Белов М. В. Сообщество памяти против его исследователя: полемика вокруг книги Х. Зундхауссена «История Сербии с XIX до XXI века»



Появление в начале 2009 г. на прилавках книжных магазинов Сербии перевода книги Хольма Зундхауссена (1942–2015), посвященной ее национальной традиции и истории Нового времени, сразу стало большим событием в пространстве публичных дискуссий. Если эта работа и не произвела переворота в сербской историографии, на что честолюбиво надеялся ее автор, то сыграла роль контрастного элемента, на фоне которого отчетливо проявились соотношение сил, доминирующие тенденции, а также степень политической вовлеченности ведущих историков.

 

Может ли иностранец толковать «нашу» историю?

«Зачем это немцу писать историю Сербии?» — таким вопросом Хольм Зундхауссен начал предисловие к сербскому изданию своей книги[1]. По-видимому, он предвидел негативную реакцию и заранее пытался защититься. Историк признал, на первый взгляд, оправданной постановку вопроса, с которого начал, заметив, что в самой Германии исследователь Юго-Восточной Европы оказывается на периферии даже своего собственного профессионального сообщества гуманитариев. Однако, с другой стороны, добавляет он, если считать историю научным занятием, такая постановка вопроса лишена смысла: «… я писал историю Сербии не как немец, а как историк». Законы физики действуют как в США, так и во Вьетнаме, а человеческие сердца функционируют одинаково в Сьерра-Леоне и в Норвегии.

В подобных аналогиях присутствует скрытая полемика с теми голосами, которые радикально противопоставляют естественные (технические) и гуманитарные (общественные) науки, но еще в большей степени — с теми, кто предпочитает характеризовать их, соответственно, как интернациональные и национальные. Согласно бытующим в определенных кругах мнениям, если задача истории — воспитание патриотизма, то «какому-то немцу» вовсе не следует писать историю Сербии[2]. Опровержение этого ложного самоуничижения читатель обнаружит ниже. Автор — не простой немец, но исследователь, который до середины 1980-х считал Сербию «… чем-то вроде второй родины» (с. 18)[3].

Аргументация Зундхауссена упрощена и метафорична (по-видимому, он хотел достучаться и до неискушенного в методологических вопросах читателя), поэтому она часто хромает. От сердца как органа кровообращения через цитату из Ж. Клемансо, сетовавшего на неисправимый «атавизм наших сердец», он легко переходит к неизменной или, точнее, мало изменчивой (не более чем на 2–5 % за последние две тысячи лет, как утверждается в предисловии) «природе человека». И тут «сердце» становится метафорой того, что вмещает наши ощущения и эмоции. А к сомнительному концепту «человеческой природы» добавляется еще одна двусоставная метафора: компьютерного «железа», заложенного в нас от рождения, и прошлого, уподобленного «софту», то есть программному обеспечению. «Кодирование информации о прошлом служит, в первую очередь психологическим потребностям группы. Оно необходимо для сотворения идентичности и ощущения солидарности. <…> Постольку занятие прошлым не только наука, но и психология» (с. 10).

Такое признание выглядит тактическим отступлением от твердой «академической» позиции. Зундхауссен рассуждает далее о диалектической связи отождествления и отчуждения, о сотворении своего собственного «я» через принятие и отвержение Другого, о возможных ошибках «чужого» программного обеспечения (эмоциональных искажениях) и завершает это предисловие довольно уничижительной самооценкой: «Если [моя] “История Сербии”… не представляет прибытка для Сербии, то она большой прибыток для меня [самого]», поскольку «… в сравнительной перспективе я узнал многое о себе и о своем окружении» (с. 10).

 

История Сербии как исследование «мест памяти»

в событийном и процессуальном контексте

Вступление к книге («Что такое история Сербии, и как она может быть написана?», с. 11–29) в большей мере проясняет авторский замысел, хотя и здесь, несмотря на ритуальные ссылки на П. Нора и A. Ассман, остаются методологические недомолвки. Вероятно, Зундхауссен не был готов предъявить развернутый теоретический сценарий книги, которая носит, скорее, полемический характер и служит приглашением к дискуссии.

И угол зрения автора, заявленный во вступлении, колеблется в системе приоритетов. Зундхауссен ориентировался на «транстерриториальную и транснациональную» (с. 20) историю Сербии, намереваясь создать симбиоз политической, социальной и культурной истории с акцентом на две последние: «Заметно меньше мы знаем об истории общества и повседневной жизни, об истории культуры и о суевериях, о сифилисе и о униженных женщинах в Сербии» (с. 25). Впрочем, мера соотношения и принцип соединения составных частей желанного симбиоза остались не проясненными. Автор обращает внимание на регулярное расхождение между государством (государствами) Сербия и «ментальной», воображаемой Сербией, которое также является предметом его рассмотрения. Основной целью работы, как ясно из сказанного, стали деконструкция слагавшейся в течение продолжительного времени исторической мифологии и систематический подрыв моделирующего ее стереотипа о народе-жертве, распространенного как в господствующей историографии[4], так и в массовом сознании.

В заключительной главе, подводя итог работе, автор вновь возвращается к общей идее: «В центре рассмотрения были создание нации и национального государства и их последствия: формирование национальных образцов понимания и “памяти”, напряжения между прошлым и историей, между традицией и современностью, между городом и деревней, между “европейской” и “исконной” Сербией, между Сербией как реальностью и Сербией как волей и представлением, столкновения между “западниками” и “антизападниками” в рядах элиты, которые постоянно повторялись» (с. 506).

Фундаментальным разграничением для Зундхауссена становится заимствованное из лекции Дж. Г. Плама 1968 г. различение прошлого и истории[5]. Британский историк исходил из оптимистических ожиданий вытеснения из современности «проклятого прошлого» (мифологических представлений, националистических стереотипов и предубеждений) его критической научной интерпретацией. Лекция Плама прозвучала еще до «вызова постмодернизма» и «мемориального бума» конца XX века. Текущая историографическая ситуация выглядит уже совершенно иначе. Однако контроверзы «истории памяти» в книге Зундхаузена намечены только пунктирно. Он опять соскальзывает с обсуждения сложности коллективной проработки прошлого («культурной памяти») к индивидуальным механизмам (не)восприятия новой информации, если она не вписывается в сложившиеся убеждения. И такая редукция делает объяснение устойчивости исторической мифологии слишком очевидной. Вопреки ожиданиям, среди методологического инструментария, предъявленного во вступлении к книге, отсутствуют понятие «травмы» или же критика подобного направления исследований (trauma studies)[6]. Зато известное место здесь занимает обсуждение конструктов «исторического времени». На выручку вновь приходит естествознание с эйнштейновской «теорией относительности» и квантовой физикой, что опять же выглядит неоправданной редукцией. Парадоксы «исторического времени» определяются полярностью циклического и линейного воображения[7], но почему-то даже не упомянуто о концепции Ф. Броделя, в которой акцент сделан на множестве пересекающихся временных протяженностей.

Зундхауссен рассуждает о силе образов прошлого и «воспоминаний», неподвластных эмпирике и рациональным аргументам. «Тогда как актуальные события в эпоху масс-медиа непосредственно превращаются в картинки, “великие события” из домодерной истории должны быть дополнительно “перенесены” или “перелиты” в изображения» (с. 13). Одним из инструментов создания «икон» национальной славы или национальной катастрофы называется историческая живопись, плод XIX века, но этого явно недостаточно. Выше автор упоминает о включении неотрефликсированных «воспоминаний» и образов прошлого в национальный гранд- или мастер-нарратив (со ссылкой на Ф. Лиотара), однако парадокс ситуации связан с тем, что подобные канонические наррации создавались в Европе одновременно со становлением истории как науки и утверждением принципа историзма в середине XIX века. Правда, в самой Сербии этот процесс запаздывал.

Механизмы взаимодействия и взаимовлияния между разными формами знания о прошлом не столь просты и однозначны, и они могут различаться в разных социумах, завися от конфигурации социальных полей, институтов и акторов. Однако специальное рассмотрение конкретных констелляций и их теоретическое моделирование остается за пределами внимания автора. Поэтому в конце своей вступительной части он вынужден вновь меланхолично ссылаться на силу исторической мифологии, укорененной в самой семантике языка описания[8], и на расхождения во взглядах инсайдера и аутсайдера (то есть того, кто находится внутри той или иной национальной традиции, и того, кто — вне ее). Научная реконструкция, как можно заключить из рассуждений автора, возможна по преимуществу извне, но она неизбежно отторгается кодами «культурной памяти» с ее выборочным подходом.

Предложенное противопоставление, разумеется, ошибочно с методологической точки зрения. С одной стороны, презумпция объективности, закрепленная за внешним наблюдателем, нивелирует его собственные стереотипы, которые должны быть подвергнуты ревизии в первую очередь, поскольку академическая «башня из слоновьей кости» — это утопия. С другой стороны, такая бинарная оппозиция, опровергающая право на «вненаходимость» для инсайдера, вряд ли соответствует установкам (пост)современного гуманитарного знания. Это противопоставление могло быть прочитано как оскорбление сербскими историками, хотя сам Зундхауссен называет ряд имен (С. Чирковича, Д. Стоянович, М. Йовановича), чьи работы не вписываются в предписанное им правило. На самом деле, это далеко не полный список, но в контексте сказанного он прозвучал как псевдодонос[9].

В любом случае Зундхауссен предпринял весьма рискованный поход по сербским «местам памяти». Риски нарастали по мере приближения к финалу книги, поскольку в соответствии с замыслом и согласно логике изложения трагедия Югославии односторонне увязывалась им здесь исключительно с сербским национализмом. А любой национализм, в свою очередь, следует рассматривать в конкурентном и международном контексте, которого как раз в финале так не достает. Закономерно, что противоречие между установкой на преодоление национального нарратива (транснациональное и транстерриториальное видение) и фиксацией на сербских «местах памяти» проявилось тут особенно остро.

Автор открыто призвал к деконструкции прежних образов сербского прошлого, бросив вызов не только мифологии дилетантов, но и тем историкам, которые «… владеют своим ремеслом, но используют его национально односторонним способом» (с. 508). Здесь кто-то мог вычитать намек на соучастие в преступлениях 1990-х гг. Если Зундхауссен рассчитывал на громкий резонанс его работы в Сербии, то он не ошибся. Но готовы ли были сербские историки следовать его деконструктивистской стратегии, без которой, как утверждается в заключительной главе книги, невозможно движение вперед?

 

Бурная реакция: публичная полемика

о сербской истории по мотивам книги Зундхауссена

Работу Зундхауссена можно рассматривать и как своеобразный тест-эксперимент, который мог подтвердить или опровергнуть авторскую гипотезу, обрамляющую книгу, в зависимости от ответной реакции. Впрочем, дефекты методологии нарушали чистоту эксперимента и позволяли противникам отвергнуть гипотезу целиком. Бурное возмущение, казалось бы, подтверждало худшие предположения немецкого историка… Однако стоит все же разобраться в нюансах восприятия и эффектах публичной коммуникации, в сетях которой происходило обсуждение книги.

Плотность высказываний была столь высока, что прозвучавшие оценки уже стали достаточным материалом для пространного историографического обзора[10]. Он содержит корректный пересказ основных публикаций, однако автор обзора С. Божич предельно скупа в своих собственных оценках и вовсе проигнорировала, впрочем, как и многие другие сербские критики, главный идейный посыл книги Зундхауссена.

Итак, ведущая сербская газета «Политика» известила своих читателей о выходе сербского перевода книги 26 января 2009 г. Подготовившая материал журналистка сразу предсказала ей большую полемику, поскольку, «… несмотря на ценные замечания и заключения, она демонстрирует и известные слабости, какими “больны” историографы мира, когда речь заходит о Сербии и сербском народе»[11]. Читатели-комментаторы схватились за эту мысль и сокрушались о том, до чего дошла Сербия, когда некий немец пишет ее историю («милан трипкович»). Желание дать отпор немцу (и осуждение смешивания разных наук), а также трактовка книги как официальной позиции ФРГ среди комментариев преобладали. Опровержение им одно — под именем «Велибор». Дисбаланс похожего рода сохранялся и далее.

Первые индивидуализированные отклики на книгу Зундхауссена, если не считать послесловия Д. Батаковича, помещенного в самой книге, опять же вышли в газетной печати — в виде интервью, где говорящий отчасти зависел от журналиста, задающего вопросы, а отчасти от преобладающих ожиданий читательской аудитории. Можно с уверенностью сказать, что в этих самых интервью сложился сценарий осуждения (вместо обсуждения) книги и нейтрализации ее реформаторских призывов.

Первым в печати высказался соратник Батаковича по Институту балканологии Войислав Г. Павлович; он, предположительно, мог ознакомиться с книгой до выхода тиража. В начале здесь (и во многих случаях позже) отмечается масштабность замысла, серьезность и внушительность (как вариант, междисциплинарный характер работы) и т.п. Но затем сразу следует перечеркивающий все достоинства переход: «… она не свободна от субъективных и голословных оценок, да и стереотипов, которые во многом следуют образу Сербии, созданному в девяностых годах прошлого века»[12].

Павлович согласился с тем, что Зундхауссен отказался от части стереотипов и выразил надежду, что зарубежные историки и далее будут постепенно продвигаться к объективной оценке Сербии, по мере того, как она все реже будет попадать на первые полосы мировых СМИ. Сам формат газетного интервью слишком далек от высоких стандартов научной дискуссии. Однако готовность Павловича в нескольких словах оценить, насколько правильно немецкий автор осветил тот или иной период сербской истории, обескураживает. Интервью выдержано в менторском тоне хранителя истины и направлено на разоблачение мифа об «исключительной вине» Сербии и сербов. В такой тональности не могла зайти речь о состоянии текущей сербской историографии. Разделение на традиционалистскую (большую) и современную (меньшую) Сербию как сквозную доминанту двух последних веков ее истории под знаком модернизации Павлович отверг, согласившись, однако, с политической инструментализацией старой мифологии в посткоммунистический период.

Под интервью Павловича поместились 18 комментариев читателей (во всяком случае, таково количество, сохраненное модераторами сайта издания). Среди них оказались и сторонники теории заговора со своей версией «кафанской истории», и те, кто объяснял, каким образом следует дать отпор немцам, а также прочим европейцам и американцам, распространяющим ложь о Сербии и сербах. Любопытны два комментария прямо противоположного рода. Их автор под именем «Драган» (возможно, за ним скрылся какой-то профессиональный историк) написал, что познакомился с книгой Зундхауссена еще на немецком языке и считает ее «отличной». Поскольку хронологический разбег работы велик, в каких-то случаях автор вынужден был пожертвовать аргументацией, отчего и происходят «… голословные оценки. Мне даже кажется, что автор хотел в некоторых местах спровоцировать наших историков, что, конечно, ему в похвалу», — и это, действительно, проницательное наблюдение. «Драган» не считал книгу Зундхауссена истиной в последней инстанции, но выражал сожаление, что «… многие пишут комментарии о книге, к которой даже не прикасались. Это типично сербская болезнь, о которой, правда, Зундхауссен, из куртуазности, ничего не сказал. Вместо того чтобы самим критически исследовать нашу историю, мы постоянно рассказываем о неких заговорах и фальсификациях. Всякий учится на своих ошибках, но мы свои ошибки с радостью повторяем». Нельзя сказать, чтобы в дальнейшей дискуссии такая самокритичная точка зрения преобладала.

«Политика» последовательно поддерживала интерес читателей к переводной «Истории Сербии», и спустя два дня после интервью с Павловичем здесь появился новый материал А. Цвийич[13]. На этот раз корреспондентка поговорила с редактором серии «Полис», в которой вышла книга, С. Марьянович-Душанич, и с М. Ристовичем, одним из проводников реформы в сербской историографии. Журналистка на этот раз отметила провокативный характер книги, а ее собеседники подчеркивали возможность при встрече с иным подходом пересмотреть достижения и просчеты в изучении сербской истории Нового времени. Ристович был сдержан, но тверд в похвалах Зундхауссену, а его замечания имели принципиально методологическое назначение. Он допустил, что в некоторых случаях преувеличена зависимость политических решений от господствующей исторической мифологии, а также обратил внимание на упрощение Зундхауссеном ситуации в сербской историографии.

Под этим материалом помещены два полярных комментария. Первый («Миодраг») привычно осуждал сербского недоброжелателя и разрушителя страны (которую сам и создал) И.Броза Тито, добавляя, что эта мысль выстрадана им самим. То  есть он просто воспользовался случаем, чтобы поделиться ею. Второй комментарий («Наталия»), напротив, самокритичен. Автор удивлялась тому, насколько сербы не ценят настоящую научную работу и не удосужились за сто лет издать книгу основоположника критического метода И. Рувараца, чей портрет, как она предположила, никто, кроме специалистов, даже не узнает. Взамен этого «… мы бомбардированы гуслярской (здесь и ниже выделено автором. — М.Б.) историей нашего народа». В результате, «… мы повторяем те же ошибки, и чего же мы достигли — остались уже практически без Косово и без культуры, с самой большой диаспорой на свете». «Наталия» явно имела в виду комментарий «Драгана» под предыдущей публикацией, но придерживалась ностальгической интонации и меланхолии национальных утрат.

Еще несколько дней спустя неутомимая А. Цвийич опубликовала на страницах «Политики» интервью с Д. Батаковичем[14], автором послесловия к сербскому издания книги Зундхауссена. Уже в этом послесловии Батакович определил работу немецкого автора как «... парадигмальный пример идеологической проекции сегодняшних и недавних реалий в глубокое прошлое…», где вся сербская история сводится к феноменам «насилия, ксенофобии и злодеяний»[15]. Батакович обвинил Зундхауссена в тенденциозном подборе источников и в злоупотреблении концептом «коллективной вины», которая, по его мнению, должна быть возложена только на коммунистических функционеров, С. Милошевича и его приспешников. Поскольку труд Зундхауссена трактовался в послесловии скорее как политически мотивированное измышление, ему давался отпор в той же плоскости, следовательно, отвергалась дискуссия о возможностях мемориальной парадигмы в применении к сербской истории и об ответственности местной элиты, включая интеллектуалов и, в частности, историков за день сегодняшний. Напротив, как следовало из текста, это западные интеллектуалы (и историки тоже) несут ответственность за демонизацию сербов.

По прочтении зачина послесловия Батаковича читателю оставалось только недоумевать: зачем же следовало публиковать на сербском языке перевод столь злобного пасквиля[16], не является ли сама его публикация актом национального предательства? Как будто для того, чтобы компенсировать причиненный ущерб, большая часть послесловия посвящена изложению правильного видения сербской истории и историографии, и в конце концов, уже как настоящий политик, Батакович высказал истинные желания сербского народа, причем, позиционируя себя демократом, он защищал свободу высказывания от тирании «политкорректности»[17].

Интервью в «Политике» предваряет краткая справка, информирующая читателя об академическом статусе эксперта, автора около пятидесяти исторических исследований на разных языках и пяти монографий на иностранных языках (английском, французском, румынском) о Югославии, Косове и боснийских сербах. Международное признание работ Батаковича подчеркнуто, конечно, не случайно. Под определенным углом зрения такой акцент делал его ответственным за позиционирование сербской истории на мировой сцене. При этом в газетном материале не упоминается о политической деятельности и государственной службе собеседника, ставшего в нулевых годах некарьерным дипломатом и побывавшего во главе посольств в нескольких странах.

В интервью даны пояснения по ключевым тезисам послесловия, и первый же из них задает негативную оценку работе как продукту антисербской военной пропаганды, подхваченной из официальной хорватской позиции мировыми СМИ и восходящей к австро-немецким клише эпохи Первой мировой. К ним-то и подверстана более ранняя история Сербии и сербов («варваров, азиатов, антидемократов»). Книга Зундхауссена, отмечает Батакович, «тенденциозно преувеличивает маргинальные явления», игнорируя достижения национальной культуры, и ее нельзя рассматривать как фундированный научный синтез. «Поэтому она не способствует общему вектору демократизации балканского пространства через примирение и европейскую перспективу, но дополнительно углубляет постоянные разногласия, предлагая болезненно острое разделение на виновников и жертв». Отвергнув научное значение книги, Батакович вынес ей политический приговор, который перечеркнул терапевтический посыл ее автора. Главным виновником распада Югославии, как будто следуя за комментарием «Миодрага» из предыдущей публикации А. Цвийич, Батакович назвал Тито и титоизм, который напрасно идеализируется левыми интеллектуалами на Западе. Вопрос о коллективной вине Батакович отверг как идеологический, а не научный концепт. Тем самым сообщество историков освобождалось от обсуждения своей социальной функции. Но Батакович предложил свой рецепт исправления ситуации с негативным образом сербов в мировом общественном мнении: создание при поддержке госбюджета соответствующих исследовательских центров (кафедр балкановедения с фокусом на сербистику) в ведущих университетах мира, как это делают уже Греция и Турция.

Небольшое интервью Батаковича имело большой отклик (34 комментария). Оно и было обречено на успех, поскольку играло на чувстве национальной обиды. Присутствовали осуждения и насмешка над немецким историком, то ли обманутым, то ли намеренно лживым. Но и наивные допущения Батаковича (Сталин умер слишком рано, а Тито слишком поздно, с точки зрения сербских интересов) тоже стали предметом иронии. В дискуссии участвовал уже известный нам «Драган», который был по-прежнему меток и назвал Батаковича «экспонентом» той части националистической историографии, которую решил препарировать Зундхауссен, поэтому он только подтверждает его худшие опасения. Позицию этого комментатора поддержал некий «второй Драган», мечтавший о сербском Зундхауссене.

Во многих случаях интервью стало поводом для обсуждения личности Тито, причин распада Югославии, часто на основе личного опыта и воспоминаний комментаторов, но многие были явно не удовлетворены персоналистской трактовкой Батаковича. В конце концов сам Зундхауссен был забыт участниками дискуссии, которая сосредоточилась на событиях Второй мировой войны, приведших к власти «хорвата» Тито.

Следующее интервью о книге Зундхауссена вышло в «Политике» через две недели. На этот раз собеседником А. Цвийич выступил историк-новист М. Кович, охарактеризованный журналисткой как представитель «младшей генерации»[18]. Он предусмотрительно дистанцировался от крайностей, заметив, что наряду со старой националистической традицией, согласно которой «мы всегда правы» (М. Младенович), возникла ее полная противоположность. Если Зундхауссен к ней и не относится, то все же стоит ближе именно к ней. Кович верно определил главную цель книги как деконструкцию националистической мифологии. Он не стал ее прямо отвергать, но с подсказками интервьюера перевел внимание на зависимость судьбы малых держав от решений великих, примером чего как раз стал распад Югославии, и нивелировал значение ценностных суждений (морального суда) по сравнению с автономией прошлого. Вслед за этим Кович осудил Зундхауссена за анахронизмы, которые вытекали из его видения двухвековой сербской истории в перспективе кровавых 1990-х.

Комментаторы отметили методологический акцент в интервью Ковича, обсуждая возможность объяснения прошлого вне ценностей дня сегодняшнего. Известный нам «Драган» обратил внимание на постоянные анахронизмы в сербской политике последних десятилетий (стремление сохранить СФРЮ, когда остальные республики ее покинули, реформировать социализм в период его краха, косовский завет и т.д.), поэтому, как остроумно было замечено, «анахроничный» подход Зундхауссена может быть оправдан. В свою очередь «Босилька» предложил(а) постколониальную перспективу в рассмотрении новой истории Сербии, а попытку нивелировать колониальный режим Османской империи интерпретировала как легитимизацию стремления Турции в Евросоюз. В той же постколониальной перспективе предложил позднее искать ответы на болезненные проблемы Балканского региона и сам Кович (не он ли написал этот комментарий под своим интервью?).

Не прошло и месяца, как состоялось первое публичное обсуждение книги Зундхауссена в белградском Гёте-институте, участники которого составили внушительный список сербских историков первого ряда[19]. Ему предшествовало программное выступление в «Политике» авторитетной и критически настроенной по отношению к сербскому историографическому мейнстриму Л. Перович. Она предусмотрительно отказалась от формата интервью, выбрав монологическую форму статьи[20]. Перович скрыто полемизировала с предшествующими выступлениями сербских историков, но не упомянула ни одного имени. Раздраженная реакция на перевод столь значимого труда, по ее мнению, явно не адекватна, поскольку он заслуживает благодарности: «Ибо историк не делает то, что его не волнует, что его тем или иным образом не привлекает, что он не хочет понять и объяснить». Равным образом в пику Батаковичу, Павловичу и Ковичу она отвергла характеристику книги как ненаучной (идеологической или публицистической).

Перович первой обратила внимание на своеобразие замысла Зундхауссена (в русле «истории памяти») и его готовность к дискуссии, а также приветствовала попытку рассмотреть историю Сербии вне национальных или классовых предписаний, в пространстве реализованных и нереализованных возможностей. А подоплекой критики сербского национализма служит Зундхауссену, по ее наблюдению, немецкий опыт «проработки прошлого», с которым он хорошо знаком.

В заключении Перович, с сожалением, констатировала оправданность опасений Зунхауссена, изложенных в предисловии, но подчеркнула, имея в виду и саму себя, что «… различия между воображаемой и реальной Сербией…» проходят и через саму сербскую историографию, а споры в ней ведутся с разной интенсивностью уже больше века. Не было никого из выступивших в сербской печати историков, кто бы столь решительно солидаризировался с позицией Зундхауссена. Вероятно, именно этот текст Перович воспроизвела в общих чертах и на обсуждении в Гёте-институте.

Поскольку в начале выступление Перович было направлено на восстановление репутации Зундхауссена как ученого, комментаторы вновь взялись обсуждать личность и мотивы автора книги, вольного или невольного, сознательного или бессознательного выразителя точки зрения Германии (Евросоюза). Закономерно, такой аргумент ad hominem привел к обсуждению личности самой Л. Перович, некогда, при Тито, секретаря ЦК Союза коммунистов Сербии. По мнению «Верице Остойич», превращение «крайней коммунистки» в «крайнюю демократку» свидетельствует о стиле ее мышления. Более того, в соответствии с конспиративистской логикой, сам выход книги Зундхауссена в Сербии был назван плодом интриги Л. Перович и ее круга. Ссылаясь на проведенный стилистический анализ, «Верица Остойич» предположила, что под именем немецкого историка вышел «… коллективный труд Дубравки Стоянович, Николы Самарджича, Латинки Перович, Любинки Трговчевич, Андрея Митровича и других». Ее фантазии приветствовали другие комментаторы. Пытаясь вразумить участников дискуссии, комментатор «Дача» высказался против всезнайства «мелкобуржуазной кафанской политики» и предложил довериться профессионалам независимо от их политических взглядов. Тем самым он поддержал репутацию Л. Перович: «Немного политической культуры, больше терпимости к разным мнениям и разным углам рассмотрения общественных феноменов, и тогда будем иметь шанс стать достойным обществом».

Дискурс разнообразия был использован противниками Зундхауссена и Перович, которые, якобы, под флагом глобализации намереваются лишить сербов национального самосознания. Известная уже «Босилька» в довольно сумбурном комментарии обвинила Зундхауссена в жонглировании модными терминами и в других манипуляциях, ведущих к ремифологизации истории под предлогом ее демифологизации. А «Жалостна садашност»[21] констатировала национальное падение, упирая на чуждое происхождение и деньги с их вечным мотивом зависти: «Томислав Бекич, хорват из Нови Сада, переводит книгу немца Золдхауссена[22], оба получают огромные гонорары, а сербы, самые большие жертвы тех хорватов и немцев, “обретают” книгу, в которой уже сербы представлены как дикий, геноцидный народ. <…> В самом центре этого позора находится “наша”, то есть их Латинка Перович, чье имя символично указывает, с какой стороны она появилась».

«Круглый стол» в Гёте-институте, состоявшийся 20 февраля 2009 г., был озаглавлен «Интерпретация или ревизия», то есть предполагал вынесение некоего вердикта по книге Зундхауссена, но он стал все же и поводом для обсуждения дел в цеху сербских историков. Если верить журналисту, большинство участников согласилось с тем, что в книге немецкого автора лучше представлен XIX век, чем XX, и особенно спорны те периоды, которые хуже изучены в самой Сербии. Отчасти самокритика носила «дежурный» характер и сводилась к недоработкам (в том числе в обосновании жертв эпохи мировых войн). Отчасти она имела оправдательный характер — историки пеняли на то, что национальная идея пленяла отнюдь не только сербов, но большинство европейских народов XIX века, и настаивали на четком разграничении исторической науки и публицистики (характерная замена оппозиции памяти/прошлого и истории), которым, как следует понимать, пренебрег немецкий автор. Ближе всех к принятию идеи Зундхауссена подошел М. Ст. Протич, отметивший, что «... книга Хольма Зундхауссена не является ни новой, ни превосходящей [другие] по своей критике сербской истории, но, в самом деле, наша национальная вина в том, что мы, вследствие исключительного занятия собой, оказались в плену стереотипов, из которого нас может извлечь только коммуникабельность молодых ученых».

Тогда как корреспондент «Политики» сделал акцент на сходстве некоторых выступлений «круглого стола», то вторая крупнейшая газета, «Данас», констатировала раскол в сообществе сербских историков. Кроме того, здесь было процитировано выступление Л. Перович, предложившей рассматривать книгу Зундхауссена совершенно в духе его собственного замысла, как повод для обсуждения внутрицеховых проблем. В пику этому предложению в заметке, автором которой был присутствовавший на встрече М. Йованович, отмечено нежелание вести диалог[23].

Более подробный материал о «круглом столе» вышел в «Политике» в воскресном культурном приложении. Здесь больше самокритики сербских историков, упомянуты призывы к междисциплинарной кооперации и компаративному рассмотрению национальной истории, открытости мировой историографии. Еще более важным является замечание о зависимости работы историков от политического заказа — в этом случае не ясно, кто высказался подобным образом. Но раскол «на две Сербии» (традиционалистскую и современную), если верить корреспондентке, был единодушно опровергнут участниками «круглого стола»[24]. Их суждения сильно контаминированы и частично обезличены в газетных материалах, поэтому восстановить реальную палитру голосов затруднительно.

После «круглого стола» интервью изданию «Сведок» дал Ч. Антич, представленный журналистом не только как сотрудник Института балканологии, но и лидер студенческих протестов 1997–1998 гг., а позднее председатель политического объединения «Прогрессивный клуб»[25]. Антич повторил основные тезисы против книги Зундхауссена, сформулированные ранее Батаковичем и Павловичем. Имея в виду бурное обсуждение в Гёте-институте, он назвал реакцию на ее перевод преувеличенной, неадекватной ее ценности для сербской историографии в силу идеологической предвзятости автора; он уклонился от предложения интервьюера использовать выход книги как стимул для консолидации профессионалов. А когда речь зашла о ситуации в сербской историографии, Антич констатировал разделение на «две Сербии», вызванное политическими разногласиями и иностранным влиянием. «Оценка историков и их работ, — добавил он, — должна быть над всем этим, профессиональной, методологической. Сербия во многом глубже и судьбоноснее поделена в сравнении с этим временным разделением, речь идет о неинтегрированности нашего общества и культурно-социальном разделении, возникшем во времена “эгалитарной” идеологии». Однако развивать эту мысль далее он не стал. В свою очередь историк церкви Р. Пилипович назвал книгу Зундхауссена еще одним «библиографическим помощником» либералов и критиков церкви, средством блокировать решение «сербского вопроса» на международной арене[26].

Если судить по этим публикациям, после «круглого стола» политический акцент в суждениях о книге Зундхауссена стал нарастать. Визит в Сербию в начале апреля автора уже не мог ничего изменить[27]. Интервью в «Политике», где Зундхауссен повторил свои основные тезисы, собрало 22 комментария. Разумеется, читателей привлекла болезненная проблема Косово, вынесенная в заголовок (вина здесь возлагалась большинством на иностранцев и коммунистов, которые, по существу, приравниваются к первым). Но более важной представляется реакция на фразу в конце интервью о том, что «… конфликты из прошлого нельзя переносить в будущее». Кто-то иронизировал, упоминая рецидивы кровной мести в независимом Косово («Стеф»). А кто-то вспоминал как актуальное прошлое трагедии и жертвы мировых войн, которые нельзя так просто забыть; более того, именно замалчивание их привело к гражданской войне 1990-х, и о тех жертвах и страданиях тоже забывать нельзя («Боян»). Один из критиков глобализации и мирового истеблишмента использовал даже любопытный неологизм «меморицид» («манник»). Имея в виду именно этот аспект единообразия и единомыслия, один из комментаторов назвал европейский проект новым изданием сталинизма («Заиста»). Голоса в пользу Зундхауссена потонули в преобладающем суждении. Уже мелькавший в комментариях «Босилька» (на этот раз «Биельчевич Босилька») попытался дать убедительную трактовку демонизации сербов Зундхауссеном — ее истоки лежат в стремлении компенсировать ущерб немецкому национальному самосознанию, травмированному виной за геноцид. Но более остроумный аргумент против демифологизации, предложенной Зундхауссеном, — парадоксально лежащий вне поля патриотической обороны — высказал некто «Эразмо»: едва ли сербская мифология красивее какой-то другой, а ее ценности более возвышенные, чтобы сербы исключительно ей постоянно следовали. Впрочем, этот аргумент находился и вне поля научного понимания мифологии. В целом оставалось ощущение, что войны XX века в сознании большинства комментаторов еще не закончились.

Хотя репертуар возможных суждений о пользе и вреде книги Зундхауссена практически исчерпался, интерес сербской публики к ней еще не угас. 14 апреля 2009 г. Юридический факультет Белградского университета провел общий семинар, в котором приняли участие историки с репутацией публичных интеллектуалов Л. Перович, С. Терзич, Р. Люшич и Ч. Антич. Семинар собрал переполненный конференц-зал и продолжался более трех часов[28].

Отклики в научной печати

После массированной «артподготовки» в периодической печати, в ходе которой было испытано соотношение сил, а сербские историки выступили и как эксперты, и как авторитетные общественные фигуры[29], наступил этап научного рецензирования «Истории Сербии» Х. Зундхауссена в специализированных изданиях, рассчитанных на профессионалов. Восстановить последовательность появления рецензий в них довольно сложно, но, очевидно, они писались в меньшей зависимости друг от друга, чем от выявившегося уже при первичном обсуждении перевеса голосов.

Единственной воздержанной от яростных обвинений рецензией оказалась публикация З. Янетовича. Отмечая пробелы и смысловые искажения при подаче материала в отдельных разделах книги, он все же считал ее полезным чтением, поскольку она подрывает представления об исключительности сербской истории (и сербах как поголовных жертвах или преступниках)[30], то есть способствует нормализации исторической памяти. На противоположном полюсе, по-видимому, находится рецензия Д. Опсеницы, отличающаяся особым обвинительным накалом, сосредоточенным на небольшой печатной площади[31].

Самой подробной рецензией стала работа Р. Люшича, опубликованная на страницах «Истории XX века»[32], составившая 36 страниц или более двух печатных листов. Рецензия озаглавлена так, что уже понятна ее негативная направленность: «Историография “выборки”, сербофобии и югофилии»[33]. Как поясняет автор, Зундхауссен в своей книге выборочно использует исторические источники и исследовательскую литературу, с тем чтобы достичь цели, подчиненной ценностной шкале глобализации. Замысел автора трактуется в контексте идеологической борьбы, поэтому проведенное им различение между Сербией как государством и воображаемой, ментальной Сербией объясняется стремлением легитимировать усекновение этнической территории: «Хотя это и не высказано прямо, смысл этого утверждения сводится к тому, что Сербия — это Белградский пашалык[34], и это реальность, а всякое расширенное понимание Сербии только воображение и нелепая сербская мегаломания»[35].

Вследствие искажения замысла книги[36] в зеркале идеологической предубежденности, вся рецензия Люшича построена на доказательстве хронической неполноты предполагаемого исторического синтеза, искажающего «реальную» картину прошлого. Рецензент провел основательную работу над ошибками и заполнил своими интерпретациями главные из обнаруженных им пустот (в политической истории, недооценке жертв сербского народа и в использовании исторических трудов). Хотя некоторые терминологические неточности могли стать следствием ошибок перевода, сербский историк не стал обращаться для сверки к немецкому оригиналу.

Придирчивость рецензента, его стремление заметить любую оплошность, поместить на место неправильной, по его мнению, оценки истинно правильную производят впечатление утомительного упорства. Ведь если реальная ценность книги столь низка в глазах профессионала, то она и не может стоить такого длительного внимания. В формулировках рецензента прочитывается раздражение оскорбленного читателя, хотя в целом он сохраняет позицию уверенного превосходства над вредителем, осуществившим диверсию на чужой территории[37]. Рецензент готов был принять критический анализ развития сербского общества, если бы оно рассматривалось в типологическом ключе, как один из вариантов постосманского балканского социума, но не как стигматизированное исключение. Иными словами, он имплицитно указал на расхождение между провозглашенным «транснациональным и транстерриториальным» подходом и реальной фиксацией на национальной сербской истории.

Люшич иногда находит повод, чтобы высказать похвалу Зундхауссену, например, когда речь зашла о разделе «Создание нации и национальный проект»[38], но и здесь вслед за одобрительной характеристикой следует ряд исправлений и наставлений. Рецензент порой соскальзывает с позиции заведомого превосходства и с обидой говорит о неполученном им, из-за навета сербских коллег, европейском гранте[39]. Таким образом, в его рассуждения входит тема внутрисербской историографической ситуации, прочитанная в конфронтационном ключе. Мотив враждебной партии в кругу сербских историков возникает и далее: весь раздел книги Зундхауссена о независимой Сербии между 1878 и 1914 г., по мнению Люшича, «… писала рука “второй” Сербии, а не “первой”!»[40].

Поскольку Люшич выбрал путь детальной «работы над ошибками» по всему тексту книги Зундхауссена, он, для удобства чтения, разбил свою рецензию на разделы в соответствии со структурой книги и периодизацией  сербской истории. Как великодушный учитель, Люшич с одобрением отозвался о многих абзацах раздела, посвященного королевской Югославии, более того, он не обнаружил здесь и серьезных библиографических пробелов. Характерно, что важным критерием для него являлось справедливое распределение негативных оценок между народами, включенными в ее состав: «Хотя для него албанцы и далее слабая сторона, Зундхауссен выразительно говорит о качаках, что они были “бандой” (с. 282), не щадя и хорватов (“хорватские националисты и расисты”, с. 293)»[41]. Столь же лоялен Люшич и к освещению периода Второй мировой войны, однако количество жертв геноцида сербов в Независимом государстве Хорватии он счел спорным вопросом и, обвинив Зундхауссена в стремлении скрыть (приуменьшить) истинное число погибших, постарался уточнить цифры в пространных замечаниях[42].

Более всего автор рецензии остался недоволен освещением коммунистического периода, войн 1990-х и заключительными увещеваниями Зундахауссена. Пожалуй, один из самых серьезных вопросов, поставленных в рецензии — связь между титовской и послетитовской ситуацией, вопрос о подоплеке национализма, разрушившего коммунистическую Югославию с ее плакатным «братством-единством». Все ли можно объяснить антисербской политикой Тито и его приспешников?

Отдельный раздел рецензии составил отклик на дилемму, сформулированную Зундхауссеном в конце книги: сможет ли Сербия стать открытым обществом или останется приверженной «философии паланки»[43], самоизоляции и обскурантизму? Вместо того, чтобы обсуждать предложенную альтернативу, Люшич пошел по пути выявления исторического контекста, в котором возникла книга Р. Константиновича, и критики отдельных ее разделов. В результате такого историзирующего подхода и сам актуальный выбор общественного пути оказался либо ложным, либо забытым. Люшич осудил вторжение историка в современные вопросы и попытки давать какие-либо практические советы[44].

С. Терзич назвал свою рецензию, опубликованную и в переводе на русский, «История Сербии с гневом и пристрастием». Он увидел мало достоинств в работе, функция которой, по его впечатлению, — «… дополнительная легитимация разрушения Югославии и созданной после него политической архитектуры, всех драконовских мер, предпринятых против Сербии и сербов, а возможно, и того, что еще произойдет в будущем»[45]. По сути, это политическое обвинение, в то время как предметная критика в рецензии имеет методологически неточное определение: «Сербская история сводится у Зундхауссена к мифам и мифологическому и националистическому сознанию, а сербская этническая территория ограничивается, по существу, Белградским пашалыком»[46].

Автор рецензии осуждает методологию Зундхауссена с позиций позитивистских стандартов точного знания, а не в контексте современных nationalism studies или memory studies. Поэтому он счел уместным долгое перечисление исследовательских работ, которые проигнорировал Зундхауссен, пускай, упущенные сочинения имеют весьма солидный возраст. Так и Люшич не счел некорректным сравнивать Зундхауссена с Ранке (не в пользу первого).

Терзич так же сетует, что труд немецкого историка прямо или косвенно третирует достижения сербской историографии, а именно, авторов академического разряда. И в то же время указывается, что «… большую часть книги составляет интерпретация в основном известных фактов, прежде всего, вопросов сербской государственной идеи, политической и культурной интеграции сербов, политической мысли, национальной идеологии, культурных и духовных традиций и вопросов сербского самосознания в целом»[47]. Очевидно, что известные факты, в данном случае, противопоставлены неверной интерпретации. Из дальнейшей рецензии можно понять, что факты в книге Зундхауссена, по мысли Терзича, сильно искажены.

Одно из самых существенных расхождений в подходах, которое лишь вскользь упомянуто у Терзича, — это оценка роли внутренних и внешних факторов в политической динамике. Рецензент обвиняет немецкого историка именно в том, что его заключения сделаны «… без реальной оценки исторического контекста развития Сербии и особенно внешних вызовов, с которыми она сталкивалась и на которые должна была реагировать»[48]. В противоположность ссылкам на «внешние вызовы», Зундхауссен отмечал в заключении: хотя иностранные державы нередко вмешивались в дела Сербии и других балканских государств, «все же было бы ошибочным интерпретировать историю Сербии так, как если бы внешние факторы имели для нее исключительное и превосходящее значение» (с. 506). Признание такой перспективы ставит вопрос об ответственности элиты и ее способности к критическому пересмотру своей позиции. Зундхауссен призывал к категорическому отказу от жертвенной трактовки сербской истории: «Сербы — это не “трагический народ”, как это сформулировал Добрица Чосич, и не “небесный народ”, но совершенно “нормальное” общество, которое ослепили и завлекли нарциссические проповедники, пророки и политики (как и многие другие общества до них)» (с. 507).

Не полемизируя открыто с такой перспективой ответственной самокритики, Терзич на протяжении своей длинной рецензии систематически защищает жертвенную концепцию сербской истории, перечисляя ее печальные страницы, о которых не рассказал Зундхауссен[49]. И если в видении последнего самосознание элиты является ключом к толкованию сербской истории, то в понимании Терзича оно нерелевантно ее политической ипостаси, поэтому ничего не объясняет: «Он целенаправленно концентрируется на некоторых эфемерных явлениях исторической антропологии и истории менталитета, ставя во главу угла характерологию сербов, их мнимую патологию, культ жертвы и мученичества»[50]. Однако поправки Терзича с его обостренным вниманием к насилию, направленному против сербов в эпоху мировых войн, косвенно подтверждают приверженность рецензента упомянутому культу.

Почему маститые сербские историки старались не замечать замысел Зундхауссена и навязывали ему «не выполненную» задачу: создание сбалансированного обобщающего труда позитивистского типа? Обвинительный вердикт не был следствием простого непонимания подлинной задачи книги, направленной на деконструкцию сербских «мест памяти». Скорее, это было принципиальное нежелание обсуждать вопрос о соотношении междисциплинарных memory studies, традиционной политической истории и исторической аргументации, применимой в публичных дебатах. Лишь последний аспект, транслированный на международные отношения, нашел отражение в негативных отзывах на книгу Зунхауссена. Критика исторических мифов обернулась против него, поскольку получается так, что это именно он и ему подобные возрождают враждебные сербам агрессивные стереотипы для оправдания несправедливости постъюгославского урегулирования. В таком ракурсе обсуждение книги стало делом исторической политики или оборонительной «войны памяти». Она имела при этом и свою внутреннюю проекцию. Тогда как Зундхауссен предсказывал сопротивление исторической памяти, он столкнулся с логикой внешнеполитической конфронтации. В то время как немецкий автор призывал сербскую элиту к примирению через переосмысление своей истории, массированная критика большинства нейтрализовала робкие попытки меньшинства историков с реформаторскими намерениями развить позитивный смысл призыва Зундхауссена. Им также были предъявлены не академические укоры, а, скорее, политические обвинения, поэтому никто из них так и не решился выступить с развернутым изложением своей позиции в научной печати. Они предпочли уклониться от дискуссии в подобном формате, чтобы высказаться иначе, при других обстоятельствах.

 

 

Белов Михаил Валерьевич – доктор исторических наук, зав. кафедрой новой и новейшей истории  Нижегородского госуниверситета имени Н.И. Лобачевского     belov_mihail@mail.ru

 

Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ. Проект № 19-09-00163. Историческая политика в странах бывшей Югославии.

[1] Зундхаусен Х. Историjа Србиjе од 19. до 21. века / Превео с немачког Т. Бекић. Београд: Clio, 2009. С. 9. Далее ссылки на это издание дается в тексте в круглых скобках. Немецкое издание книги вышло двумя годами ранее: Sundhaussen Н. Geschichte Serbiens, 19.–21. Jahrhundert, Böhlau–Wien–Köln–Weimer, 2007. Хольм Зундхауссен в то время занимал посты профессора истории Юго-Восточной Европы в Институте восточноевропейских исследований Свободного университета Берлина и председателя научного совета Института восточноевропейских исследований в Мюнхене. Он автор весьма почитаемой среди сербистов книги: Sundhaussen Н. Historische Statistik Serbiens 1834–1914. Mit europäischen Vergleichsdaten. Munich, 1989. Ряд его работ посвящен истории Югославии.

[2] Если верить газетному сообщению, такая постановка вопроса была отвергнута сербскими историками как неправомерная уже на их первом публичном обсуждении книги Зундхауссена: Цвијић А. Критичко сагледавање // Политика. 22.02.2009. Режим доступа: http://www.politika.rs/scc/clanak/76288/Kriticko-sagledavanje/. (См. подробнее об этой встрече ниже.) Однако обсуждение вопроса о правомочности автора постоянно всплывало в других местах при обращении к мотивам написания книги.

[3] Р. Люшич с издевкой использовал такое признание в конце своей рецензии, обыгрывая сравнение Л. Ранке и Х. Зундхауссена, не в пользу последнего: «Независимо от всего, сербы должны быть благодарны и одному, и другому историографу — первому за знатность, второму за преданное “землячество”». Ljušić R. Istoriografija ‘odbira’, srbofobije i jugofilije // Istorija 20. veka. 2010. Br. 1. S. 213–248.

[4] Во вступлении проанализированы риторические приемы, характерные для внушения такой мысли читателю, на примере текста Л. Димича (с. 21–23).

[5] Это отправное цитирование явно заимствовано из другого труда с похожими установками: Pavlowitch S.K. Serbia: The History Behind the Name. London: C. Hurst & Co. Publishers, 2002. Сербская версия: Павловић С.К. Србиjа историjа иза имена / Превела с енглеског И. Газикаловић-Павловић. Београд: Clio, 2004. С. 6.

[6] Травматическое объяснение сербской истории, тем не менее, присутствует в книге (с. 171–172), и оно стало поводом для издевок сербских рецензентов (Р. Люшича и С. Терзича).

[7] Оно необходимо для выявления исключенного из национального воображения «невремени» османского владычества между «золотой эпохой» Средневековья и «национальным возрождением» XIX века.

[8] Зундхауссен справедливо указывает на термины, особенно легко становящиеся инструментами манипуляций: народ, нация, угнетение, геноцид, освобождение, терроризм, предательство и т.д.

[9] На это упрощение ситуации обратил внимание М. Ристович, а Л. Перович, не пеняя автору прямо на неточность, внесла поправку относительно длительности расхождений внутри сербской историографии. См. об их выступлениях ниже.

[10] Божић С. Историjа Србиjе од 19. до 21. века Холма Зундхауссена и српска научна заjедница — одjеци и реаговања // Зборник Матице српске за историjу. Књ. 88. Нови Сад, 2013. С. 141–161. Английская версия статьи: Bozic S. History of Serbia from 19 to 21 century of Holm Sundhaussen and its Reception in the Serbian Scientific Community // Култура полиса. 2015. Бр. 26. С. 155–172.

[11] Цвијић А. Полемична Историја Србије // Политика. 25.01.2009. Здесь и далее даты указаны по электронной публикации, которая появлялась поздним вечером предыдущего дня от выхода номера из печати. Режим доступа: http://www.politika.rs/scc/clanak/72515/Polemicna-Istorija-Srbije/.

[12] Цвијић А., [Павловић В.Г.] Гарашанин није зачетник национализма // Политика, 26.01.2009. Режим доступа: http://www.politika.rs/scc/clanak/72613/Интервјуи-култура/Гарашанин-није-зачетник-национализма/.

[13] Цвијић А. Изазов за нашу науку // Политика. 28. 01. 2009. Режим доступа: http://www.politika.rs/scc/clanak/72925/Изазов-за-нашу-науку/.

[14] Цвијић А., [Батаковић Д.] Тито је умро прекасно // Политика. 31.01.2009. Режим доступа: http://www.politika.rs/scc/clanak/73334/Tito-je-umro-prekasno/

[15] Батаковић Д.Т. Слике модерне Србије: домети, ограничења, оспоравања // Зундхаусен Х. Историја Србије од 19. до 21. века. Београд 2008. С. 549–569 (цит. с. 549).

[16] Ближе к концу Батакович несколько смягчает оценку, помещая Зундхауссена где-то между оголтелыми сербофобами и вдумчивыми исследователями, а значение перевода свел к ознакомительным целям: Там же. С. 562, 568–569. Несколько позднее академик В. Крестич прямо назвал перевод книги Зундхауссена, выражающей официальную антисербскую позицию ФРГ, большой издательской, научной и политической ошибкой, поскольку ее главная цель — «помутить сознание» широкой читательской аудитории. Крестић В. Издавачки, научни, политички промашај // Печат. Бр. 52. 27.02.2009. С. 24–25.

[17] Там же. С. 563–564.

[18] Цвијић А., [Ковић М.] Задатак историје је да објашњава // Политика. 17.02.2009. Режим доступа: http://www.politika.rs/scc/clanak/75596/Zadatak-istorije-je-da-objasnjava/. Позднее Кович развил свои суждения в статьях: Ković M. Saznanje ili namera: savremena svetska istoriografija o Srbima u XIX veku // Sociologija. 2011. Br. 4. S. 407–409. Ković M. Imagining the Serbs: Revisionism in the Recent Historiography of Nineteenth-century Serbian History // Balcanica. Kn. XLIII. Beograd, 2012. P. 334–337. В указанных статьях дается обзор мировой историографии последних десятилетий, посвященных Сербии XIX – начала XX века. Кович здесь последовательно проводит различие между стремлением понять (наука) и намерением использовать (публицистика) историю, приписав ей ценностные значения дня сегодняшнего (ср. с похожей селекцией в послесловии Батаковича). Как можно догадаться, он отнес книгу Зундхауссена к последней категории. Отдельное место уделено в статьях Ковича критике теории модернизации, примененной к Сербии и Балканам, но ничего не сказано об «истории памяти» или «исследованиях национализма» как методологическим направлениям, к которым может быть отнесена книга Зундхауссена. В то время как тот призывал к пересмотру сербской историографии, Кович переадресовал этот вызов, проведя разбор иностранной историографии. При этом понятие «ревизия» употребляется Ковичем в негативном значении, близком фальсификации. Ревизия вдохновлена стремлением «выпихнуть» Балканы (и в частности, Сербию) из Европы, а также связана с физическим уходом из жизни ряда серьезных зарубежных специалистов по истории и культуре Балканского региона.

[19] Латинка Перович, Чедомир Антич, Милош Кович, Йово Бакич, Слободан Маркович, Миле Белаяц, Никола Самарджич, Радош Люшич, Предраг Й. Маркович, Милан Ст. Протич, Ана Столич, Милан Ристович, Мирослав Йованович, Мирослав Перишич, Мира Радойевич и Радмила Радич. Вулићевић М. Недостатак историјских синтеза // Политика. 20.02.2009. Режим доступа: http://www.politika.rs/scc/clanak/ 76042/Недостатак-историјских-синтеза/.

[20] Перовић Л. Прошлост није исто што и историја // Политика. 19.02.2009. Режим доступа: http://www.politika.rs/scc/clanak/75871/Proslost-nije-isto-sto-i-istorija/. Появление оппозиционно и антинационалистически настроенной Л. Перович в официальной печати стало неожиданностью для некоторых комментаторов: «У нас есть надежда. Текст Латинки Перович в “Политике”» («Бояна»).

[21] Печальная действительность (серб.).

[22] Так в тексте

[23] Jovanović М. Domaća istoriografska zajednica podeljena // Danas. 20.02.2009. Режим доступа: https://www.danas.rs/kultura/domaca-istoriografska-zajednica-podeljena/.

[24] Цвијић А. Критичко сагледавање // Политика. 22.02.2009. Режим доступа: http://www.politika.rs/scc/clanak/76288/Kriticko-sagledavanje/.

[25] Dinić М., [Antić Č.] Zaključci istoričara mogu da idu u prilog jednoj od strana, ali istoričar ne sme da stane na jednu stranu // Svedok. Br. 658. Режим доступа: http://www.svedok.rs/index.asp?show=65802. Его соратник в Прогрессивном клубе высказал схожую позицию, опубликовав отклик на книгу Зундхауссена на сайте организации (Вучинић М. Историја у наводницима // www.napredniklub.org), который, впрочем, больше не поддерживается. См., однако, пересказ этой утраченной публикации: Божић С. Указ. соч. С. 156–158. В дальнейшем Вучинич сосредоточился на разоблачении «другой Сербии» (об этом понятии речь пойдет ниже, в связи с рецензией Р. Люшича): Vučinić М.М. Druga Srbija: na mrtvoj straži političke korektnosti. Beograd: Службени гласник, 2012. Вучинић М.M. Анатомиjа Друге Србиjе. Београд: Catena Mundi, 2016.

[26] Пилиповић Р. Историја Србије трећег миленијума // Православље. Бр. 1007. 1.03.2009. С. 32–33.

[27] Цвијић А. Пишем књигу о Југославији // Политика. 04.04.2009. Режим доступа: http://www.politika.rs/scc/clanak/81859/Пишем-књигу-о-Југославији/. Цвијић А. Србија државно-правним средствима није успела да умири Косово // Политика. 05.02.2009. Режим доступа: http://www.politika.rs/scc/clanak/74046/Србија-државно-правним-средствима-није-успела-да-умири-Косово/. Позднее Зундхауссен опубликовал расширенную версию своих выступлений в Гёте-институте 3 апреля и Университете Коларца 4 апреля 2009 г.: Sundhaussen Н. Wenn ein Deutscher eine serbische Geschichte schreibt…“ Ein Beitrag zum (Miss)Verstehen des Anderen // https://zeitgeschichte-online.de/kommentar/wenn-ein-deutscher-eine-serbische-geschichte-schreibt/.

[28] См. сообщение на сайте Юридического факультета. Там же помещена информация о заседании 8 декабря 2009 г. с выступлением профессора Д. Басты, критиковавшего Зундхауссена в «Письме близкому немецкому коллеге», некоему господину В. Режим доступа: http://www.ius.bg.ac.rs/org/o_seminar_sastanci.html. Выступление Басты опубликовано: Баста Д.Н. Писмо блиском немачком колеги // Летопис Матице српске. Нови Сад, 2010. Књ. 485. Бр. 1–2. С. 114–127.

[29] Комментарии на сайте «Политики», в свою очередь, демонстрировали мнения в разных сегментах широкой читательской аудитории.

[30] Јањетовић З. Holm Zundhausen, Istorija Srbije od 19. do 21. veka, Clio, Beograd, 2009, 579 str. // Токови историје. 2009. Бр. 1–2. С. 331–334.

[31] Опсеница Д. Холм Зундхаусен, Историја Србије од 19. до 21. века, превео са немачког Томислав Бекић, Београд, 2008, 579 стр. // Споменица Историјског архива «Срем». 2009. Књ. 8. С. 288–291.

[32] Ljušić R. Istoriografija ‘odbira’, srbofobije i jugofilije // Istorija 20. veka. 2010. Br. 1. S. 213–248. Предварительные замечания на книгу Зундхауссена он опубликовал по горячим следам в общественно-политическом еженедельнике вскоре после выхода книги: Љушић Р. Полемично и контроверзно // НИН. Бр. 3034. 19.02.2009. С. 48–49.

[33] Последнее понятие указывает на некритичное отношение Зундхауссена к режиму коммунистической Югославии.

[34] Административная единица Османской империи, ставшая начальным очагом сербского национально-освободительного движения во время восстания 1804–1813 гг.

[35] Ljušić R. Istoriografija ‘odbira’… S. 214.

[36] Ближе к концу рецензии становится ясно, что Люшич понимал истинные намерения автора, но считал их нереализованными вследствие его предубеждений: «Это было бы прекрасное вложение в историческую методологию», он мог бы показать, «как “воспоминания” или история изменчивы, возможно, даже испорчены, несмотря на такое количество документов, историографических, литературных и других трудов. Такой работой он показал бы, как поверженные и оспоренные заблуждения рождают новые заблуждения, которые часто возвращаются как бумеранг или служат в скрытом виде указаниями на явления… нежелательные, чтобы их в данный момент вынести». Ibid. S. 243.

[37] Раздражение Люшича вызвала, кроме прочего, высокая оценка Зундхауссеном двух авторов сборника «Сербия 1804–2004: три точки зрения, или приглашение к диалогу» (2004) Д. Стоянович и М. Йовановича. Хотя последний не принимал участие в печатной полемике вокруг скандальной книги, журнал «История XX века», вероятно, для соблюдения баланса напечатал в том же самом номере, где помещена рецензия Люшича, отрывок из его книги с резкой критикой текущей сербской историографии: Jovanoć M. Savremena srpska istoriografija: karakteristike I trendovi // Istorija 20. veka. 2010. Br. 1. S. 183–192. Jовановић М., Радић Р. Криза историjе. Српска историографиjа и друштвени изазови краjа 20. и почетка 21. века. Београд, 2009.

[38] «Это, несомненно, один из лучших разделов книги, содержательный, проницательный, точный в приводимых фактах и богатый в анализе общественных событий». Ljušić R. Istoriografija ‘odbira’… S. 220.

[39] Ibid. S. 223.

[40] Ibid. S. 224. «Другая» или «вторая Сербия» — условное наименование современных либералов, реформаторов, западников; с точки зрения их противников — национальных предателей. Рецензию завершает своего рода историографический раздел, в котором Люшич обвиняет Зундхауссена в игнорировании по- настоящему основательных сербских историков в пользу авторов из «другой Сербии». Ibid. S. 245–248.

[41] Ibid. S. 232.

[42] Ibid. S. 235–237. Помимо этого, вслед за рецензией Люшича, в том же номере журнала следует еще одна, специально посвященная разделам книги Зундхауссена, относящимся к периоду после 1941 г., со сходными претензиями к ее автору: Dimitrijević B.B. Krajnje problematičan konstrukt // Istorija 20. veka. 2010. Br. 1. S. 249–254. Димитриевич заметил, что в книге Зундхауссена сербский демократический лагерь последних десятилетий оказался почти полностью вытеснен «новыми правыми», клерикалами и неочетнической поп-культурой, что изобличает намерение сгустить краски и исказить текущее состояние дел. Но рецензент явно не понимал (и не принимал) крен книги в сторону анализа общественного сознания, исторической и культурной мифологии.

[43] Так называлась книга Р. Константиновича (1969) с критикой балканского варианта «закрытого» общества.

[44] О неприемлемости такой актуализации труда историка говорится в связи с поучениями Зундхауссена П. Хандке:  Ljušić R. Istoriografija ‘odbira’… S. 241–242.

[45] Терзич С. История Сербии с гневом и пристрастием // Славяноведение. 2010. № 5. С. 83. Сербская версия: Терзић С. Историја Србије са гневом и пристрасношћу // Летопис Матице српске. Нови Сад, 2010. Књ. 485. Бр. 1–2. С. 148­–168. Журнал пошел путем организации дискуссии с привлечением нескольких участников и предоставил слово и самому Зундхауссену. Здесь опубликована его статья о Косово: Зундхаусен Х. Ослобођење Косова: краj jедне бесконачне приче? // Летопис Матице српске. Нови Сад, 2010. Књ. 485. Бр. 1–2. С. 128–147.

[46] Терзич С. История Сербии с гневом и пристрастием. С. 84.

[47] Там же. С. 82.

[48] Там же. С. 82.

[49] Как указывалось выше, в главах о 1980–90-х гг. Зундхауссен впадал в противоположную крайность, представляя сербов единственными виновниками югославской трагедии.

[50] Там же. С. 93.

165

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь