Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Волошина С.М. Рец.: Макеев М. С. Николай Некрасов: Поэт и Предприниматель (Очерки о взаимодействии литературы и экономики). М.: МАКС­Пресс, 2009. 234 с.

Волошина С.М. Рец.: Макеев М. С. Николай Некрасов: Поэт и Предприниматель (Очерки о взаимодействии литературы и экономики). М.: МАКС­Пресс, 2009. 234 с. // Историческая Экспертиза. № 1. 2017. С. 245-252.

Книгу М. Макеева «Николай Некрасов: Поэт и Предприниматель» нельзя не заметить: «экономика поэзии», «продажа вдохновенья» традиционно представляется любопытной темой и плодотворным подходом к вскрытию и анализу механизмов творчества — как для историков и социологов литературы, так и для образованного «широкого круга». Оглавление книги и предисловие усиливают интерес: автор предлагает «содержательный анализ» известной «двойственности» Некрасова, его способности «сочетать в себе поэта с успешным предпринимателем», демонстрирует, «как знание аспектов коммерческой деятельности Некрасова обогащает наше понимание Некрасова­литератора» (с. 10). Беря за основу какой­либо эпизод из жизни Некрасова­поэта и издателя (или «конкретный некрасовский текст»), автор представляет его как результат действия скрытых экономических факторов — продолжая, таким образом, надолго прерванные традиции социолого­экономического подхода в советском литературоведении 1920–30­х гг.[1]

Первое беглое чтение текста заявленную автором цель вроде бы подтверждает, однако при внимательном просмотре становится заметным противоречие ярких и во многом нетривиальных тезисов автора — и очевидной несостоятельности доказательной базы, которую он использует. Так, между обстоятельно описанными по отдельности фактами жизни Некрасова и их историческим контекстом, с одной стороны, и последующими выводами автора — с другой, часто явно не хватает звеньев логической цепи, и последовательность их изложения не заменяет отсутствующей причинно­следственной связи; в качестве «подтверждающих» тезис нередко выбраны цитаты или нерелевантные поставленному вопросу, или (в худшем случае) — и вовсе ему противоречащие. Более того: случается, что автор игнорирует даже широко известные факты, опровергающие его тезис «на корню».

Для того чтобы развернуто продемонстрировать своеобразие авторского подхода к анализу и «деструктурализации» текстов и деятельности Некрасова, рассмотрим подробно пару глав, наиболее репрезентативных (на наш взгляд) в этом отношении.

Как уже было сказано, главы книги выстроены по единому принципу: кратко обозначив фабулу и исторический контекст какого­либо события из некрасовской биографии, Макеев дает неожиданную, оригинальную их трактовку, напрямую связанную с «экономикой» (определяемой, впрочем, исключительно широко — в понятие «экономика» подчас входит буквально все, что не касается исключительно сферы поэзии).

Так, глава 6 посвящена эпизоду, связанному с публикацией в 1856 г. сборника стихотворений Некрасова. Сам поэт в письме Л. Н. Толстому, ссылаясь на обвинения «литературных друзей», называет «дело о книге», т. е. издание этого сборника, «мальчишеством» — именно вопрос о «мальчишестве» и становится объектом анализа автора. Попытаемся реконструировать его логические рассуждения.

Макеев сразу же заявляет, что «комментарий к этому фрагменту в Полном собрании сочинений Некрасова неверен», однако цитирует его не полностью. Более ранние и развернутые комментарии по этому вопросу, обстоятельно описывающие ситуацию, автор почему­то не упоминает[2]. «Мальчишеством» друзьями Некрасова и авторами «Современника» была названа не (или не только) перепечатка стихотворений из сборника (именно с этим и полемизирует автор), а вообще неосторожность ведения дел журнала, приведшая к угрозе его запрещения — и естественно, что все окружение Некрасова, в этом журнале участвующее, было недовольно.

Далее автор представляет читателю обширные рассуждения о поэзии (среди многочисленных и несколько противоречивых цитат бывает сложно найти центральную линию: то поэзия характеризуется «идеалистической непрактичностью», то оказывается, что «потребность стихов в читателях существует несомненная» (с. 123), то вовсе выясняется, что «причина отсутствия поэзии заключается в публике, которая не понимает своих собственных потребностей»), и в итоге автор формулирует тезис: «Чтобы расцвел “идеалистический” вид литературы, нужна новая “идеалистическая” публика, для которой “самые высокие, прекрасные и чистые наслаждения” снова станут реальной повседневной потребностью». Именно для этой публики, дождавшись ее, Некрасов и собирается издавать сборник.

Идеалистичность Некрасова, решившего издать сборник не из коммерческих соображений, — тезис неожиданный и интересный, и автор посвящает целую главу его доказательству: поэт отстаивал свое «мальчишество», и публикация сборника стихотворений предназначена была стать своеобразным вызовом обществу, манифестацией идеалистических установок поэта, результатом обретения достойной таких стихов «идеалистической» публики.

И вот, в середине 1850­х гг., эта «идеалистическая публика», «не погруженная в мир прагматических интересов», «…новый идеалистический читатель, способный воспринимать и ценить идеалистическую литературу — поэзию — появился» (с. 129–130) Кем же был этот читатель­идеалист, которого не было раньше? Ответ неожиданный: это были представители нарождающегося поколения 1860­х гг., почитатели Чернышевского и Добролюбова. В своем вольном обращении с терминами автор окрестил будущих нигилистов «идеалистами» на том основании, что у этой молодежи вообще были идеалы.

Дальше — интереснее: именно наличие этого нового, идеалистического читателя привело к тому, что поэты стали без страха издавать свои сборники (надо ли полагать, до этого поэты издавали сборники со страхом?): «Новый читатель создал запрос на поэзию, позволивший преодолеть многим поэтам страх перед изданием поэтических сборников».

Затем логическая цепочка становится сложнее: вдруг выясняется, что примерно в то же время Некрасову «по запросу публики» понадобилось непременно написать автобиографию: «Не менее сложно было и с человеческой индивидуальностью, судьбой самого поэта. И к ней тоже предъявлялись новой публикой требования уже не просто оригинальности, но жертвенности, настоящего героизма. Для поэта такой запрос публики тоже оказался крайне внятным. Об озабоченности Некрасова этой проблемой говорит неожиданно возникшее у него желание писать автобиографию» (с. 134). Автор не приемлет очевидного и известного объяснения этого желания (Некрасов в 1855 г. всерьез считал, что находится при смерти, и мысль о написании автобиографии в этой ситуации закономерна[3]) и предлагает взамен свое, экзотическое. Интуитивно (а как еще?) вняв «запросу» новой публики, Некрасов почувствовал «неожиданно возникшее у него желание писать автобиографию» и, вероятно, написал бы ее, но тут вдруг выяснилось, что «автобиография не понадобилась» (с. 135). Не понадобилась, надо полагать, той же публике, которая, видимо, каким­то образом («крайне внятным» автору, но не читателю) отменила свой запрос. Однако причина этой отмены также непроста: Некрасов провел некоторое время на даче со своим приятелем — критиком В. П. Боткиным, и это благотворное общение «сняло его возможные сомнения в наличии у него качеств, необходимых для успеха у молодого идеалистического читателя». Каким образом стало известно о сомнениях такого рода у Некрасова, уже известного к тому времени поэта и издателя — неизвестно. Тем не менее сомнения эти исчезли вот почему: именно в это время критик занимается переводом трактата Томаса Карлейля «О героях и героическом в истории» (1841), и предполагаемые рассказы Боткина об этой статье и ее переводе позволили «Некрасову решить стоящие перед ним проблемы». Решение такое: Некрасов заменил ненаписанную автобиографию на стихотворение «Поэт и гражданин», т. к., по Карлейлю в воображаемом пересказе Боткина, «поступком… является сама поэзия, становящаяся настоящей героической биографией поэта» (с. 139). Заодно, из­за пересказа же Карлейля, Некрасов полюбил поэта Бернса.

Таким образом выходит, что Некрасов, уже было вознамерившись написать автобиографию как ответ на запрос от нового поколения псевдо­идеалистов, послушав рассказ приятеля о Карлейле, вдруг узнал, что «сама поэзия» становится «настоящей героической биографией поэта», послушался умного человека и написал «Поэт и гражданин», чтоб не писать автобиографию. Никаких дополнительных сведений о серьезном увлечении Карлейлем и чтении его автор не дает (кроме того, что Некрасов похвалил позже напечатанную статью Боткина на страницах «Современника»).

Вывод Макеев делает в самом деле парадоксальный и ниспровергающий расхожее мнение о Некрасове как человеке сугубо практическом и весьма коммерчески заинтересованном. Публикация сборника Некрасовым показана продуманным манифестом, сознательным «мальчишеством», декларацией смелости автора и приверженности его идеалам нового «идеалистического» поколения. «Стихотворение “Поэт и гражданин”, открывавшее сборник как своего рода замена биографии автора, таким образом, переопределяло входящие в него стихотворения в духе карлейлевского героизма. Оно же и позволяло саму публикацию сборника, содержащего такие стихи, представить как сильный поступок, своего рода героизм, чреватый не коммерческим успехом, а опасными последствиями. Эта аура вокруг книги поддерживалась Некрасовым сознательно» (с. 142).

Звучит в самом деле красиво (особенно если забыть о путаных доводах), однако здесь стоит учесть небольшую деталь — и на этот раз имеющую прямое документальное подтверждение. Этот «сильный поступок» и сознательно «героический» сборник был издан К. Т. Солдатенковым — после затяжного конфликта между ним и Некрасовым. Конфликт заключался в следующем: в июне 1855 г., т. е. почти за год до публикации, Некрасов, нуждаясь в деньгах, предложил Солдатенкову издать сборник своих стихов, тот согласился и тут же выплатил поэту аванс в 1500 руб. (вся история подробно изложена в письмах Боткина, Некрасова и Солдатенкова, а также в комментариях к Полному собранию сочинений Некрасова[4]). Чуть позже финансовые дела Некрасова несколько поправились, и издавать сборник он и вовсе передумал. Об этом, а также о «денежной» причине издания сборника Некрасов пишет Солдатенкову сам: «…так же охотно снизойдете к нынешнему моему желанию, как год тому назад снизошли к крайности, вынудившей меня искать денег и предложить Вам мои стихи…»[5]. После долгих неприятных переговоров и дрязг между Некрасовым и его помощником в этом деле Боткиным, с одной стороны, и недоумевающим Солдатенковым и Кетчером — с другой, Некрасов, последовав совету и уговорам того же Боткина, неохотно дал свое согласие на издание сборника, прислав новые тексты и позволив Солдатенкову самому выбирать стихотворения для печати: «Поэтому печатайте мои стихи и присоединяйте к ним все, что найдете в “Современнике”. Это прибавление составит не до 600 стихов, а до 1000, — за лишние 400 стихов я прошу Вас только исключить из данной Вам тетрадки некоторые пьесы, которые, как очень слабые, могут только повредить книге»[6].

Так оно и вышло: «Конфликтная ситуация разрешилась… выходом в свет осенью 1856 г. “Стихотворений” Некрасова, изданных Солдатенковым и Н. М. Щепкиным при участии И. Е. Забелина»[7].

Эту часть переписки, полностью опровергающую тезис автора (выпуск сборника не только не был продуманной манифестацией Некрасова, но изначально задумывался из коммерческих соображений и выполнен был не самим поэтом, а издателем Солдатенковым) и делающую несущественными и без того довольно шаткие аргументы, не учитывать было нельзя. Остается неизвестным, почему автор не упомянул об этом обстоятельстве, т. к. нельзя же предположить, что он ее попросту не читал.

Схожим образом выстроена и аргументационная база, например, главы 5 — «Экономика и “направление” некрасовского “Современника”».

Объект авторского анализа на этот раз — «концепция некрасовского “Современника” в первый период его издания (до прихода Чернышевского)» (с. 94). В этой главе автор полемизирует с устоявшимся образом «Современника» второй половины 40­х — начала 50­х годов как «достаточно разношерстного и эклектичного журнала и в эстетическом, и в идейном плане», утверждая следующее: «Наоборот, сама экономическая логика неизбежно приводит Некрасова к некоторой “концепции”, экономическая стратегия порождает стратегию идейную и даже эстетическую, перерастает в них».

Теперь аргументы: в начале главы автор пишет об отличии издания журнала от альманаха, которое «заключается в долгосрочности этого предприятия, предполагающего временной разрыв между уплатой покупателем денег и получением им товара». После отвлеченных рассуждений об инфляции, автор знакомит читателя с используемой им экономической методологией (находящейся «в рамках неоклассической парадигмы») и уверяет, что его утверждения «являются прописными истинами этой парадигмы». Все эти общие рассуждения, как выясняется, нужны автору для того, чтобы сделать вывод: за время подписки на номера журнала «деньги не должны ни сильно подешеветь (что невыгодно издателю), ни резко подорожать (что невыгодно подписчику, который должен в таком случае быть склонен не тратить, а хранить деньги)» (с. 97). Теория и конкретный пример несопоставимы по масштабу и временным отрезкам: подписка на журнал — не долгосрочный многолетний банковский вклад, когда инфляция успевает поглотить проценты, а всего лишь несколько месяцев, так что глобальные экономические законы и теории, в какой бы парадигме они не находились, здесь нерелевантны.

Впрочем, упоминая «прописные истины», автор прав — немалая часть его рассуждений относится к донесению до читателя именно таких истин, при этом текст перегружен ничего не добавляющей к пониманию терминологией, запутанными определениями очевидного и противоречивыми цитатами. Таково, например, пространное описание издательских механизмов: «Другое условие для успеха журнала — наличие механизмов не только распространения товара, изготовляющегося в одном месте и доставляемого во многие другие (что необходимо издателю), но и гарантий его доставки…». (с. 97). Другими словами, для доставки журнала нужна почтовая служба, а про то, что журнал изготовляется обычно в одном месте, а «доставляем во многие другие», читатели догадывались и до того.

Не подтверждено и сомнительно с точки зрения логики сравнение Макеевым издания журнала и ведения комиссионерской конторы. «Типологически издание журнала подобно деятельности комиссионерской конторы, занимающейся рассылкой товаров заказчикам. Поэтому закономерно то, что новый “Современник” возник одновременно с новой комиссионерской конторой, открытой знакомым Некрасова и Белинского М. А. Языковым». Оба предприятия объединяет разве что отправка по почте, но никак не принцип работы; неясно и слово «закономерно» в хронологической близости возникновения «Современника» и конторы Тютчева и Языкова.

Однако именно на этом «совпадении», что бы оно ни значило, и строятся дальнейшие рассуждения автора. «Общим» у создания двух предприятий автор считает и их потребность в кредитах, что как минимум фактически неточно: контора была полностью создана на деньги одного из пайщиков — Языкова, который внес «15 000 рублей серебром обеспечения и записался в купцы первой гильдии». Но это не тревожит автора, который быстро про сравнение забывает, перейдя к многостраничным рассуждениям о понятии «кредит» и трактуя его предельно широко — и в ключе финансовом, и в смысле «доверия». Рассуждения перемежаются и вовсе лирическими описаниями и цитатами — о том, как в письмах знакомые Некрасова обсуждали финансовые дела журнала, о кознях Булгарина и т. п. общеизвестных делах, — для того, чтобы в итоге прийти к очередной прописной истине, известной не только некрасоведам, но и людям вовсе посторонним: «Таким образом, перед некрасовским “Современником” в первые годы его существования стояла двойственная задача: обрести и устойчивую репутацию, и финансовую состоятельность, то есть кредит во всей полноте этого слова» (с. 100). Ситуация представляется уникальной: возможно, другим издателям журналов не требовался ни доход, ни лояльность подписчиков, так что сделанный вывод, безусловно, нуждается во многих страницах цитат и смутных рассуждений.

«Кредит» — ключевое слово главы, и автор, уходя в пространные рассуждения о состоянии финансовой ситуации в России в 1830–40­е гг., вводит читателя в краткий экскурс по истории частного кредитования, заведомо, впрочем, не имеющий отношения к Некрасову и «Современнику». Читатель узнает, какие именно формы кредитования существовали (ростовщики, векселя) и почему Некрасов никак не мог воспользоваться ими, и видит изначально известный ему вывод: некрасовский «кредит преимущественно носил “личный” характер» (с. 104). Принцип подробного описания того, что не использовал и не мог использовать основной герой книги, конечно же, весьма плодотворен: Некрасов не использовал в своей жизни еще много финансовых инструментов, и их подробное перечисление также можно было бы разместить, например, в отдельной главе.

Уяснив известное, что Некрасов для основания журнала брал в долг у приятелей (впрочем, все же основной капитал — 15 000 руб. — был взят не в долг, а внесен соредактором И. И. Панаевым), автор решает, что прописная истина будет лучше читаться в сложном парафразе: «В результате в доверительном кредите ставка делается на нечто иное, выходящее за пределы современной экономической и юридической системы, трансцендентное ей» (с. 106). После чего проделывает действительно нечто трансцендентное фактам — выдвигает тезис о том, что принцип кредитования «Современника» был выстроен Некрасовым согласно учению Прудона.

Вопреки читательскому ожиданию, никаких прямых или сколько­нибудь обоснованных свидетельств того, что Некрасов был последователем учения Прудона или хотя бы читал его, нет, как нет и ни одного (!) упоминания имени Прудона в некрасовских письмах.

Вместо обоснования автор подробно рассматривает учение самого Прудона о кредите в его труде «Экономические противоречия, или Философия нищеты» (1846), смутно упомянув, что книга стала «чрезвычайно важным источником размышлений и идеологических построений для круга Белинского — Герцена в середине 40­х годов» (с. 107). Макеев кратко цитирует «Былое и думы» Герцена (там имена Прудона и Гегеля отмечены как важные для современников), упоминает статью Владимира Милютина «Мальтус и его противники», а также мечтает: «Идеи Прудона, по воспоминаниям Анненкова, вероятно, обсуждались в Соколове и в 1845, и в 1846 году» (при этом по ссылке у Анненкова упоминаний о Прудоне нет вовсе, а книга Прудона, как было указано, вышла в 1846 г.).

В качестве основного доказательства приверженности Некрасова идеям Прудона автор обширно цитирует самого Прудона на французском и английском — на две страницы в общем объеме с параллельным переводом (как минимум неотредактированным: «Но верно также и то, и это не противоречит тому, что был сказано выше, что тот, кто дает в долг (при обычных условиях), не лишает себя того капитала, который он ссужает») (с. 111). Хотел ли автор таким образом поделиться с нами лингвистическим своеобразием и красотой слога именно этих отрывков из Прудона? Увы, мы не знаем.

Как бы то ни было, наличие французского (и даже английского) текста Прудона никак не доказывает, что Некрасов его знал и тем более — быстро, сразу после выхода книги — стал реализовывать на практике.

Таким образом, потенциально любопытное наблюдение, сделанное Макеевым: «Кредит не служит обогащению ни одной из сторон, но позволяет берущей стороне развиваться, реализовывать свои планы, удовлетворять свои потребности, при этом не обедняя кредитующую сторону, дающую деньги, которые у нее самой сейчас в избытке», — остается лишь абстрактным же парафразом Прудона, не имеющего, однако, никакого сколько­нибудь аргументированного отношения к Некрасову и его манере ведения издательских дел «Современника» (и «переводится» очень просто: зажиточные знакомые и друзья Некрасова ссудили ему деньги на «хорошее дело» журнал, не рассчитывая на этом нажиться). Не имеет никаких доказательств со стороны автора и другая сторона «кредитного» вопроса: свидетельства того, что кредиторы Некрасова в это время были ярыми прудонистами.

Тезисы других глав и их аргументация написаны примерно в том же ключе, однако за недостатком места в рецензии (получившейся и без того обширной) здесь мы их не представим. Впрочем, аргументация некоторых глав вовсе не выглядит противоречивой, однако выводы их полностью входят в разряд упомянутых «прописных истин».

Отдельно стоит отметить и весьма своеобразный язык автора, порой затрудняющий понимание, и удивительные замечания и открытия в области социологии, экономики творчества и литературоведения: «…для Некрасова нет строгой границы между человеческой индивидуальностью и своеобразием поэтического стиля» (с. 124); журнал «мешает авторам с именем, авторам, безусловно, оригинальным, самобытным в полной мере показать читателю свое лицо, поскольку стихи его оказываются рассеяны по разным книжкам журнала» (с. 127); «Это время и финансового кризиса, в 1854 году поставившего “Современник” на грань краха в результате заранее безнадежно проигранной конкуренции с газетами», — можно ли сказать, что «Современник» почти обанкротился в 1854 г. потому, что заранее безнадежно проиграл конкуренцию с газетами?

В итоге впечатление книга производит более чем неоднозначное. Безусловно, подход автора интересный, и мы очень надеемся, что в дальнейшей своей работе он будет все же в большей степени учитывать факты при выдвижении гипотез.

Rev.: Makeev M. S. Nikolai Nekrasov: Poet i Predprinimatel' (Ocherki o vzaimodeistvii literatury i ekonomiki). M.: MAKS­Press, 2009. 234 s.

Voloshina Svetlana M. — candidate of philological sciences (Moscow)

 

 

 

[1]© Волошина С. М., 2017

Волошина Светлана Михайловна — кандидат филологических наук (Москва); s.m.voloshina@gmail.com

[2] Например: Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем: в 15 т. Л.; СПб., 1981–2000. Т. 14. Кн. 2. С. 206–208.

 [3] См., например: «Первые ее (автобиографии. — С. В.) замыслы относятся к 1855 г., когда, тяжело заболев, 34 лет от роду, Некрасов, в ожидании близкой смерти, задумал писать свою автобиографию, уже не в виде рассказа и не в стихах, а в откровенной форме мемуаров» (Литературное наследство. М., 1949. Т. 49–50. С. 133).

 [4] См. например, текст договора с Солдатенковым от 11 июня 1855 г. с распиской Некрасова в получении 1500 руб.: Некрасов Н. А. Указ. соч. Т.13. Кн. 2. С. 239; письма Некрасова, Боткина и Солдатенкова и комментарии к ним: Там же. Т. 14. Кн. 2. С. 191–198, Голос минувшего, 1916, № 9. С. 183–189, Литературное наследство. М., 1949. Т. 51–52, с. 508–510.

 [5]Некрасов Н. А. Указ. соч. Т. 14. Кн. 2. С.11–12, письмо от 27 марта 1856 г.

 [6] Там же. С. 12.

 [7] Там же. С. 193.

 

52