во всех странах, где также ограничен доступ и в закрытые архивы (в основном ведомственные и корпоративные архивы, к примеру, организаций, предприятий, корпораций и т. д.), существуют также закрытые библиотеки и книгохранилища. В публичные библиотеки и архивы при советской системе доступ был открыт. Правда, были в библиотеках и закрытые фонды, у нас они назывались «спецхран», существование таких фондов было отнюдь не только советской спецификой.

Автор упоминает о современном положении, о 30-летнем сроке рассекречивания, приводя в пример США: «Для сравнения: в тех же США большинство секретных документов по истечении тридцатилетнего срока рассекречиваются автоматически, лишь для особо ценных документов этот срок может быть продлен до пятидесяти лет. Таким образом, документы, возникшие до середины 1960-х гг., рассекречены уже практически полностью… (с. 258)… В других западных странах сроки рассекречивания могут отличаться, но сути дела это не меняет...» (с. 259).

Это на самом деле большое заблуждение автора рецензии. «Автоматически» никто и нигде документы не рассекречивает, существует определенная процедура рассекречивания. В новейший период истории в США правила рассекречивания регламентировались президентским распоряжением № 11652 от 8 марта 1972 г. и директивой Совета национальной безопасности от 17 мая 1972 г. Действительно, формально они устанавливают, что все секретные сведения или материалы, которым свыше 30 лет, подлежат рассекречиванию, что, однако, не означает, что они становятся несекретными автоматически. Более того, в 1998 г. директивой президента США руководителям военных, а также ряда других министерств и ведомств предоставлено право и предписано задерживать практически на неопределенный срок рассекречивание документов, связанных с интересами «обеспечения национальной безопасности». Это очень широкое определение дает возможность широкой интерпретации, и это сделано специально, т. к. под «интересы национальной безопасности» фактически может подпасть любая информация и документ без исключения. Это означает, что информация может сохраняться засекреченной настолько долго, насколько этого требуют соображения национальной безопасности. Кроме того, в некоторых случаях ведомствам предоставлено право даже вновь засекречивать и не давать для опубликования ранее рассекреченные данные. Все это означает, что многие важнейшие документы и материалы, раскрывающие политику и стратегию США, к примеру, во Второй мировой войне, продолжают храниться в строжайшей тайне.

Действительно, в США довольно много документов опубликовано (так, было опубликовано 39 томов материалов объединенной комиссии конгресса по расследованию событий в Перл-Харборе), но эти издания осуществляются правительственными органами, заинтересованными, разумеется, в том, чтобы представить свои действия в выгодном для них свете. Неправда, что все документы в США, возникшие до середины 1960-х гг., рассекречены уже практически полностью. Хочется напомнить также, что с середины 1960-х и до настоящего времени прошло не тридцать лет, а более 50. Только совсем недавно, например, были рассекречены некоторые документы по убийству президента США Джона Кеннеди в 1963 г. В США существует 16 видов разведок. Тонны их документов засекречиваются и рассекречиваются только на основе внутренних ведомственных распоряжений. Я указывал в своей работе на то, что количество секретных документов в современном ми- ре не сокращается, особенно
если речь идет о документах спецслужб.
Так, по данным американской печати, в 1983 г. число засекреченных государственными ведомствами США документов возросло на 24 % по сравнению с предыдущим годом. Я указал в своей работе на то, что в 1980-е гг., при президенте Р. Рейгане, для Архив Агентства национальной безопасности США было построено специальное хранилище, где поддерживались постоянная температура и влажность. В АНБ засекречивалось в среднем от 50 до 100 миллионов документов в год, а многие тонны секретных бумаг подлежали уничтожению. Не ослабевали и требования к служащим, допущенным к государственной тайне: по распоряжению президента Р. Рейгана, каждый госслужащий давал подписку о неразглашении секретных данных и в случае необходимости проходил проверку на детекторе лжи. Кроме того, каждый имеющий доступ к секретной работе должен был получать специальное разрешение не только на публикацию данных, но даже на выступление с лекцией в университете. Кажется наивным, что рецензент в подтверждение своих спорных рассуждений ставит в пример именно США. Обстановка не изменилась и на данный момент, принимая во внимание, что в настоящее время существует содружество разведслужб США и созданы специальные государственные структуры по их координации (среди
которых ЦРУ играет ведущую и координирующую роль), в результате деятельности спецслужб создается множество документов, не подлежащих контролю и разглашению. А в Великобритании, к примеру, не рассекречены даже некоторые документы, относящиеся к периоду деятельности Кромвеля и т. д. — это мотивируется опять-таки государственными интересами.

Далее рецензент пишет: «Можно услышать и такие рассуждения, что архивы рассекречивать не надо, поскольку в документах упоминаются фамилии сотрудников НКВД или разведчиков-нелегалов, даже если речь идет о документах 1940-х гг.» (с. 259). Отвечаю: во-первых, это говорят не про все архивы, во-вторых, рассекречивать надо с умом. Без- думное рассекречивание таких документов ставит под удар не только сотрудников наших спецслужб, но и граждан других стран, как это было, к примеру, с
документами Коминтерна. В выступающих для рецензента в качестве эталона США есть понятие, определяющее степень секретности и конфиденциальности информации. Это так называемая «информационная чувствительность», которая оценивается по степени ущерба при раскрытии данной информации, способного быть нанесенным как национальной безопасности США в целом, так и определенному ведомству или лицу. И речь идет здесь сугубо о государственных документах США, тогда как про защиту информации в частном сек- торе, в корпорациях и монополиях вообще говорить не приходится. Никакой открытости там и в помине нет, туда, как правило, не допускаются даже государственные структуры.

Рецензент пишет: «В подобных условиях история института государственной тайны в Советском Союзе приобретает исключительный интерес. Достаточно упомянуть о том, что при источниковедческом, а затем и историческом анализе, скажем, советских стратегических планов 1940 — первой половины 1941 г. необходимо в числе прочего учитывать принятые в то время правила работы с документами, имеющими гриф “особо важно”, иначе можно прийти к ошибочным выводам. Изучение этих правил и их эволюции для исследователя, таким образом, приобретает не только чисто познавательное, но и вполне конкретное инструментальное значение» (с. 259). С таким утверждением рецензента можно вполне согласиться, более того, можно вполне определенно сказать, что истинная история делается, что называется, под грифом «секретно». Не нужно обладать «семью пядями во лбу», чтобы пони- мать, что правящими кругами любой страны и в любое время информация всегда дозируется (все, что касается государственной тайны, выводится из информационного оборота) и так называемой «широкой общественности» в настоящем и историкам в будущем достаются лишь «разрешенные» крохи информации со «стола» истории. Государственная тайна является неотъемлемой частью суверенитета любой страны. Так было всегда и везде и будет как минимум в ближайшем цивилизационном историческом будущем.

Далее рецензент отмечает: «Целью своего исследования он (т. е. автор рецензируемой книги. — Г. К.) выбрал системный анализ целей, задач и механизмов защиты информации в РСФСР — СССР в межвоенный период…» (с. 259). Цели, конечно же, выбирают только на поле боя, а при обращении к теме научного исследования их не выбирают, а ставят, причем ставит, разумеется, сам автор исследования, а не приписывающий ему эту цель рецензент. При постановке цели о системном анализе речи не было, как отмечается в книге, «основной целью работы является ознакомление исследователей истории советского периода, партийно-государственной власти с механизмом и уровнем принятия решений по вопросам секретности, защиты партийно-государственной тайны, защиты информации в целом, некоторым кругом сведений,
подлежащих засекречиванию, а также с комплексом документов, освещающих данные вопросы, которые отложились в материалах высших органов партии. Используя данные материалы, автор не претендовал (и не мог претендовать в плане обширности и многообразия аспектов темы) на то, чтобы ответить на все вопросы, касающиеся предлагаемой темы. В силу этого работа дает общее представление о затронутой проблеме и служит отправной точкой для исследования на основе изученных и новых архивных документов».

И пока не более того. Для более глубокого и системного анализа не хватает документов и информации в целом, и я объясняю почему: «В общем можно констатировать, что, будучи одной из интереснейших проблем советской политической истории, организация защиты информации и деятельность секретных подразделений по обеспечению секретности в партийных органах фактически еще не стала предметом специального углубленного исследования и остается еще малоизученной. В целях более полного понимания вопроса как с точки зрения изучения исторического процесса и специфики защиты информации в данной работе автор попытался объединить историческое и специальное направления исследования данной темы в целом».
Сделать системный анализ данной темы — как мне думается, дело будущих работ. Причина сложности для аналитики заключается не только в отсутствии достаточного количества источников, но и в противоречии между методологией исторической науки и требованиями защиты информации. Ведь историческое исследование возможно только при наличии источников и необходимой информации, тогда как защита информации по определению предполагает ее ограничение, а в каких-то случаях и полное ее отсутствие.

Далее рецензент отмечает: «Почти не рассматривается, к сожалению, вопрос о том, какие именно сведения относились к партийной и государственной тайне, в книге дается лишь самая общая информация» (с. 259–260). На это замечание можно ответить его же словами в начале рецензии: «Круг сведений, подлежавших рассекречиванию, был настолько велик, что подробный его анализ мог бы занять целую книгу».

Вот именно поэтому автором монографии не ставилась такая задача — показать, какие конкретно сведения были секретными, в ней лишь указывались виды секретных документов и давались общие сведения. В советский период, до Великой Отечественной войны, по решению партийных и государственных органов (ЦК ВКП(б) и СНК СССР) составлялись Перечни сведений, не подлежащих разглашению и опубликованию в печати. Они предназначались для государственных органов цензуры и вводились в действие в 1918, 1919, 1923, 1926, 1927, 1931, 1933, 1936, 1940 гг. (в 1922 г. тоже был составлен Перечень, но в связи с образованием СССР он так и не был введен в действие). Как видим, перечни пересоставлялись как минимум 10 раз. Основным критерием при определении степени, целесообразности и оправданности секретности являлось в первую очередь наличие внешних факторов угроз. Исходя из этих факторов, уже в первых Перечнях сведений, составляющих государственную тайну и не подлежащих опубликованию, подавляющая часть засекреченных сведений относилась к информации военного, экономического и внешнеполитического характера. При этом с течением времени происходили изменения в структуре такой информации, она конкретизировалась, т. е. процесс носил динамический характер. В монографии не ставилась задача сравнивать между собой и анализировать сведения из всех десяти перечней. Это довольно обширная тема, и «это уже другая история», которой была бы посвящена «другая книга». Рецензент приписывает мне мысль о том, что «после распада СССР документы аппарата ЦК были переданы во вновь образованный Архив Президента РФ». Вообще говоря, я такого не писал. Речь шла о том, «что нынешний Президентский архив берет свое начало из кремлевских архивов Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК», а это не одно и то же. Добавлю, что документы аппарата ЦК были переданы в основном во вновь образованный
РГАНИ (сначала назывался ЦХСД), а комплекс документов, относящихся к периоду до 1953 г., в РЦХИДНИ (позже РГАСПИ). В фонды Президентского архива, созданного еще до распада СССР, входили в первую очередь документы аппарата генеральных секретарей.

Далее рецензент пишет: «Первый перечень сведений, составляющих государственную тайну, был утвержден еще во время Гражданской войны. Новый перечень, составленный в 1922 г., вводил уже правила не только для военного, но и для мирного времени. На его основе был разработан первый общесоюзный перечень 1923 г., дополнительно переработанный в 1925 г. В мирное время объем информации, подлежащей засекречиванию, был сокращен, но, как отмечает автор, лишь формально» (с. 261). В мирное время объем сведений, не подлежавших разглашению, естественно, сокращался в сравнении с военным временем, однако у меня речь шла не об объеме
информации и не о формальности в подходе к рассекречиванию, а о том, что граница между секретной и несекретной информацией была довольно условной.

По мысли рецензента, «важнейшим фактором, влиявшим на режим секретности в СССР, автор считает внешнеполитический (“холодная война”, по его мнению, началась
сразу после окончания Гражданской войны в России), хотя и соглашается с тем, что в отдельных случаях повышенная секретность была обусловлена соображениями
внутриполитической борьбы и могла приводить к злоупотреблениям» (с. 261). Мне не совсем понятно, с кем здесь я вынужден согласиться? С мнением рецензента?

Более существенна, однако, следующая констатация рецензента: «Работа в целом производит благоприятное впечатление, главным образом благодаря значительному объему собранного в ней фактического материала. К сожалению, этого нельзя сказать о ее аналитической и особенно оценочной части. Автор по существу оправдывает систему тотальной секретности, сложившуюся в СССР в межвоенный период» (с. 261).

По поводу аналитической составляющей я высказался уже выше. Собранный мной материал дает то, что дает, и требует дальнейшего осмысления. На мой взгляд, материал для более глубокого анализа должен содержаться в аналитических записках НКВД — НКГБ. Что же касается оценочной составляющей,
то анализ не отделим от оценки.

Версия и ее оценка основываются на фактах, а не наоборот. Фактический же материал, изложенный в работе, позволил мне дать соответствующие оценки — они, конечно, могут не совпадать с теми оценками, которые хотел услышать автор рецензии. Задав чуть не с первых строк определенную установку, он пишет о «системе тотальной секретности», не подкрепляя, однако, свое понимание этой системы фактическим материалом. И совершенно некорректным представляется мне слово «оправдывает»: историческое исследование — не суд, чтобы кого-то оправдывать или судить.

И что, собственно говоря, мне надо оправдывать? Тезис рецензента о «тотальной секретности» не подтверждается документами, оценки же, приведенные в моей работе, исходят из анализа рассмотренных исторических явлений исключительно на основе документов.

Как пишет далее рецензент, «тотальная секретность, по мнению автора, оправдывается, в частности, тем, что белогвардейские, а затем и иностранные спецслужбы, в том числе нацистские, интересовались предельно широким кругом вопросов, включая экономику Советского Союза и биографии его лидеров» (с. 262).

Опять же, речь идет не о тотальной, а о необходимой, достаточной секретности, слово «оправдывается» и в этом контексте кажется неуместным. И наконец: а разве широкий круг вопросов, которые интересуют разведку, это не факт? Можно разве что пожелать рецензенту почитать обильную литературу на эту тему.

Далее следует фраза автора рецензии: «О том, что решение этих вопросов было возложено на спецслужбы именно из-за стремления советского руководства засекречивать едва ли не всю сколько-нибудь значимую информацию, автор не задумывается» (с. 262). Сознаюсь, что я сначала не понял смысла этой фразы рецензента, слишком легко отказывающего коллегам-историкам в способности вообще задумываться при решении поставленных перед исследованием задач. Уж не является ли способность задумываться над серьезной проблемой присущим исключительно ему, рецензенту, профессиональным свойством? И над чем я, собственно
говоря, «не задумываюсь»? Над тем, что решение таких важных для государства вопросов, как вопросы защиты информации, государственной тайны и обеспечения секретности, было возложено именно на спецслужбы лишь из-за стремления (прихоти) кого-либо из руководства страны засекречивать едва ли не всю сколько-нибудь значимую информацию?

С одной стороны, вызывает удивление рассмотрение профессионалом-историком этой непростой проблемы сквозь призму чьих-то личных прихотей, озадачивших спецслужбы страны, и в отрыве от государственных интересов. В то же время есть смысл задуматься над другим: зачем советскому руководству надо было, конечно, не все, но многое засекречивать, «нагружая» этим спецслужбы и всю страну и тратя на это ресурсы и народные деньги? По подсказке рецензента, в результате своих раздумий мне следовало прийти к его мысли о том, что все это делалось только ради того, «чтобы скрывать от своего народа злоупотребления и вообще
преступления»? Как будто страна-изгой на международной арене, СССР, не испытывала в межвоенный период никаких внешних угроз и прессинга в разных формах, а жила в условиях полной тиши и благодати. А вообще, как показывает исторический опыт, для того, чтобы скрыть следы чьих-либо политических преступлений, вовсе не обязательно быть «тоталитарным» государством с «тотальной секретностью», механизмы для этого существуют и при системах, которые принято называть  демократическими.

В моей монографии приводятся цифры, свидетельствующие о том, что в проходившей через ЦК информации политическая секретная переписка составляла всего 5–10 % от ее общего потока. Где же тут «тотальная секретность»? И при каком количестве процентов можно было бы говорить о нетотальной? Я не утверждаю, что не было вообще политической секретности, как и злоупотреблений и преступлений как таковых, но в основной массе секретными были сведения, действительно составлявшие
государственную тайну. Секретность в СССР и защита государственной тайны были адекватны своему времени и имевшимся угрозам. Это был сложный и драматический период как в истории страны, так и в истории международных отношений.

Без учета этой ситуации невозможно осмысление содержания работы по обеспечению секретности в стране и по защите государственной тайны. Продолжала существовать реальная угроза вооруженного конфликта. Мировой экономический кризис, приход к власти фашистских партий в Италии и Германии, агрессивная
политика Японии в Тихоокеанском регионе — это и другое выступало факторами, способными сломить шаткое мирное сосуществование, приходится принимать во внимание и недружелюбную к СССР позицию западных демократий. В принципе в тот период все государства готовились к войне. Внешнеполитическая обстановка оставалась напряженной и не сулила спокойствия, тем более что иностранные спецслужбы не сидели сложа руки, активно работая разными способами против СССР.

Речь идет об объективных условиях, державших в постоянном напряжении руководство страны, серьезно влиявших на политику и идеологию и формировавших среди значительной части населения восприятие СССР как «осажденной крепости». По мнению рецензента, я не задумываюсь «и о том, что чрезмерная секретность, вопреки распространенному заблуждению, не укрепляет, а, наоборот, подрывает защиту информации» (с. 262). Утверждение довольно голословно, поскольку даже в настоящее время, не говоря уже о рассматриваемом периоде, специалистами по защите информации не выработаны еще в полной мере критерии и границы достаточной секретности. К примеру, существует мнение, что чрезмерная закрытость научно-технических разработок и ограниченность обмена сведениями в этой области замедляет научно-технический прогресс. Вопрос этот не новый, он возник еще во времена изобретения каменного топора и поднимался на заре прогресса. Как многократно отмечалось в литературе, уже в начале промышленной революции возникло понимание того, что монополия на секреты изобретения и производства новых товаров и технологий препятствует их распространению, а значит, и техническому прогрессу. В целях преодоления такой монополии в Англии, например, еще в 1754 г. создается
общество поощрения ремесла и торговли, состоявшее из промышленников, банкиров и филантропов. Оно стремилось склонить изобретателей не патентовать свои изобретения, взамен им предлагались солидные премии. Таких примеров множество. Существование во всех странах государственных премий и наград (в том числе и по «закрытым» проектам) можно во многих случаях рассматривать и как форму вознаграждения, компенсации за ущемленное секретностью научное самоутверждение.

Известно также, что опубликованные в сети закрытых изданий сведения по ранее секретным проектам и изобретениям по истечении определенного времени и в процессе переработок ведомственных и государственных перечней открываются. Далее рецензент пишет: «Если иностранной разведке действительно необходимо заполучить тот или иной секрет, она почти наверняка рано или поздно до него доберется; задача контрразведки состоит не в том, чтобы секрет не был раскрыт никогда, а в том, чтобы он был раскрыт как можно позже. Для этого, в свою очередь, требуется максимальная концентрация ресурсов на ограниченном количестве по-настоящему важных тайн, только так можно закрыть все или почти все возможные лазейки, позволяющие заинтересованным специалистам подобраться к искомой информации обходными путями» (с. 262).

Не будем здесь слишком цепляться за выражения, мало совместимые с научной точностью: что такое «почти наверняка», какие конкретные сроки стоят за понятиями «как можно позже», «рано или поздно» и что считать «по-настоящему важной» тайной, а что «не по-настоящему» важной. Рецензент прав в том, что секреты (пусть не все) со временем раскрываются. Согласно теории защиты информации, абсолютную защиту обеспечить нельзя, хотя стремление к этому существует. Вообще если встать на научную основу при рассмотрении вопроса, то следует признать, что секретная информация раскрывается тогда, когда теряет оперативность и актуальность. При этом, что важно, по всем правилам секретности она становится отрытой по воле только самого носителя информации. А если она раскрыта другими (к примеру, иностранной
разведкой, агентурой или конкурентом), это считается во всех странах провалом в защите информации и секретности. То есть в этом деле имеет значение принцип своевременности.

У всех без исключения государств есть свои государственные секреты. Вот характерный пример. С середины 1930-х гг. со страниц открытых западных научных изданий вдруг исчезли статьи по теории атомного ядра. Так в Советском Союзе поняли, что на Западе работы в этой области перешли в «закрытую», т. е. секретную плоскость, и, как мы знаем, это привело в дальнейшем к созданию атомного оружия. И СССР со своей стороны принял соответствующие контрмеры. Создание в Советском Союзе атомной бомбы и ее испытание в 1949 г. стали для Запада полной неожиданностью. Соперники были, что называется, поставлены перед  фактом. Поэтому кажется более чем спорным утверждение о том, что «тотальная секретность приносит прямо противоположный результат, что мы и можем наблюдать на примере Советского Союза, где многие секреты являлись таковыми лишь для советских же граждан» (с. 262). Пример, нами приведенный, дает основание для других выводов. И вообще, когда речь идет о жестком соперничестве разных сил на международной арене, можно ли, как, например, и в поединке по боксу, с точностью определить количество «лишних» или  ненужных» ответных ударов?

Далее рецензент пишет в мой адрес: «Автор, однако, этим не ограничивается и оправдывает даже современную закрытость российских архивов, ссылаясь ни много 
ни мало на бывшего председателя КГБ и члена ГКЧП В. А. Крючкова, утверждавшего в свое время, что “неосторожное обращение с архивами может нанести  непоправимый ущерб… государству в целом” (цит. по: с. 221)» (с. 262). Упрек по существу или только в том, что я ссылаюсь здесь на Крючкова, а не на З. Бжезинского, Г. Киссинджера, Дж. Сороса или В. Резуна?

Рецензент в принципе правильно увидел мою последовательность в этом вопросе. В обязанности председателя КГБ действительно входило обеспечение сохранности государственной тайны и ведение контрразведывательной деятельности в СССР. И с точки зрения интересов сохранения такого государственного образования, как СССР, упреки ему и возглавляемой им структуре могли быть предъявлены прежде всего в том, что в силу определенных обстоятельств сохранить СССР и его государственность так и не удалось.

Не надо забывать, что обвинения оппонента в приверженности тоталитарным методам и ценностям восходят к временам холодной войны. С другой стороны, процитированная фраза В. А. Крючкова имеет конкретизирующее продолжение, которое рецензент, видимо, «постеснялся» озвучить, я же это сделаю для того, чтобы уточнить, о чем идет речь: ущерб государству наносится, когда секретная информация попадает «в распоряжение недобросовестных и тенденциозно настроенных лиц, которые не жалеют красок и интерпретируют историю в спекулятивных целях…».

Задачи защиты государственных интересов никогда не теряют своей актуальности. Можно было бы сослаться на процитированное в моей монографии утверждение не Крючкова, а другого эксперта, писавшего, что даже и видимое отсутствие врагов — «не повод для беспечности… В мире сохраняются огромные атомные арсеналы, создаются новые военные базы, разрабатываются самые эффективные виды оружия. Не сданы в архив планы достижения решающего военного превосходства над
СССР, хотя страны с таким названием больше уже и не существует. Запад, с одной стороны, поддерживает наши преобразования, в то же время не желает, в частности, отменить ограничения по поставкам в Россию новейшего оборудования и технологий» (Судоплатов А. П. Тайная жизнь генерала Судоплатова: Правда и вымыслы о моем отце. М., 1998. Т. 2 .С. 413). Это было написано в конце 1990-х, однако сегодняшние геополитические реалии не дают совершенно никаких оснований для пересмотра высказанной позиции.

Скорее напротив. Возвращаясь же к делам многолетней давности, хочется заметить: легко быть «умным», зная, чем закончились те или иные исторические события и на основании этого «признавать» или «не признавать» действия и личности, выправляя историю в соответствии с сегодняшними представлениями, а зачастую и определенным заказом тех или иных политических сил. Не хочется повторять общих мест, напоминая снова о том, что огульное отрицание определенного периода истории не позволяет адекватно понять не только прошлое, но и настоящее, нарушая историческую преемственность в нашем знании.

Главная задача исторической науки состоит в установлении истины на основе фактов, изложенных в документах, конечно, при критическом к ним отношении. Другими словами, во главе угла должна быть выверенная, документально подтвержденная фактология. В этом залог успешных научных исследований, а политические оценки и суждения, не подтвержденные документально — не дело исторической науки. Не говоря уже о пребывании в плену мифов, об использовании бытовых штампов, сквозь призму которых рассматриваются исторические явления, а тем более о злоупотреблении слишком личностным подходом при оценке трудов коллег-историков. Хотелось бы, кстати, услышать мнение о своей монографии не только М. М. Минца, но и кого-то из историков, специально занимавшихся историей секретности.

“Informationisal waysdosedout by theruling circlesof any country andatan y time”. ResponsetoM. M . Mints
Kurenkov Gennady A. — candidate of historical sciences, RGASPI (Moscow)

Key words: archival storage, secrecy, state secrets, state security, broader access to documents.
Abstract. The author of a monograph paper on the history of state secret keeping in the USSR responds to his critic.

857

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь