Ведерников В.В. Памяти светлого человека

 Что бы там ни говорили, а уж историю России рубежа XIX и XX вв. мы знали прекрасно. Мы — это студенты третьего курса исторического факультета, начавшие свое обучение в 1971 г. Объяснялись наши блестящие знания очень просто: курс истории КПСС открыл наше вступление в студенческую жизнь и длился целых три года. Поэтому мало кто сомневался, что главными деятелями эпохи были, конечно же, большевики во главе с В. И. Лениным и их оппоненты — Ю. Мартов, Г. В. Плеханов и, разумеется, злейший враг пролетарских революционеров — нет, вовсе не Николай II, — а Л. Д. Троцкий. Наиболее подготовленные, конечно, несколько поднапрягшись, ответили бы и на вопрос, чем отличается богостроительство от богоискательства (по Ленину — тем же, чем черт желтый от черта синего). Как и все студенты, приближавшиеся к «медиуму», мы уже не столь рьяно, как первокурсники, стремились в аудитории и пророй вместо лекций шли в Гавань, в популярный зал «Кинематограф», где можно было посмотреть зарубежные довоенные фильмы, на каждом сеансе разные

И вот начался весенний семестр 1973 г., когда история дореволюционной России (история СССР периода империализма) завершалась. На первую лекцию после каникул мы всё же пришли, чтобы знать в лицо преподавателя, понять его требования, а далее — вернуться к нашей беспечной студенческой жизни. В 70-ю аудиторию вошел лектор, который, пожалуй, вполне мог бы быть студентом —заочником старших курсов. Он одет неброско, но тщательно. Костюм-тройка и часы в жилетном кармане, что встречалось, конечно, крайне редко, и большой толстый портфель, откуда неожиданно появлялся то том дневников Богданович, то «Записки» Н. Н. Суханова, дополняли облик нового преподавателя. Вот эти необычные часы, уважительная манера, яркое петербургское «что» привносили нечто необычное, «старорежимное» в аудиторию истфака.

Мы уже прослушали блестящие курсы Р. Ф. Итса, Э. Д. Фролова, В. В. Штокмар, но новый преподаватель был непохож ни на кого из наших любимцев. В лекциях не было ни изощренной театральности, ни особой эмоциональности, ни жесткого академизма. Мне казалось, что мысль рождается тут же, за кафедрой, а лектор спешит поделиться ею с аудиторией, одновременно проверяя и себя. Мы были не пассивными слушателями, а со-участниками, со-работниками. И неудивительно, что во время перерыва я подошел к преподавателю и задал ему какой-то вопрос. Он с охотой ответил на него, завязалась беседа. Так я впервые познакомился с Б. В. Ананьичем, который стал моим учителем, уроки которого я всегда буду вспоминать с большой благодарностью.

Мы знаем комсомольское поколение 1920–1930-х гг., которое стремилось построить дивный новый мир, разрушая до основания старый, знаем поколение «шестидесятников», которое дало стиляг и диссидентов. Между ними —те, кто в силу слишком юного возраста не мог воевать, а в пору взросления вступил несколько раньше, чем «дети XX съезда». Вот к этому поколению и принадлежал Борис Васильевич. Думаю, что война, как это ни парадоксально, несколько очистила общественную атмосферу, раскрепостила людей, не случайно именно в первые послевоенные годы в разных городах страны независимо друг от друга возникают среди старших школьников подпольные антисталинские группы, а среди молодежи появляется интерес к дореволюционной истории, культуре, искусству. Молодые люди стараются соединить распавшуюся связь времен. Чудом уцелевшие представители старой дореволюционной интеллигенции, чувствовавшие себя чужаками в окружении рабфаковцев (учитель Бориса Васильевича — Б.А. Романов образно сравнивал себя с гвоздем, наглухо забитым в стену заброшенной квартиры), вдруг нашли заинтересованных продолжателей своего дела в представителях первых послевоенных студенческих поколений.

Борис Васильевич поражал своей абсолютной скромностью, удивительным желанием помочь каждому, кто обращался к нему за помощью, при этом всегда мягко отклоняя любое желание помочь ему самому. Знаю, что один из моих коллег, человек очень наивный и житейски беспомощный, услышав рекламу о каком-то чудодейственном средстве, которое поможет справиться с тяжелой болезнью, решил собрать деньги для его покупки. Он обращался ко многим, в том числе и к Борису Васильевичу, который дал нужную сумму, думаю, хорошо понимая бесперспективность затеи.

Удивительный собеседник, он умел вести беседу так, чтобы она не превращалась в монолог. Обычно в его гостеприимном доме на Московском проспекте даже деловая беседа не обходилась без процедуры чаепития. Я очень любил именно это время, когда можно было поговорить по душам, и на вежливое предложение выпить еще одну чашку отвечал неизменным согласием, выпивая несметное количество чая только для того, чтобы беседа продолжалась.

Увы, 20 июля свершилось непоправимое. Горе и тяжелое чувство сиротства объединило разных людей — от академика до студента. Сохранилось ощущение оборванного разговора, неоконченного диалога…

Но ведь не может человек уйти совсем. На полках стоят его книги, остались мысли, остались те, кто знает, как ценил Борис Васильевич преданность науке, как не любил конъюнктурщиков, с какой самоотдачей работал со своими учениками. Думаю, наследие Бориса Васильевича будет востребовано не только его научными внуками, но и правнуками.

 

18