Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Журнальные полемики как феномен интеллектуальной истории России XIX века. Круглый стол.

Музей-квартира Ф.М. Достоевского, 16 марта 2017

 

Галина Борисовна Пономарева: Книга «„Современник” против „Москвитянина”. Литературно-критическая полемика первой половины 1850-х годов» (СПб.: Несто-История, 2015) вышла под «шапкой» Института русской литературы (Пушкинский дом) Российской Академии наук. Издание подготовили Алексей Владимирович Вдовин, кандидат филологических наук, доцент факультета филологии НИУ ВШЭ, Андрей Сергеевич Федотов, кандидат филологических наук, МГУ. Третий автор из Петербурга. Это Кирилл Юрьевич Зубков, кандидат филологических наук, Пушкинский дом и СПбГУ. К сожалению, он не смог приехать. Выход этого издания вызвал достаточно активную реакцию филологов. Меня очень радует, что в наше «безкнижное» время выходят такие труды.

— Андрей Сергеевич Федотов: Cегодняшний разговор, видимо, будет посвящен не только нашей книге, но и вообще феномену журнальных полемик в имперский период. Но сначала я расскажу о рождении идеи нашего исследования и структуре получившегося в конечном итоге большого тома.

Эту книгу мы задумали примерно шесть-семь лет тому назад. Алексей и Кирилл в своих научных работах размышляли тогда о феномене критики молодой редакции «Москвитянина», не слишком хорошо изученном в советское время. Они оба исходили из верного представления о глубоком единстве «москвитянинской» критики первой половины 1850-х годов. Круг молодых литераторов, включавший недавно громко дебютировавшего в литературе драматурга А. Н. Островского, известного впоследствии литературного критика и поэта А. А. Григорьева, критиков Е. Н. Эдельсона, Т. И. Филиппова и фельетониста Б. Н. Алмазова, сформировался вокруг журнала «Москвитянин» в 1850–51 годах. По объему произведенных текстов и по их значимости для программы «молодой редакции» главным критиком этого издания можно назвать Григорьева. После распада «молодой редакции» в 1855 году его литературно-критическая карьера сложилась лучше других.

Члены «молодой редакции» чрезвычайно активно писали на протяжении почти пяти лет, сохраняя при этом удивительную, почти небывалую в истории русской литературной критики согласованность в своих базовых принципах. Этот феномен и нужно было описать. Изначально эта работа задумывалась коллегами как небольшое приложение к их научным штудиям. Но впоследствии, как видите, она переросла в толстый кирпич, объемом в 80 авторских листов, который мы сегодня представляем.

Я в это время как раз заканчивал работу над диссертацией по Островскому в Московском университете и одновременно начинал другую диссертацию в Тартуском университете. Когда Алексей и Кирилл готовили грантовую заявку, меня пригласили принять участие, так я стал соавтором. Безусловно, мы поначалу не рассчитывали на такой колоссальный объем, но быстро решили, что работа должна непременно охватить не только статьи, печатавшиеся в «Москвитянине», но и полемику в целом, т. е. и те статьи, на которые реагировали «москвитянинцы», и те, в которых оппоненты отвечали Григорьеву и его соратникам. Так получилась толстая антология, которая представляет значительную долю всей критики первой половины 1850-х годов. В литературе это был период ожесточенных эстетических полемик. Это важно, поскольку в массовом культурной памяти первая половина 1850 годов традиционно представляется как время затишья, когда ничего не происходит. Это поздние годы николаевского царствования, «мрачное семилетие». Обычно из этого периода мы помним истории о том, как разные журналисты буквально спасают свои журналы. Например, этим занимается Н. А. Некрасов в Петербурге. Вероятно успех «Москвитянина» периода «молодой редакции» до некоторой степени связан с тем, что его авторы охотно говорили как раз о том, о чем можно было говорить — об эстетике, о литературе вне ее политического измерения.

Когда пришло время обдумать композицию книги, мы довольно быстро сошлись во мнении, что наиболее разумным будет поместить статьи в хронологическом порядке — по датам цензурных разрешений соответствующих номеров журналов. Правда, этот порядок несколько условный, поскольку дата цензурного разрешения предшествует реальному выходу номера из типографии. Но в нашем случае такой подход оказался наиболее эффективным, поскольку он позволил расположить статьи в порядке ответов авторов друг другу.

Важно отметить, что статьи, которые вошли в этот том, относятся к разным литературно-критическим жанрам. Это и эстетические трактаты, как известная статья Е. Н. Эдельсона «Несколько слов о современном состоянии и значении у нас эстетической критики», и рецензии, и проблемные статьи. В том вошли григорьевские обзоры литературы за истекший год — последние образцы этого умирающего жанра. Объем ежегодной литературной продукции в 1850-60-е годы становится таким, что жанр обзорной статьи перестает быть адекватной формой отражения литературного процесса, потому что слишком поздно реагировал на очередные литературные события. Тем не менее Григорьев в первой половине 1850-х годов еще пишет такие статьи.

Разумеется, в том вошли рецензии на громкие литературные тексты этой эпохи. Например, рецензии Островского на повесть Евгении Тур «Ошибка» и повесть А. Ф. Писемского «Тюфяк». Мы включили в книгу также театральные рецензии, фельетоны, драматические и поэтические пародии. Поэтому наша работа представляет и жанровый срез всего того, что было возможно в литературной критике в эту эпоху. Некоторые статьи представлены в книге в сокращенном виде. В основном сокращения коснулись фельетонов, которые органично включали в себя сплетни, новости, информацию о текущих городских увеселениях, все то, что из нашего ракурса выглядело бы неуместным. В фельетонной критике мы отсекали то, что не имело непосредственного отношения к полемике «Москвитянина» с петербургской журналистикой.

Комментарий к этому тому получился большим. Пожалуй, для издания русской критики он беспрецедентно объемный. Мы описывали историю публикации, касались вопросов текстологии в тех случаях, когда сохранились рукописи или какие-нибудь другие архивные материалы, корректурные гранки. В преамбулах к комментариям мы конспективно излагали критические реплики на публикуемые статьи, которые не вошли в основной корпус антологии. Мы попытались описать историю идей и понятий, которыми оперировал «Москвитянин» и петербургская критика. Комментарий сопровождается справками о творческой судьбе авторов публикуемых статей. Комментировались реалии и всевозможные отсылки внутри текстов, в том числе мы старались обнаружить и описать отсылки, намеренно скрытые авторами.

Порой комментирование статей перерастало в отдельные научные тексты. Например, по ходу работы мне пришлось заняться романом И. И. Панаева «Львы в провинции», а Кирилл в это время готовил одну из статей Григорьева. Мы обнаружили, что в обширном сочинении Панаева есть персонаж очень похожий на Григорьева, который в какой-то момент становится просто ненужным. Что делает Панаев в таком случае? В очередном выпуске романа, который публиковался в «Современнике» по главам, автор делает этого героя пьяницей, от пьянства он и умирает. В каком-то пьяном бреду этот герой говорит практически цитатами из Григорьева. Так Панаев сводил сводит счеты с литературным противником. Это хороший пример того, как литературная полемика проникает на страницы художественной литературы. Итогом этих наблюдений стала небольшая статья, которую мы с Кириллом напечатали в сборнике «Текстология и историко-литературный процесс».

Том сопровождает вступительная статья, написанная Алексеем и Кириллов, в которой описывается история, состав и взаимоотношения внутри «молодой редакции» «Москвитянина», а также представлен исторический, литературный фон всего того, о чем идет речь в работе. В составлении этой статьи я участия не принимал.

Том такого объема был бы бессмысленным без именного указателя, который мы с моей женой составляли, пожалуй, полторы недели напролет. В этом указателе мы индексировали не только прямые упоминания, но и скрытые отсылки. Например, когда Алмазов опубликовал «Сон по случаю одной комедии» — первую рецензию на пьесу Островского «Свои люди — сочтемся!» — он не назвал драматурга ни разу. Сразу после публикации, пьеса подверглась цензурным репрессиям, ее постановка была запрещена. Более того, упоминание ее или ее автора в печати тоже было запрещено. Поэтому Алмазов систематически избегает имени Островского в этой статье, а комедию называет просто «новой комедией», хотя из текста совершенно понятно, что речь идет об Островском и его сенсационном сочинении. Разумеется, мы включили соответсвующие страницы в указатель. В этом томе довольно много таких примеров. Думается, что книга будет представлять интерес не только для ученых, занимающихся «Москвитянином», но и для специалистов по самым разным авторам. Надеюсь, указатель до некоторой степени упростит для них работу с томом.

В книге также есть некоторые разделы, имеющие самостоятельную ценность. Особенно отмечу библиографию критических статей Алмазова, Филипова и Эдельсона, составленную в основном Алексеем. Это наименее изученные авторы «молодой редакции» «Москвитянина», Островский, разумеется, описан лучше всех, а библиография Григорьева составлена ранее Р. Виттакером. В работе есть вклейка с иллюстрациями, некоторые из которых публикуются впервые. Я хотел бы выразить особую благодарность нашим коллегам, которые помогали нам разными советами и указаниями. Отдельная благодарность Алексею Юрьевичу Балакину, который выступил научным редактором нашей работы.

— Вера Михайловна Еремина, филолог, историк церкви, писатель: Когда мы говорим о «Современнике», не следует забывать, что журнал существует с 1846 г., т.е. в этом году Некрасов и Панаев приобрели права на это издание. Существуют две личности, которые либо не дожили до начала 1850-х гг., как В. Г. Белинский, либо уехали заграницу, как А. И. Герцен, но, во всяком случае, они оба невидимо присутствовали в деятельности «Современника». Напомню, что Герцена всегда имели в виду, особенного с другого берега, и Белинского тоже, поскольку некоторые считали себя его наследниками. Более того, не следует забывать, что в «Современнике» как раз в первой половине 1850-х гг. печатался Лев Толстой. Вспомним, «Детство» и «Отрочество». С «Современником» сотрудничал А. К. Толстой, И. В. Тургенев с «Записками охотника» и даже А. А. Фет. Это как раз то самое время, которое Вы рассматриваете в своей работе. Возможно, следовало бы рассмотреть вопрос, почему «Москвитянин» так сказать «вынес за скобки» вышеуказанных авторов? Вы говорите, что после того, как Островский опубликовал пьесу «Свои люди сочтемся», на него стали смотреть косо, но было бы полезно проанализировать, что последовало за этим? Далее, Вы говорите, что Филиппов скончался крупным чиновником, более того, государственным контролером. Но Островский тоже не только был знаменитым и прославленным, он был еще и обласканным. В 1884 г. он получил персональную премию из Фонда Александра III. Это 3 тыс. серебром. И это точно такая же пенсия, которую получил П. И. Чайковский. Вместе с тем в истории имела место личная аудиенция Островского у Александра III.

Должна Вам признаться, что я еще не читала Вашу книгу, но могу сказать, что зная творчество Ф. Достоевского и Ап. Григорьева, я знакома с «молодой редакцией» «Москвитянина». Все же там были сознательно поставленные шоры. И это любопытно. Я не знаю, если в Вашей книге отображен этот момент, но в комментариях стоило бы его отразить. А. Григорьев впоследствии исчез с наших литературных подмостков главным образом потому, что жар души скорее ушел в частную жизнь, которая малоудачно сложилась. Вот почему в 1856 г. «Москвитянин» прекратил свое издание, практически перед самым подъемом, а «Современник» продолжался еще 10 лет вплоть до 1866 г. И это тоже проблема, которую стоило бы рассмотреть. Конечно, только в том случае, если она у Вас не рассмотрена.

Алексей Владимирович Вдовин: Больше спасибо за ценные замечания. Безусловно, никто из нас, составителей, не мог бы исчерпывающе охарактеризовать вошедший в книгу материал, поскольку это настолько разнообразное поле, что сейчас говорить о нем можно лишь вкратце. Я попытаюсь осветить концепцию, которой мы придерживались, и перебросить мостик к репликам моих коллег.

Смысл данного издания в том, чтобы вернуть в оборот полемику, которая не отложилась в каноне русской литературной критики, несмотря на то, что и в конце XIX в., и в советское время, начиная с конца 1950-х гг. вплоть до 1991 г. целый ряд добросовестных и выдающихся исследователей затрагивали эту тему. Можно вспомнить С. А. Венгерова, Б. Ф. Егорова, А. Л. Осповата, В. К. Кантора и др. Напомню, что Осповат и Кантор подготовили книгу «Русская эстетика и критика 40-50-х годов XIX века», в которую вошли переизданные фрагменты статей Алмазова, Эдельсона, Ап. Григорьева. Эта книга публиковалась в серии «История эстетики в памятниках и документах». Фактически мы продолжаем эту традицию. Но при этом мы не копируем идеи предшественников, а развиваем новый подход к изучению полемики «Москвитянина» и «Современника» и литературных полемик вообще. Мы показали, что вопреки существовавшему в литературоведении мнению, эстетика «молодой редакции» была самостоятельным феноменом. И она не сводима ни к эстетике, ни к литературно-критической позиции ведущих критиков предшествующего периода «Москвитянина» (имею в виду в первую очередь С. П. Шевырева). С другой стороны феномен эстетики «молодой редакции» ни сводится, как мы выяснили, к последующему творчеству Ап. Григорьева. Имеется в виду период, когда он перешел в «Русское слово», а потом в журналы Михаила Михайловича и Фёдора Михайловича Достоевских. До этого существовало мнение, что творчество Ап. Григорьева в каком-то смысле монолитно, по крайней мере, творчество 1850-х гг. Однако внимательное и вдумчивое чтение статей критика и других сотрудников, убедили нас в том, что «молодую редакцию» вполне можно рассматривать как отдельный, самостоятельный феномен. И он сильно повлиял не только на формирование литературного ландшафта журналистики и критики 1850-х гг., но и на историю эстетики и идеологию середины 1850-х годов.

Андрей Сергеевич упомянул, что идеология «молодой редакции» — это чистая эстетика. Тут уместно уточнить, что так было лишь до 1854 года, потому что за этой эстетикой уже к середине 1850-х гг. (два последних года полемики 1854 г. и 1855 г. во время Крымской войны) совершенно внятно и очевидно проступает националистическая идеология. Хочу отметить, что «националистическая идеология» понимается здесь нами в нейтральном значении, как термин, предложенный историками. Условно говоря, это патриотическое движение и русофильские эмоции.

Столкнувшись с этим феноменом, мы поняли, что, пока мы не рассмотрим эту полемику как противостояние «Москвитянина» петербургской журналистике («Современнику», «Отечественным запискам» и «Библиотеки для чтения»), мы не сможем понять природу этого феномена. Более того, все эти три журнала с некоторыми оговорками можно рассматривать вместе, поскольку все они в действительности противостояли «Москвитянину». Поэтому мы стали рассматривать эту полемику с точки зрения ее развития, понятийного языка, того, что они вкладывали в смысл этих понятий, а также контекста (идеологический, политический, журнальный и чисто технологический), включая даже такие мелочи, как частоту выхода журнала. Мы помним, что иногда Погодин запаздывал с изданием.

Почему мы можем говорить о своеобразии «младомосквитянинцев»? Здесь следует отталкиваться от эстетической позиции Алмазова, Эдельсона, Ап. Григорьева, Филиппова, которые опирались на идеалистическую эстетику раннего Белинского до «Отечественных записок», т.е. Белинского шеллингианца, периода «Московского наблюдателя» и «Телескопа». И молодая редакция «Москвитянина» постоянно это подчеркивала. В то время как «Современник» и «Отечественные записки» тоже считали себя наследниками Белинского, но позднего, т.е. Белинского после 1842–1843 гг., Белинского – социолога литературы. Он и в поздний период не отрекался от своих представлениях о художественности, но для участников полемики было важным представить Белинского как своего, поэтому они выхватывали из Белинского какую-то отдельную его частичку и присваивали ее себе, а потом выдавали это за целое. Из апелляции к разным периодам Белинского вытекало абсолютно разное, диаметрально противоположное толкование некоторых понятий. Например, понятие «объективный талант». «Москвитянинцы» и петербургская журналистика совершенно по-разному понимали смысл этого понятия. Выяснилось, что мы не можем говорить о понятии вне контекста, вне его пользователя. Поэтому, работая над изданием, мы вынуждены были строго придерживаться методологических принципов, конструируя ту сетку понятий, которой пользовались авторы середины XIX века. Методологический результат работы состоит в том, что мы, осознавая экспериментальный характер этого издания, попробовали предложить читателю, а также современному исследователю новый способ публиковать и исследовать критику. В российском литературоведении, как нам кажется, это направление, и такой подход до сих пор не достаточно развиты. Не исключаю, что у этого подхода есть свои издержки. Например, комментарий к некоторым критическим статьям и фельетонам, превышает размер самих фельетонов. Можно вспомнить историю с полным собранием сочинений А. С. Пушкина 1930-х гг. когда по указанию Сталина было решено, что комментарии к Пушкину, которые писали Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, не могут превышать объем сочинений поэта. Но мы придерживались принципа, что наш комментарий должен отражать не только и даже не столько реалии и полемические отсылки, сколько раскрывать смысл и фон эстетических понятий, которыми оперировали их адепты. Например, Анненков использует понятие «обман», говоря об искусстве, и мы выяснили, что это понятие восходит к гегелевской эстетике. Для него это очень важное понятие, поэтому без точного осознания его гегельянского смысла и значения, невозможно понять, почему литературный критик именно так, а не иначе трактует тексты.

В книге мы пытались показать, что полемика важна не только для понимания эстетики и критики журналистики рассматриваемого периода, но и для литературы. Наш коллега, известный литературовед А. С. Немзер, который прочел нашу книгу от корки до корки, заметил, что в именном указателе ни разу не упоминается Лев Толстой. Если говорить о шорах, это очень любопытный момент, поскольку «младомосквитянинцы» не были идеальными критиками. Если некоторым читателям показалось, что мы допустили на страницы нашего издания апологию «молодой редакции» «Москвитянина», то могу сказать, что отчасти это инерция того, что когда ты хочешь кого-то вернуть в обиход, то иногда ты тоже немного слеп и не видишь каких-то подводных камней. Но мы затрагивали эту проблему. Льва Толстого они не заметили. И нужно сказать, что Ап. Григорьев сначала тоже не заметил Толстого. Он написал явную отписку о «Детстве» Толстого, перепутав название. Однако литературный критик С. С. Дудышкин, менее известный, конечно, нежели Ап. Григорьев, все-таки заметил молодого Толстого. Но дело в том, что никто не заметил Дудышкина, который заметил Толстого. Но это уже другая правда. Одним словом, у «молодой редакции» «Москвитянина» были свои ограничения, и в нашей книге мы о них говорим.

Естественно на страницах книги мы не смогли поместить весь спектр статей, которые были посвящены современной словесности. Например, Фету, Тургеневу. Мы включили только те статьи, которые либо в советское время не переиздавались, либо переиздавались, но только один раз. В книге это оговорено. То есть те работы, которые по определенным причинам выпали из обихода. Например, мы не стали переиздавать статьи Тургенева, поскольку они замечательно откомментированы в собрании его сочинений. Мы старались поместить в центр книги эстетическую и журнальную полемику, а также осветить те литературные открытия молодых авторов (например, Писемский, Островский), которые числились на счету «молодой редакции». Молодая редакция не ошиблась, когда сделала ставку на двух этих писателей. Взлет Островского был отмечен большим успехом, чем взлет Писемского. Но тем не менее для 1850-х гг. оба этих имени оказались ключевыми. Нужно сказать, что литературная эволюция этого периода не мыслима без обоих авторов. И они были представителями «молодой редакции» «Москвитянина».

— А. С. Федотов: Я бы хотел добавить вот что: «москвитянинская» критика действительно демонстрировала некоторые сбои, о которых говорил Алексей. Думаю, однако, что помимо отмеченных Алексеем причин, они были связаны с любопытной особенностью критической практики «младомосквитянинцев»: они совершенно не стеснялись, пренебрегая неписаными правилами критических полемик того времени, продвигать своих авторов. Здесь можно говорить о Писемском, Островском, а впоследствии и А. А. Потехине, которые и печатались в «Москвитянине», и получали здесь наиболее благожелательную критику. «Москвитянин» не только не стеснялся этого делать, но и напротив, он показательно нажимал на этот факт, указывая на то, что в выдвижении своих писателей в центр литературного процесса нет ничего страшного, если это действительно хорошие писатели. Возможно, этот момент также привел к тому, что некоторые писатели из противоположного «лагеря» были пропущены.

— Светлана Михайловна Волошина, кандидат филологических наук: Если рассуждать о полемике, скажите, учитывали ли вы в своей работе, а также комментариях сезонность ведения полемики? Можете ли сказать, когда она обострялась, а когда сходила на «нет»? Если мы говорим о журналах XIX в., в частности, о «Современнике» и «Отечественных записках», то полемика на страницах этих изданий, как правило, обострялась в период подписной компании. Из самого последнего, что я читала, например, «Современник» традиционно начинал свои «походы» против журнала А. А. Краевского именно к осени. Шли в ход традиционные обвинения Краевского в том, что он человек нехороший, литературный промышленник, под маской Нового Поэта писали на него фельетоны. Собственно, во многом негативный имидж Краевского был сформирован именно сотрудниками «Современника» - и таким в истории и остался, так что в определенном смысле они эту часть литературной полемики выиграли. Скажите, рассматривали ли вы сезонные колебания критики? Можете сказать, что влияло на обострение полемики и на ее затухание?

А. С. Федотов: Феномен обострения литературной полемики в подписной сезон нам известен, но, боюсь, отражения в нашем томе он не получил. Мы старались отбирать наиболее принципиальные статьи для обрисовки идейных и эстетических позиций сторон. Для того, чтобы показать еще и динамику конкурентной борьбы в журналистике потребовалась бы более широкая выборка, в которую попали бы и статьи, не слишком показательные для наших задач.

В. М. Еремина: Хорошо известно, что далеко не все критики обладают способностью художественного творчества. Но Дружинин, как не говорите, остался в истории литературы, как автор книги «Полинька Сакс». Достоевский в «Подростке» устами Версилова говорит, что «Антон Горемыка» и «Полинька Сакс» — это две литературные вещи, имевшие необъятное цивилизующее влияние на интеллигенцию середины XIX в. Об Островском не следует даже говорить, поскольку это был великий писатель. Если «Москвитянин» организует пиар своих авторов, то почему у Вас не упомянуто, писал ли «Современник» что-нибудь о произведении Дружинина и других своих заправских авторов. Это любопытно.

А. С Федотов: В общем, это считалось неприличным. Кроме «Москвитянина» другие журналы считали публикацию положительных рецензий на тексты авторов, публикующихся в этих журналах, табуированной. Островский и Дружинин действительно были и критиками и литераторами, но я бы отметил вот что: Дружинин все-таки критик по-преимуществу, а повесть «Польника Сакс» имела яркий, но все же локальный литературный успех. Островский же довольно быстро завязывает с рецензированием. Он написал всего две критические статьи.

— Г. Б. Пономарева: Мой вопрос адресован больше Алексею Владимировичу. В Вашей работе я встречаю следующее название текста «Спор Петербурга с Москвою. Литературная полемика первой половины 1850 г.» Заметим, что здесь отсутствуют названия журналов, но присутствуют географические названия городов. Я думаю, что когда Вы обозначили этот феномен именно таким образом, Вы как бы условно закрепили за ним полярный характер — «Москва и Петербург». Полагаю, что Вы вкладывали в образы этих городов нечто очень большое. Я говорю предположительно, поскольку, признаюсь, что пока не читала Вашу работу. Возможно, ответ на мой вопрос есть в ней. Однако, по моему предположению, Вы, наверное, имели в виду два мира проявления и самовыражения: ментальный и духовный. На мой взгляд, Петербург и Москва — это действительно разные миры. Вспомним, еще такое издание, как «Московский городской листок», которое в 1847 г. на 700-летие Москвы выступает со статьями о Петербурге и Москве, обозначая их как разные миры. Ап. Григорьев, Белинский и Герцен совершенно по-разному трактуют эту коллизию, что само по себе очень удивительно. Есть почти стандартная формулировка о том, что «Петербург — голова и разум России, ее рациональное начало, а Москва — это сердце». Преимущественно Белинский развивал эту концепцию. Скажите, Вы в своей книге обозначаете как-то эту параллель? И если «да», то, как Вы это показали?

А. В. Вдовин: Я постараюсь коротко ответить, а Татьяна Александровна, специалист по этой проблеме, продолжит. Вы очень справедливо и проницательно увидели в заглавии вступительной статьи этот смысл. Разумеется, он присутствует. Естественно мы опирались на изученные представления о противостоянии двух типов организации культуры. Так, одна доминирует в Москве, а другая — в Петербурге. Многие исследователи рассматривают это сочетание как два сверхтекста русской литературы и культуры. Это разные цивилизационные тяготения. И это лежит в основе наших размышлений. Мы смогли нащупать этот смысл благодаря Ю. К. Зубкову. Это полностью его заслуга. Он первым из нас обратил внимание на слабо изученный феномен, когда питерские журналисты, будь то в журнале «Библиотека для чтения», «Отечественные записки» или «Современник», иначе выстраивают свой диалог с читателем по сравнению с москвичами. Это действительно два разных типа мышления и журналистики. Они по-разному понимают, что такое «публика», при этом оперируют разными представлениями о том, как «публика» себя понимает, и том, что они сами вкладывают в это понятие. Для нас это было очень интересное открытие. Может быть, оно недостаточно полноценно отображено на страницах нашего издания, но во вступительной части и комментариях мы об этом говорим.

Татьяна Александровна Трофимова, кандидат филологических наук, совместный бакалавриат Высшей школы экономики и Российской экономической школы: В этой книге мне показалось очень важным то, что восстановлен тот период, который в истории литературы традиционно воспринимается как «пустой». Обычно мы говорим о том, что это «мрачное семилетие». Журнал «Современник» в этот период не отличается большой активностью: он лишается сразу нескольких крупных авторов, в том числе Достоевского, новые авторы периодически пытаются говорить на запрещенные темы и тут же подвергаются гонениям, как, например, Салтыков-Щедрин. Потом появляется Лев Толстой, где-то в Москве работает Островский. Но когда мы говорим обо всех этих явлениях в истории русской литературы, то они выглядят довольно странно и мало с чем соизмеримо, поскольку контекста почти нет, и он очень трудно восстанавливается. Эта книга как раз помогает восполнить этот пробел и восстановить столь необходимый контекст.

Теперь немного о параллели и поляризации Москвы и Петербурга. Противостояние этих двух центров началось, конечно, задолго до описываемого в книге периода. Еще в «Физиологии Петербурга» Белинский отчетливо развел эти два города, постаравшись закрепить за ними разные образы – активный и деловой Петербург, сонная и патриархальная Москва. Его цель была достаточно прозрачна – назначить Петербург и конкретно «Современник» центром литературной жизни, стянуть к себе все самое интересное и определять литературную повестку. Тогда, в период с 1845 по 1847 год, когда вышел первый номер обновленного «Современника», Москва, как кажется, адекватного ответа не дала. Погодин как издавал, так и продолжал издавать «Москвитянин» и, судя по свидетельствам, не думал о том, что надо как-то менять политику и позиционирование журнала.

Помимо проблемы с политикой журнала, была еще одна проблема — периодичность выхода номеров. После того, как Некрасов заявил о своих правах и планах на «Современник», номера журнала начали выходить регулярно и в срок, и это было частью динамичной политики издателя. Тогда же И.Т. Кокорев писал М.П. Погодину, что выход книжек «Москвитянина» задерживает, еще не выпустили номер за 1846 год, и, видимо, такое теперь время, что нужно отдельно думать о том, как издавать журнал, чтобы удержать читателя. Но Погодин на тревожные сообщения не реагирует. Поэтому на тот момент создается впечатление, что «Москвитянин» полностью проигрывает эту борьбу. Да, он публикует критические статьи, направленные сначала против «Физиологии Петербурга», а потом и против набирающей обороты «натуральной школы» под предводительством Белинского и Некрасова, но у этого возмущения нет стройной концепции, нет понимания, что именно можно этому противопоставить. «Москвитянин» на тот момент выглядит больше как сопротивляющийся ретроград. И даже едва не пропускает Островского, драматурга исключительно московского, тесно связанного с этим городом описываемой средой. Это то, как выглядит предшествующая описываемому в книге периоду полемика «Современника» и «Москвитянина» и в каком-то смысле Петербурга и Москвы.

В название книги вынесена оппозиция «“Современник” против “Москвитянина”», но я бы сказала, что точнее было бы говорить об оппозиции «“Москвитянин” против “Современника”». Потому что тот контекст и критическая история «мрачного семилетия», которая описана в книге, как раз является своего рода ответом на раннее выступление «Современника», и это как раз та позитивная программа и тот стиль ведения полемики, которых так не хватило «Москвитянину» несколькими годами ранее. В этом смысле книга обретает еще больший вес – восстановление не только контекста, но и позиции, которая «вымылась» из сложившейся истории русской литературы.

Почему еще важно восстанавливать критическую полемику этого периода, который не очень известен и относительно пуст для нас? Он располагается между двумя довольно напряженными точками – революции в Европе 1848–1849 годов и окончание Крымской войны в 1856 году. Это события политические, но во многом определившие – особенно первое – то, что период стал именно «мрачным семилетием». В литературном отношении еще в 1855 году начался активный спор о том, как и куда движется литература. Чернышевский выдвинул на защиту диссертацию на тему «Эстетические отношения искусства к действительности». Спор развернулся вокруг терминов, понятий, представлений о том, кто и какую линию наследует. Вспоминают Белинского, Гоголя, быстро расколовшееся литературное сообщество пытается найти в них что-то, продолжением чего являются именно их идеи. Но без понимания того, что происходило в первой половине 1850-х годов, довольно трудно качественно восстановить и историю середины 1850-х, поскольку кажется, что все апеллируют к 1848 году, а последующие семь лет просто куда-то пропали. В то время как они были и были вполне содержательны.

В некотором смысле это издержки писания истории литературы, поскольку у каждой истории литературы есть свой автор. Я думаю, что наше знание о том периоде довольно сильно до сих пор искажено советским литературоведением и тем, как писались учебники. Была проведена магистральная линия, и некоторые не вписывающиеся в нее моменты и явления просто выпали из истории. «Москвитянин» — одно из таких выпадений, поскольку сначала историю литературы писал Белинский, а потом советское литературоведение ее смело прокладывало именно по траектории развития «Современника». К сожалению, это не единственный выпадающий момент, и, видимо, мы еще долго будем наблюдать, как постепенно восстанавливаются лакуны, поскольку без этого невозможно увидеть полной картины развития литературы. Ведь в литературе никогда нет одной тенденции развития, их всегда несколько, и все развивается в полемики. Сегодня мы говорим о периоде конца 1840-х – начала 1850-х годов, и это вполне яркий пример того, что развитие происходит только в диалоге. Даже термин «натуральная школа», как мы знаем, возник вовсе не у Белинского, а был подхвачен им со слов его оппонентов – Ф.В. Булгарина и «Северной пчелы». Восстановление полемики первой половины 1850-х годов – огромная работа, которая проделана в этой книге, – на самом деле, один из первых шагов восстановления адекватной картины именно развития русской литературы того периода.

— Михаил Брониславович Велижев, кандидат филологических наук, ВШЭ: Во след словам Алексея Владимировича, я бы хотел немного порассуждать о теоретических проблемах связанных с литературной критикой, ответить на вопрос о том, почему она так важна. По какой причине издание, о котором мы говорим, является не просто важной книгой для кабинетного ученого, а представляет интерес для не-профессионалов.

Я бы хотел начать со статуса полемики. Любое публичное слово всегда диалогично – не только и не столько в бахтинском смысле, сколько в том плане, что публичное говорение всегда связано с другими текстами, написанными на ту же самую тему в ту же самую эпоху: с точки зрения тех понятий, которые используются в тексте, той логики, к которой апеллирует текст, того читателя, который конструируется внутри текста. Любой текст – литературно-критический, политический или научный никогда не существует в вакууме, когда идеи, оторвавшись от их породившего контекста, неким образом свободно перемещаются во времени и пространстве вне действий людей, которые их породили. С понятиями происходит примерно то же самое. Публичный язык едва ли существует на абстрактном уровне, он функционирует на уровне узуса. Люди используют понятия, слова, термины с определенными целями. Полемика как раз и есть частный случай публичного слова. Можно спорить, дискутировать, высмеивать, подтверждать и легитимировать то, что сказали предшественнники, а можно и вовсе не замечать – и это тоже довольно понятная публичная позиция.

В данной работе мы видим актуализацию критического дискурса середины XIX в. – в двух смыслах. Первый смысл — научный, он сводится к реконструкции исторического контекста, без которого высказывания того или иного критика совершенно не понятны. Как известно, первое правило комментатора мы признаемся себе в том, что в тексте нечто остается для нас темным. И люди, которые писали в XIX в., употребляя те же самые слова, что и мы сегодня, могли иметь в виду совершенно другие вещи. Комментарий, ставшей частью этой книги, как раз отвечает этой цели, а именно — реконтекстуализации понятий, которые кажутся нам знакомыми. Второй смысл — общественный, он сводится к размышлению о том, как следует вести полемику. Дело в том, что в нашей культуре, к сожалению, нет четкого представления о том, как можно спорить с оппонентом, например, так, как это устроено в Англии. В этом отношении чрезвычайно важно показать, как в прошлом люди полемизировали друг с другом на русском языке, как происходил обмен аргументами. Как мне кажется, книга «Современник против Москвитянина» адресована не массовому читателю, а прежде всего специалистам, что, разумеется, никак не умаляет ее достоинства. Однако я бы подумал еще над одним изданием, которое вобрало бы в себя фрагменты, связанные с разными полемическими сюжетами, – о популярном «pocket book» приложении. Двойная дистрибуция кажется мне наиболее правильной, поскольку она наиболее точно отражает те два смысла актуализации полемики, о которых я говорил прежде.

Следующий мой тезис о методологии изучения литературной полемики. О специфике литературно-критического жанра в XIX в. я услышал впервые от Дмитрия Петровича Бака, будучи студентом РГГУ и слушая его замечательный курс по истории русской критики. Бак говорил о том, что у критического текста есть одно структурообразующее свойство — аффилированность с другими сферами науки или искусства, с другими дискурсами. Это означает, что «критика» заимствует из соседних областей терминологический аппарат, понятия, логику и аргументы. Мой опыт чтения критики показывает, что этот подход весьма продуктивен. Критика может строиться как светский разговор, подчиняться правилам светского общения. Критика может заимствовать аналитический аппарат из философии (в книге это убедительно показано). Она также может апеллировать к языку теории литературы или, шире, академической науки. Наконец, критика очень часто имеет политические коннотации. Всякий раз не только меняется содержание литературно-критического высказывания, но возникает новая интерпретация функций критика, публики и т.д. В этом смысле кажется продуктивным изучать критические полемики с точки зрения столкновения между разными представлениями о мире, разными дисциплинарными взглядами на литературу и культуру – необходимо думать именно об истории литературно-критических языков. Если мы будем понимать языки в широком смысле слова, не только как репертуар понятий, а как набор представлений о том, как должен быть устроен язык, и о тех интеллектуальных ролях, которые заключены в публичном слове. Любая рецензия говорит нам не только о том, что думает данный автор о конкретной книге, но и о том, как автор видит себя в пространстве полемики и литературы.

Финальный мой тезис о каноне журнальных полемик. Я бы тут провел различие между XIX и XX вв. Несколько лет назад вышла книга «История русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи» под редакцией Евгения Добренко и Галина Тиханова в издательстве «Новое литературное обозрение», породившая интересные дискуссии. Однако для XIX в. подобное исследование еще не создано. У нас нет цельной «большой» концепции, которая бы обозревала историю русской литературной критики с момента ее возникновения (т.е. с конца XVIII в.) до начала XX в. Если говорить о XIX в., то появление настоящей книги показывает, что канон находится в процессе становления. История русской литературной критики, которую писали достойнейшие исследователи в XX в., страдала одним важным недостатком — критика зачастую воспринималась как теория литературы, таким образом, любое высказывание о литературе автоматически попадало в жанровый регистр литературной критики. Данная книга — это успешная попытка пересмотра этого представления. Я думаю, что, с точки зрения литературной критики, вторая половина XIX в., возможно, изучена едва ли не лучше, чем конец XVIII в. — первая половина XIX в. Что касается истории полемик, то здесь следует упомянуть книгу Олега Анатольевича Проскурина «Литературные скандалы пушкинской эпохи». Автор как раз и делает шаг, о котором мы говорили. Он описывает историю русской литературы первой трети XIX в. через литературные скандалы, громкие полемики, обмен критическими выпадами, эпиграммами. Начальная точка «скандалов» пушкинской эпохи, по Проскурину, — это 1803 г., «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка» А.С. Шишкова. Если мы говорим о лакунах, о той истории русской критики, что еще не написана, то это, например, момент возникновения критического дискурса – последнее десятилетие XVIII в. Именно в этот момент критика осознается как специфический литературный жанр, появляется фигура литературного критика – в частности, в «Московском журнале» Карамзина. Кроме того, у нас до сих пор нет, например, концептуального описания полемик вокруг «Выбранных мест из переписки с друзьями» Гоголя и многих других сюжетов.

Я думаю, что задача обсуждаемой книги состоит в том, чтобы не упростить историю литературы первой половины 1850-х гг., а наоборот — усложнить ее самым продуктивным образом. Одна из линий усложнения — отказ от телеологической логики, которая ведет нас к литературной критике дилетантов к критике профессионалов. Так, в России писали критики дворянского происхождения, которые критиками себя не считали. Со временем появляются профессиональные критики, которые живут за счет журнального труда. Ситуация на деле была сложной, поскольку даже те критики, которые зарабатывали за счет журнальных публикаций, не всегда исповедовали эту точку зрения на природу критического высказывания. Для меня наиболее красноречив пример из более ранней эпохи — это Карамзин. Он начинает с апелляции к немецким образцам, где важна фигура критика, который является человеком, который, собственно, развивает литературу, «наставляя» таким образом писателей и определяя, куда им следует двигаться. Именно с этого он начинает в «Московском журнале», считая, что критик — это обособленная фигура, обладающая огромным значением для литературного поля. Заканчивает же Карамзин в «Вестнике Европы» прямо противоположным образом – «салонной критикой», где вообще критиковать в настоящем смысле слова не следует, т.е. нельзя делать замечания к текстам. Эта единственная форма критики, которая возможна, о словесности необходимо рассуждать согласно принципам беседы в аристократическом салоне, где не принято открыто показывать недостатки других людей, это можно сделать лишь при помощи игры, намека, остроумного высказывания и пр. По сути, Карамзин двигается от профессиональной критики к дилетантской, любительской. За «цветущую сложность» я и хочу поблагодарить авторов тома: благодаря выходу их работы, все стало гораздо интереснее, сложнее и полезнее для нас – профессиональных и не-профессиональных читателей.

Г. Б. Пономарева: Думаю, что эта замечательная фраза, которая прозвучала в конце, как раз и определила значение этого издания, как знак «цветущей сложности» от К. Н. Леонтьева. Это замечательно, поскольку, нам всегда кажется, что мы со временем становимся только проще. Это редкое достоинство. Жаль, если эта книга станет достоянием только узкого круга специалистов.

— Максим Владимирович Батшев, научный сотрудник Российский научно-исследовательский институт культурного и природного наследия имени Д. С. Лихачёва. Я бы хотел остановиться на одном эпизоде, который предшествовал полемике между этими двумя изданиями «Современником» и «Москвитянином», который можно бы назвать «Казус „Москвитянина”» 1847 г.

Как уже было упомянуто выше «Современник» выстрелил очень мощно, когда он перешел в другие руки. Одним из проявлений такого мощного выступления явились три статьи, которые были опубликованы в первом номере за 1847 г. Это статьи Кавелина (Взгляд на Юридический быт Древней России), Никитенко (О современном направлении Русской литературы) и Белинского (Взгляд на Русскую литературу 1846 года). Ответом на эти статьи послужила знаменитая статья Ю. Ф. Самарин «О мнениях „Современника” исторических и литературных», опубликованная в «Москвитянине». Таким образом, была запущена одна из знаменитых полемик 40-х гг. В «Современнике» был опубликован ответ за подписью Белинского и Калинина, но самое интересное состоит в том, что «Москвитянин» спустя некоторое время предоставил свои страницы автору, который выступал с критикой его же собственных статей. Это уникальный случай в истории полемики. Я имею в виду статью Н. А. Мельгунова, направленную против Самарина. Нужно сказать, что Мельгунов был москвичом, воспитывался в московских традициях. В 40-е гг. он переезжает в Петербург. Большее время он находится там. Там он активно сотрудничает с «Современником» и «Отечественными записками».

Публикация статей Мельгунова в «Москвитянине» вызывает изумление со стороны соредактора Погодина С. П. Шевырева. Известно, что Шевырев пишет М. П. Погодину письмо, содержание которого сводилось к следующему: «Что ты делаешь? Пока мы показываем себя добрыми и милыми, ты, посмотри, как работают западные, как они координировано нападают на Самарина, а ты играешь по их правилам». Ответ на письмо Погодину на данный момент не известен. В свою очередь, потом он вновь получает упреки со стороны другого «лагеря», а также со стороны Белинского, который с большим возмущением говорит о том, как Мельгунов мог публиковаться в «Москвитянине». На мой взгляд, что это было концом старого «Москвитянина».

А. В. Вдовин: В общем, в «Москвитянине» плохо было с внутренней дисциплиной

А. С. Федотов: Ситуация, когда журнал предоставляет свои страницы для обсуждения определенного вопроса представителям разных «лагерей», не уникальна. Так, например, полемика о балладном жанре разворачивается на страницах «Сына отечества» уже в середине 1810-х годов. Свои реплики на баллады П. А. Катенина здесь публикуют и Н. И. Гнедич и А. С. Грибоедов — представители совершенно разных, воюющих литературных партий.

О плохой организации в «Москвитянине» добавлю, что там был предсказуемый такой бардак, вызванный взаимоотношениями между «молодой» и «старой» редакциями. Зачастую реплики «старой» и «молодой» редакций по одному и тому же вопросу вступали в конфликт. Причем это было не преднамеренное столкновение взглядов. В «Современнике» конфликты такого рода были срежиссированы.

Леонид Блехер, социолог: У меня вопрос к авторам книги. В названии сегодняшнего мероприятия слово «полемика» употребляется во множественном числе — «литературные полемики». На мой взгляд, это правильно. Сколько в имперский период существует русская светская литература, столько существуют различные литературные полемики по этому поводу. Как Вы считаете, в чем особенность этого периода? Было ли что-то в этом периоде, в полемике «Современника» и «Москвитянина» такое, что не проявлялось, не было главным ни до Карамзина, ни после завершения имперского периода?

А. В. Вдовин: Я думаю, что в этой полемике не было ничего такого уникального, своеобразного, чего бы ни было «до», ни после этого периода. Если говорить о структуре самой полемики, о том, как и о чем полемизировали, а не о содержании, то там не было ничего особо выделяющегося. Но у полемики указанного периода гораздо больше общего с предшествующим периодом, чем с периодом, который следовал после. Поскольку после 1855 г. стали происходить существенные сдвиги.

В этой книге зафиксирована еще одна специфика момента, о которой мне хочется сказать. Это очень интенсивный всплеск эстетических разборов накануне резкой политизации русской литературной критики. Потому что на рубеже 1850–1860-х гг., когда «Современник» переходит в руки Чернышевского и Добролюбова, литературная полемика вне политических партий почти сходит на «нет». Определить конкретный текст становится возможным только из некоторых общественных позиций. Это последний всплеск сугубо литературного разговора, почти деполитизированного. Но всплески были и до этого. Они были и в XX в. Вспомним, критику Серебряного века, 1900-е гг.. Я не специалист по критике конца XIX начала XX вв., но думаю, что все же не следует преувеличивать степень «панэстетизма», т.е. так, как понимала этот термин З. Г. Минц. Сейчас есть очень хорошие исследования, которые показывают, насколько тот период был проникнут идеологией в широком смысле этого слова. Время было такое, что невозможно было находиться в пространстве чистой эстетики. В 30-е гг. был очень короткий период, когда русская критика почти целиком пыталась удержаться в пространстве чистой эстетики. Но он закончился и с тех пор больше не возобновлялся. Это было общеевропейское явление.

— С. М. Волошина: Позвольте сделать одну ремарку по поводу политизации критики, которая была характерна для 1850-х гг. Мне кажется, что это произошло еще раньше, с самого «начала», поскольку при отсутствии общественно-политических платформ в николаевской России и долгое время «после», невозможно было открыто говорить о своих политических и социальных предпочтениях. А критики брали на себя эту роль. Фигура критика была центральной в журнале. Для того чтобы журнал был успешным, нужно было обзавестись хорошим злым, зубастым критиком. Ф. В. Булгарин, увидев то ли Некрасова, то ли Панаева, идущим рядом с Белинским, сказал: «Вот это бульдог-то, которого выписали из Москвы, чтобы травить нас?». Это действительно был бульдог, которого, если ты приручаешь, в полемике будет рвать всех тех, кто против тебя. В этом смысле есть два интересных момента. В советском литературоведении и даже немного раньше трактовалось совершенно однозначно: Некрасов — это рыцарь без страха и упрека, который, создав журнал – прогрессивный орган революционных демократов – действовал исключительно из идеологических побуждений. Некрасов обладал чудесным, тончайшим редакторским чутьем. Можно даже сказать «коммерсантским чутьем». В истории русской литературы и журналистики произошла совершенно небывалая вещь: быть крупным поэтом и обладать равным этому таланту коммерческим чутьем. Некрасов заручился поддержкой Белинского и пригласил его в свой «Современник». Это был 1846 г. Имя Белинского на тот момент было именем, ради которого разрезались книги «Отечественных записок». То есть это было со стороны Некрасова в первую очередь хорошо продуманной стратегией, а не дружеским жестом или отвлеченной идеологической солидарностью: Белинский сформирует направление журнала, на его имя пойдут подписчики, а значит, придут и доходы. Второй момент касается Чернышевского – второго основного критика «Современника», «стержня» этого журнала. Традиционно считалось, что Некрасов остановил свой выбор на Чернышевском из-за близости их идеологических позиций. В этом контексте уместно вспомнить знаменитую цитату В. И. Ленина: «Некрасов колебался, будучи лично слабым, между Чернышевским и либералами, но все симпатии его были на стороне Чернышевского». Эту цитату очень любили советские литературоведы. Однако надо сказать, что четкую идеологическую позицию у Некрасова найти сложно, если вообще возможно. Поступок Некрасова, его выбор больше похож на талантливый коммерческий ход, поскольку было очевидно, что в начале 1850-х гг. будущее не за эстетическим направлением, а за социальной критикой, которую будет представлять Чернышевский. Интересно, что в своих воспоминаниях Чернышевский говорит, что Некрасов совсем не уговаривал его перейти в «Современник», не давил на него, т.е. право выбора он оставлял как раз за Чернышевским. Более того, Некрасов говорил, что Чернышевский может оставаться в «Отечественных записках», поскольку А. А. Краевский будет платить ему очевидно больше. В своих воспоминаниях Ольга Сократовна, жена Чернышевского, с чудеснейшей искренностью пишет, как Николай Гаврилович спросил ее: «Что ты больше всего хочешь, Оленька, деньги или чинов?» Ольга Сократовна отвечает: «Я, конечно, согласилась бы на деньги». Потом она пишет о том, что Некрасов с Краевским устроили самую настоящую торговлю за Чернышевского. Кто даст больше? И Некрасов дал больше, поэтому Чернышевский пошел в «Современник». Чернышевский нигде не говорит об этом, более того, он занимается мифологизацией образа Некрасова, как чистого идеолога, совершенно далекого от коммерческих соображений и политических расчетов. И здесь снова Некрасов «переиграл» Краевского, так как вновь заполучил лучшего критика, который будет вести полемику с конкурентами, нового «бульдога».

— А. В. Вдовин: Я присоединяюсь к Вашей идее о том, что многое следует пересмотреть. Современный филолог, историк русской литературы и один из ведущих специалистов по Некрасову М. С. Макеев, который, к сожалению, не смог прийти на наш круглый стол, в своей недавней, небольшой заметке очень здорово показал малоизвестный эпизод из истории «Современника» во время перехода от Плетнева к Некрасову и Панаеву. В этой истории речь идет о кружке, который решал, кто будет писать главные идеологические тексты эстетической программы журнала. К. Д. Кавелин там играл ключевую роль. Та программа, которая была написана Панаевым и Некрасовым не только не понравилась Кавелину, В. П. Боткину и Е. Ф. Коршу, они просто возмущенно стали говорить о том, что Некрасова вообще не следует допускать к руководству журнала, поскольку он ничего не понимает. Может быть, он неплохо разбирается в финансовых вопросах, но в «политике» журнала он «ни черта не понимает». Это первый эпизод, который показывает, что Некрасов задействовал совершенно другие механизмы для того, чтобы удержать журнал. На раннем этапе, в кризисный период он едва ли с этим справлялся, но потом наловчился. Что касается Чернышевского, то я могу сказать, что мой опыт работы с мемуарами Николая Гавриловича говорит о том, что все нужно «делить на два». Недавно я работал с его воспоминаниями о Добролюбове. Я все свои рассуждения и выводы сопоставлял с другими источниками, и могу сказать, что Чернышевский действительно часто искажает перспективу, подает факты в нужном ему освещении. Не во всем, но очень многое, о чем он говорил, следует обязательно проверять прежде, чем делать выводы. Ольга Сократовна тоже часто врет. Но вопрос как раз в степени того, в чем они привирают.

В. М. Еремина: Если мы говорим о Некрасове, то, позвольте, высказать простой факт: он на «Современнике» сделал состояние. Некрасов играл на том, что журнал был оппозиционным. Как только была приостановка, он тотчас же приказывал по лавкам скупить все, что было выпущено на рынках. А потом это продавали, только по двойной цене. И когда журнал стал выходить «урезанным», то из-под полы доставался настоящий, для любителей. И это уже продавалось за четыре цены. Это самый настоящий маркетинг. Некрасов приехал в Петербург в рваном шарфе, мечтая иметь миллион. И в итоге, сумму, близкую к миллиону рублей он получил.

— А. В. Вдовин: Исследования М. С. Макеева, которые еще не до конца опубликованы, показывают, что все не так. Некрасов, наоборот, в отличие от Краевского упустил возможность, грубо говоря, составить огромное состояние на журнальном деле. Все можно восстановить по конторским книгам. Это еще раз говорит, что мы продолжаем жить в плену мифов.

— Александр Андреевич Белый, доктор филологических наук. Я считаю, что одним из самых главных достоинств обсуждаемой работы, является то, что она подготовлена молодой командой. До сих пор такие работы выходили из-под пера более взрослого поколения, не свободного от идеологической предвзятости. Посему есть все основания говорить о развитии новой науки. Она перестает быть советской.

Другим важным достоинством является то, что нам представлено обсуждение разного понимания противоборствовавшими журналами одних и тех же понятий. Это очень серьезное наблюдение, поскольку придает новый вид уже известным фактам журнальной полемики. Речь идет о теоретической чуткости авторов, об усложнении ими картины, казалось бы, хорошо изученной полемики.

Я не читал книгу и, надеюсь на прощение некоторых огрехов, если таковые возникнут. Мне кажется, что не совсем правомерно в книге употребляется слово «критика». К материалу журнальной полемики тех лет больше подошло бы понятие эссеистики. Это смешанный жанр, допускающий включение публицистики, эстетики, политики и других областей человеческих интересов. У критики (в современном ее понимании) и эссеистики разная методология и принципы работы.

Далее, вы говорили о том, что у молодой редакции «Москвитянина» появляется новая эстетика. Мне кажется, здесь необходимо уточнение: в чем именно она новая? По отношению к чему? Какой была «старая» эстетка? Вы имеете в виду немецкую эстетику или какую-то сугубо русскую? Я думаю, Вы наткнулись на очень интересную дихотомию и ее нужно разъяснить.

— А. В. Вдовин: Я действительно не развернул этот тезис о новизне эстетики «молодой редакции» «Москвитянина», точнее о том, что у них была своя эстетика. Речь идет о сложном, но органичном конгломерате идей, с одной стороны, восходящих к И. Канту. Собственно вся эстетическая программа Эдельсона основана на идеях Ф. Шиллера и Канта. И у нас в комментариях это все описано. Мы попытались восстановить эту связь по архивным материалам. Так, в архиве Эдельсона сохранились конспекты Канта и черновики этих статей.. В случае с Эдельсоном, мы показываем, к кому восходят его эстетические представления. Это не придуманная им эстетика. Это абсолютно кантовская «Критика способности суждения», идеи об эстетическом воспитании Шиллера, представленные в знаменательных «Письмах об эстетическом воспитании человека».

С эстетикой Ап. Григорьева все складывалось совершенно иначе. Его эстетика начала 1850-х восходит к идеям Ф. В. Й. Шеллинга, а в исторических воззрениях он следует за историков Г.Г. Гервинусом, особенно в понимании того, что такое «историческая критика». Поскольку критики молодой редакции не были спекулятивными философами уровня Гегеля, они пользовались запрещенными приемами. Они смешивают, контаминируют, подверстывают рассуждения под свои нужды.

Если в целом говорить об эстетике «молодой редакции» «Москвитянина», то все же это идеалистическая эстетика, больше в шеллингианском изводе первой трети XIX в.

445