Зенкин С.Н. Профессиональная солидарность и что ей мешает

 

Зенкин С.Н. Профессиональная солидарность и что ей мешает // Историческая Экспертиза. № 2. 2016. С. 71-74.

 

Среди многих проблем современной высшей школы — и, шире, научного сообщества — я хочу остановиться на моральной проблеме: недостатке солидарности в научно­преподавательской среде. Он вызван разными причинами, некоторые из которых — материальные, связанные с характером и организацией нашего труда, разобщающими людей. Ученые­гуманитарии, если говорить специально о них, по большей части трудятся в одиночку в библиотеке, в архиве, в студенческой аудитории, им редко приходится работать совместно, командой (в лабораториях, экспедициях и т. д.). У них обычно нет служебных кабинетов, где можно было бы готовиться к лекциям, встречаться с коллегами, принимать студентов, поэтому они мало бывают в стенах университета (в основном во время лекций и семинаров), а значит, опять­таки мало общаются между собой. Важно также, что большинство вузовских преподавателей живут «на голодном пайке»,[1] в условиях недоплаты и перегрузки, а многие еще и вынуждены работать по краткосрочным временным контрактам, без всякой уверенности в будущем. В условиях такого внешнего прессинга конкуренция преобладает над солидарностью, каждый выступает за себя.

Сотрудники вузов дружно жалуются на рост бюрократической документации, на вал всё более детальных планов и отчетов, которых от них требуют. Нужно правильно понимать: дело тут не только в количестве запрашиваемой информации и в потерях времени и труда на ее подготовку (в конце концов, современная электронная техника позволяет обрабатывать ее легче и эффективнее, чем раньше), но и в ее качестве, которое отрицательно влияет на моральную атмосферу и на корпоративное самосознание. Заполняя бесконечные бланки и таблицы, мы видим воочию, как начальство пытается учитывать и оценивать нашу работу по неадекватным критериям, не имеющим отношения к содержанию интеллектуальной деятельности, — по каким­то случайным (прежде всего количественным, причем тоже произвольно взятым) показателям, которые сами ученые при оценке друг друга могут ставить на последнее место. С таким же успехом об умственной жизни человека можно судить по размеру его обуви... Это усиливает нашу отчужденность от вузовской и министерской администрации и мешает ощущать себя членами научной корпорации: в таком сообществе должно быть минимальное профессиональное взаимопонимание между рядовыми членами и руководством, мы же оказываемся перед лицом чужой, не понимающей нас и не ответственной перед нами власти, которая не затрудняет себя объяснением своих задач и мер и руководит нами то ли вообще вслепую, то ли на основании сомнительных, не заслуживающих доверия принципов.

Еще один фактор, болезненно ощущаемый ответственными учеными, — это качественное размывание преподавательского состава, подрывающее авторитет науки. Скажу здесь только об одном, наиболее бесспорном аспекте этой сложной проблемы. Хорошо известно, какое массовое распространение получил в последние годы академический плагиат, от студенческих курсовых до докторских диссертаций. Одно из его последствий — опять­таки разрушение солидарности, взаимного доверия в научной среде. В университете мы вынуждены ходить по одним коридорам, сидеть на одних и тех же собраниях с людьми, чья репутация подмочена защитой фальшивых аттестационных работ, в которой они принимали участие как диссертанты, научные руководители, оппоненты, члены совета. Никаких публичных объяснений, или оправданий, или извинений они не произнесли, компрометирующая их информация хотя и многим известна (спасибо экспертизам «Диссернета»!), но держится под спудом, не обсуждается открыто. В таких условиях становится трудно доверять и другим коллегам, кого ты не знаешь лично или по трудам в твоей узкой специальности: непонятно, насколько честно они получили свои ученые звания и степени, насколько добросовестно работают, чего на самом деле стоят.

В отличие от бюрократизации, идущей «сверху», из государственных инстанций, за позорную практику плагиата в большей мере отвечает конкретный вуз: это ведь не министерство организует защиты сомнительных диссертаций, в последние годы оно даже пытается как­то (тоже, впрочем, бюрократическими методами) с ними бороться. На уровне же вуза даже разоблачение плагиата часто не влечет внятных последствий для тех, кто был в нем замешан. У нас в РГГУ, например, был распущен диссертационный совет по экономике под руководством бывшего проректора Минаева, оскандалившийся утверждением десятков фальсифицированных диссертаций. Но при этом не только не было принято никаких решений по поводу участников таких защит (а это целый ряд действующих сотрудников университета, включая высокопоставленных) — по этому делу вообще не было дано никаких публичных объяснений, на прямые вопросы к администрации мы слышим примерно такой ответ: «Знаем, но другим не скажем».

Между тем технически проблема легко решаема. Требуется просто вслух назвать фальсификаторов фальсификаторами, публично огласить уже хорошо установленные факты. Не обязательно даже наказывать этих людей — пусть они сами почувствуют, как на них смотрят окружающие, и сделают выводы. То есть это именно задача научного сообщества, общественного мнения.

Мы в РГГУ пытаемся что­то делать в этом направлении. Например, в 2014 г. официально, в плановом порядке провели научно­практический круглый стол «Плагиат в науке» с участием коллег из других вузов и из «Диссернета», на котором обсуждали эту проблему и вообще, и на конкретном примере своего университета. Информацию и материалы круглого стола опубликовали в Интернете, в журнале «Социологическое обозрение»; мы получили много сочувственных откликов — «надо же, у вас открыто говорят об этом!»; не было только отклика со стороны администрации. Правда, в 2015 г. в РГГУ создали комиссию по противодействию коррупции. В принципе она могла бы заняться проблемой плагиата: это ведь и есть одна из форм коррупции, специфичная именно для высшего образования, разъедающая его изнутри. Но комиссия состоит только из должностных лиц, в ней нет ни одного представителя профессуры, преподавателей, которые непосредственно ощущают на себе последствия коррупционных процессов. Программа мероприятий, разработанная комиссией, опубликована на сайте РГГУ: в ней 24 пункта, в большинстве своем декларативные и практически непроверяемые. Из конкретных мер значится разве что ужесточение контроля над входом в РГГУ во время вступительных экзаменов и разработка «кодекса этики». Этот кодекс действительно разработан, и теперь работников заставляют при подписании трудового договора расписываться об ознакомлении с ним — не показывая, однако, самого текста. Боюсь, не показывают его неспроста, так как этот документ, доступный на сайте университета, выглядит некомпетентной отпиской. В нем вообще не упомянут академический плагиат как форма коррупции, зато был включен целый ряд либо пустых, ненужных пунктов, либо просто бессмысленных. Например, требование к сотрудникам РГГУ «воздерживаться от публичных высказываний, суждений и оценок в отношении деятельности РГГУ, ее руководителя» (именно так — «ее», с грамматической ошибкой). Если следовать этому анекдотическому параграфу, то нельзя высказывать даже положительные оценки университета, скажем, призывать молодежь поступать к нам учиться: это будет нарушением кодекса…

К сожалению, и в данном случае мы сталкиваемся с нехваткой корпоративной солидарности. Многие наши коллеги этот кодекс подписывают, не читая, видимо полагая, что не в их силах его изменить или что он вообще не имеет практического значения (ошибка: подобные документы могут долго оставаться «спящими», но в какой­то момент срабатывают). Только несколько человек, в том числе и я, обратились к ректору, указывая на дефектность кодекса. Наши письма дошли по адресу, злосчастный параграф был изменен — теперь запрещается только «распространять заведомо ложные сведения» об университете, т. е. кодекс этики дублирует Уголовный кодекс: «не клевещи»... Понятно, что этой поправки недостаточно. Нужна более конкретная и практическая программа борьбы с коррупцией, и есть сомнения, что существующая комиссия справится с этой задачей. Захочет ли она помощи от научного коллектива? Не знаю.

В любом случае средством борьбы за оздоровление обстановки и восстановление профессиональной солидарности должна быть, повторяю, гласность: открытое, ответственное, желательно по официальным институциональным каналам распространение информации о том, что происходит в университетской среде. Если говорить об этом с недомолвками, никакого дееспособного сообщества образоваться не может.

 

 

 

[1]© Зенкин С., 2016

 

 

33