Cookies help us improve our web content and deliver a personalized experience. By using this website, you agree to our use of cookies. Close this web site if you do not agree to our use of cookies.

Learn more about cookies

 

Церковь и культура: взаимодействие или конфронтация?

Ведерников В.В. От редактора

Болезненная проблема о взаимоотношении Церкви и культуры, периодически возникающая на протяжении последних 20 лет, на первый взгляд, кажется надуманной. Разве христианство – одна из самых исторических религий – не родилось в рамках античной культуры, впитав и переработав ее, а затем разве не стало оно само мощным культурным двигателем? «Корнем всякой культуры, в том числе искусства, литературы и прочее, является духовность человека, миросозерцание человека, а уже сама культура –это листва и плоды. Поэтому принципиально неверно противопоставлять эти две вещи , отрывать их одну от другой», – говорил о. Алесандр Мень [Мень].   Выдающийся русский поэт О.Э Мандеьштам в разгар гонений, обрушившихся на Церковь утверждал: «Теперь всякий культурный человек – христианин»[Мандельштам]. И, тем не менее, сложные, а временами и конфликтные отношения между религией и культурой в начале XXI века – печальный факт. Связан ли он с наступлением эпохи постмодерна, когда для культуры в ее экзистенциальном измерении умер не только Бог, но и человек, и на первый план выходит игра смыслов, или же дело заключается в том, что ответом на вызовы века сего стал религиозный фундаментализм, отвергающий всё, что не соответствует жестким рамкам религиозной традиции, а, может быть, дело заключается в политике современного Российского государства, которое пытается взять под свой контроль и религию, и культуру, подчинив их сиюминутным политическим и идеологическим задачам? Каков бы ни был ответ, ясно одно: проблема нуждается в серьезном обсуждении, которое невозможно вне диалога общества и Церкви, религии и культуры.

Не претендуя не только на то, чтобы решить этот сложный вопрос, но и поставить его во всей его полноте, мы решили обсудить лишь один его аспект: взаимоотношения музея и Церкви.

В начале Перестройки, когда наконец-то стало возможным открыто заговорить о месте Церкви в современном обществе, о ее задачах и проблемах, этот аспект не привлек общественного внимания. Возвращение Церкви Свято-Данилова монастыря[1], последовавшее в самом конце правления Л.И. Брежнева, а затем передача Козельской Введенской Оптиной пустыни и Толгского монастыря в Ярославле, а также части помещений Киевско-Печерской лавры рассматривалось как акт исторической справедливости. Огромное число заброшенных и разоренных храмов, казалось, объединяло одним общим делом – защитой нашего общего прошлого – и церковную общественность, и деятелей культуры.

Но уже в постперестроечное время обозначились серьезные проблемы, связанные с передачей церкви в собственность памятников истории и культуры. Конфликтная ситуация сложилась вокруг храма святого евангелиста Иоанна Богослова, где размещался Музей истории Москвы, Музея-заповедника «Рязанский кремль», и многих других музеев, размещавшихся в церковных зданиях. При этом как-то забывается, что именно благодаря бескорыстным усилиям сотрудников музеев, деятелей культуры было сохранено ценнейшее культурное наследие, которое могло бы быть безвозвратно утеряно. Можно вспомнить и то, что сохраняя культурные ценности, связанные с религией, музей вольно или невольно занимался тем, что можно было бы назвать религиозным просвещением. Искусствовед Ирина Языкова вспоминает, какое глубокое впечатление произвела на нее историк византийского искусства Ольга Сигизмундовна Попова. «Мне Бог тоже подарил встречу с ней. Она была моим учителем в МГУ, я писала у нее диплом. Именно она показала мне подлинную глубину иконы. Мы ей все благодарны. К ней на лекции всегда приходили и художники, и иконописцы, и просто люди, интересующиеся православной культурой. Благодаря ее работам, художники, вслед за искусствоведами, пытались именно вникнуть в икону»[Языкова]. На мой взгляд, эту   миссионерскую функцию музей продолжает исполнять, и исполнять, может быть, более эффективно, нежели Церковь, и сейчас.

Есть и еще один аспект этой сложной темы. Передача уникальных культурных памятников Церкви не является ли попыткой монополизации исторической памяти, что, в свою очередь, может привести к расколу общества?

Сложность и неоднозначность проблемы, как мне кажется, понятна и служителям Церкви. Говоря о Законе 30 ноября 2010 года, который регламентирует процесс возвращения Церкви имущества религиозного назначения, Патриарх Кирилл заметил: «Наш народ очень много пострадал, а потому даже возвращение исторической правды не должно приносить людям страдания, не должно вызывать чувства неудовлетворения(…) Как участник процесса, который начнется после принятия этого закона, Церковь будет делать то, что она призвана делать — осуществлять правду, но такими средствами и такими способами, которые не будут наносить ран людям и не будут создавать новых проблем в жизни нашего Отечества»[Святейший Патриарх].

Редакция журнала решила обратиться к представителям музейного дела, ученым, служителям Церкви с просьбой поделиться своими размышлениям о том, каким образом могут взаимодействовать музеи и церковь, в чем причина болезненных конфликтов между Церковью и научным сообществом, каким образом можно было бы решить назревшие проблемы. Нас интересовала не политическая ангажированность авторов (среди них есть люди самых разных убеждений), а их профессионализм, выражающийся в практическом знакомстве с проблемой, наличии специального профессионального образования.

Наибольшую открытость продемонстрировали священнослужители, в то время, как часть представителей научной общественности, музейного сообщества по различным причинам не приняли участие в диалоге. Мы, однако, надеемся, что разговор будет продолжен.

Библиографический список

 Мандельштам О.Э. Слово и культура // http://rvb.ru/mandelstam/01text/vol_1/03prose/1_263.htm

Мень А. Вера и культура. Выступление в Театре- студии На досках. Июль 1988 г // http://krotov.info/library/13_m/myen/00098.html

Святейший Патриарх Кирилл: мы являемся свидетелями восстановления исторической справедливости// http://www.patriarchia.ru/db/text/1323032.html

Языкова И.К. Религиозное подполье восьмидесятых http://www.pravmir.ru/religioznoe-podpole-vosmidesyatyx

 

Протоиерей Кирилл Каледа

(Каледа Кирилл Глебович, протоиерей, настоятель храма Святых Новомучеников и исповедников Российских в Бутове (Московская область)      

Опыт создания общественно-церковного мемориального комплекса памяти жертв террора ХХ столетия на примере Бутовского полигона и феномен возникновения христианских музеев России

Большинство культур, сообразно своей этимологии (cultura есть то, что имеет развиться из cultus), было именно прорастанием зерна религии, горчичным деревом, разросшимся из семени веры. Этот исторический факт охотно признает почти всякий исследователь в отношении всех религий [Флоренский, 1996, с. 549]

 Обращение руководства Санкт-Петербургской епархии о передаче Церкви Исаакиевского собора вновь всколыхнуло проблему взаимоотношения Церкви и светской части нашего общества в сфере сохранения объектов культуры, в сфере сохранения исторической памяти. Думается, что это волнение могло возникнуть только в нашей стране и только в нашем обществе и связано с нашим специфическим отношением к закону. Он вроде бы и есть, но мы все знаем, что его можно не выполнять. Примечательно, что в данной ситуации закон не хотят выполнять высокопоставленные чиновники, которые в первую очередь и должны его выполнять, или хотя бы делать вид, что они его исполняют. Поддерживает их та часть нашего общества, которая, несомненно, считает себя либеральной, то есть тоже считает, что закон должен выполняться.

Руководство Санкт-Петербурга оправдывает свою позицию исходя из экономической составляющей этой проблемы: кто будет содержать собор, который представляет собой не только памятник истории и искусства, но и сложное инженерное сооружение? Но если же говорить о существе конфликта, то он связан в первую очередь с отношением церковной и нецерковной частей нашего общества к Храму. Что это в первую очередь: сакральное место, где человек восходит на Небо, в Царство Небесное, или памятник искусства и истории, который должен быть доступен «для всех и вся»?

Достигнуть компромисса в решении этого вопроса крайне сложно. Этому препятствует и будет препятствовать различие у оппонентов мировоззрений, при чем различие на самом глубинном уровне. Необходимо искать пути к «мирному сосуществованию» этих двух позиций при решении конкретных проблем в сфере культурной и религиозной жизни. Признание ценности и религиозной, и культурной сторон жизни человека должна быть постулатом при разрешении возникающих споров.

Говоря о соотношении музейного дела и церковного искусства полезно вспомнить несколько слов отца Павла Флоренского, которые он высказал в своем докладе в Комиссии по охране памятников искус­ства и старины Троице-Сергиевой Лавры в 1918 г., когда в связи с начавшимся массовым уничтожением хранившихся в Церкви памятников культуры и истории встал вопрос о попытке их сохранения путем передачи в музеи [Флоренский, 1996, с.371-372].  

 «Музей, самостоятельно существующий, есть дело ложное и в сущно­сти вредное для искусства, ибо предмет искусства хотя и называется вещью, однако отнюдь не есть вещь, не есть неподвижная, стоячая, мертвая мумия художествен­ной деятельности, но должен быть понимаем как никогда не    иссякающая, вечно бьющая струя самого творчества, как живая, пульсирующая деятельность творца хотя и отодвину­тая от него временем и пространством, но все еще неотдели­мая от него, все еще переливающая и играющая цветами жиз­ни, всегда волнующаяся  духа.

Художественное произведение живет и требует особливых усло­вий своей жизни, в особенности — своего благоденствия, и вне их, отвлеченно от конкретных условий своего художествен­ного бытия, — именно художественного, — взятое, оно уми­рает или по крайней мере переходит в состояние анабиоза, перестает восприниматься, а порою — и существовать как художественное. Между тем, задача Музея — есть именно отрыв художественного произведения, ложно понятого как некая вещь, которую можно унести или увезти куда угодно и поместить как угодно, — уничтожение (— беру эту задачу предельно —) художественного предмета как живого. …. Несколько музейных тряпок или бубен шамана суть именно тряпки и бубен, и при изуче­нии шаманизма столь же мало имеют цены, как шпора Напо­леона в военной истории новейшего времени… Худо­жественное произведение есть центр целого пучка условий, при которых оно только и возможно как художественное, и вне своих конститутивных условий оно как художественное просто не существует. Чем сложнее условия жизни данного произ­ведения, тем легче исказить его стиль, тем легче сделать лож­ный шаг, незаметно уводящий с плоскости подлинной худо­жественности и ведущий к бесстилию.

Это общее положение в особенности относится к искусству цер­ковному. Эстетика недавнего прошлого считала себя вправе свысока смотреть на русскую икону; в настоящее время глаза эстетов раскрылись на эту сторону церковного искусства. Но  этот первый шаг, к сожалению, — пока еще только первый, и нередко эстетическое недомыслие и недочувствие, по кото­рому икона воспринимается как самостоятельная вещь, нахо­дящаяся обычно в храме, случайно помещенная в храме, но с успехом могущая быть перенесенной в аудиторию, в музей, в салон или еще, уж, не знаю, куда. Я позволил себе назвать недо­мыслием этот отрыв одной из сторон церковного искусства от целостного организма храмового действа как синтеза искусств, как той художественной среды, в которой, и только в которой, икона имеет свой подлинный художественный смысл и может созерцаться в своей подлинной художествен­ности. Даже самый легкий анализ любой из сторон церковного искусства покажет связанность этой стороны с другими, — я лично убежден, — со всеми».

Из тезиса отца Павла о целостности храмового действа как синтеза искусств следует, что храм лишенный полноценной богослужебной жизни, теряет свою ценность не только в религиозном, но и в культурном, и даже в художественном смысле.

В связи с этим возникает вопрос: возможно ли вообще полноценное сотрудничество Церкви, государства и светского общества в деле культурного строительства, или это всегда будет соревнование «на перегонки» по принципу: «кто успел, тот и съел»? О возможности такого плодотворного соработничества в сфере сохранения исторической памяти свидетельствует опыт создания на Бутовском полигоне общественно-церковного мемориального комплекса памяти жертв террора прошлого столетия.

Бутовский полигон – крупнейшее в Московском регионе место массовых расстрелов и захоронений жертв террора середины ХХ столетия. По официальным данным расстрелы на полигоне происходили с конца 1935 г., и по свидетельским показаниям вплоть до конца 40-х – начала 50-х гг. здесь производились захоронения умерших и расстрелянных в московских тюрьмах. Общее количество захороненных неизвестно, но только в период с августа 1937 г. по октябрь 1938 г. по имеющимся документам здесь было расстреляно и захоронено 20 761 человек.

  Основную часть расстрелянных составляют жители Москвы и Московской области, но вместе с ними пострадали жители других областей и бывших республик Советского Союза, а также граждане и выходцы Германии, Польши, Франции, США, Австрии, Венгрии, Италии, Греции, Турции, Китая и т.д. Вслед за русскими, которые составляют большинство убиенных, следуют латыши, поляки, евреи, украинцы, немцы, белорусы. Всего же среди жертв полигона представители более шестидесяти национальностей.

  Среди расстрелянных преобладают простые крестьяне и рабочие, которых арестовывали иногда целыми семьями. Расстреливали и подростков 15–16 лет, и 80-летних стариков. Подавляющее число пострадавших – беспартийные, имевшие низшее образование или вовсе неграмотные. Но наряду с ними немало ученых, деятелей искусства и культуры, государственных и общественных деятелей, военных.

  В середине 50-х годов полигон был закрыт, и внешнее ограждение было снято. Центральная часть полигона, где находилась основная часть захоронений, была огорожена глухим забором с колючей проволокой и вплоть до середины 90-х годов находилась под строгой охраной органов. На краях бывшей спецзоны, где не было захоронений, возник дачный поселок для сотрудников КГБ.

  В начале 90-х годов в ходе реализации Указа Президиума ВС СССР «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30–40-х и начала 50-х годов» от 16.01.1989 и Закона РФ «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18.10.1991 года № 1761-1 в архиве Управления Министерства Безопасности РФ по г. Москве и Московской области были обнаружены 18 томов дел с предписаниями и актами о приведении в исполнение расстрелов в отношении 20 761 осужденного.

  В связи с тем, что в обнаруженных документах не было сведений о местах приведения приговоров и захоронений расстрелянных, по распоряжению начальника вышеуказанного управления, Е.В. Савостьянова, с целью установления этих мест была проведена специальная проверка, по результатам которой Бутовская спецзона была признана местом массовых расстрелов и захоронений жертв политических репрессий. [ Бутовский полигон, 1997, с. 357-358]

  Одновременно с проверкой Московского Управления МБ РФ общественная группа по увековечению памяти жертв политических репрессий под руководством М.Б.Миндлина с разрешения руководства МБ приступила к обработке архивно-следственных дел с целью составления картотеки расстрелянных, а затем кратких биографических справок пострадавших. Эта работа продолжалась в течение почти десяти лет и легла в основу изданной Правительством Москвы восьмитомной Книги Памяти «Бутовский полигон» [Бутовский полигон, 1997, 1998, 1999, 2000, 2001, 2002, 2003, 2004].

  7 июня 1993 г. состоялось первое посещение территории Бутовского захоронения родственниками пострадавших и общественностью. Осенью того же года на средства общественности при содействии Правительства Москвы в южной части территории захоронения был установлен каменный мемориальный знак. Территория в то время находилась в ведении и под охраной ФСК (Федеральной службы контрразведки).

  В ходе изучения архивно-следственных дел было выявлено, что в Бутово пострадало большое число священнослужителей Русской Православной Церкви, и эти сведения были переданы Святейшему Патриарху Алексию. Внимательно ознакомившись с полученными материалами, Святейший Патриарх написал:

«10.II.1994. С содроганием сердца я прочитал имена, звания, сан и надуманные обвинения, выдвинутые против этих исповедников и мучеников, начиная от митрополита и кончая неграмотной монахиней или схимницей.

Необходимо в этом году построить часовню-храм на месте их подвига для молитвенного поминовения многих тысяч пострадавших за веру Христову и правду»[2].

  Идею о строительстве на Бутовском полигоне храма поддержал и мэр г. Москвы, Ю.М. Лужков.

8 мая 1994 г. на полигоне был освящен поклонный крест. Он был изготовлен и установлен Свято-Тихоновским Православным Богословским институтом по проекту и активном участии скульптора Д.М. Шаховского, сына убиенного в Бутове священника Михаила Шика.

  После освящения креста в Бутово стало приезжать московское и подмосковное духовенство и совершать панихиды, на которых молились близкие убиенных на полигоне их лично знавшие: дети и внуки, а иногда даже братья и жены. Естественно, это были люди преклонного возраста. В связи с этим стало очевидно, что храм на этом месте строить нужно срочно, так как именно этим родственникам, в первую очередь и нужен этот храм, но в силу своего возраста они долго ждать его строительства не могут.

  Осенью 1994 г. из родственников убиенных в Бутове была создана и в установленном порядке зарегистрирована община храма Свв. Новомучеников и исповедников Российских в Бутове. В конце того же года Патриарх Алексей по просьбе общины обратился к руководству ФСК с прошением о предоставлении земельного участка для строительства храма. В ответ на это обращение Администрация Московской области предложила передать Церкви не только всю территорию Бутовского захоронения, но и территорию захоронения в Коммунарке. Оказалось, что еще в конце 80-х – начале 90-х годов руководство КГБ неоднократно обращалось в Администрацию области с просьбой передать указанные территории какой-нибудь организации. Руководство Московской области, понимая, что представляют собой эти объекты, просто не знало, кто мог бы взять их под свою опеку.

  Предложение Администрации о передаче территорий бывших спецобъектов Церкви было неожиданно, но после изучения ситуации Святейший Патриарх Алексий благословил принять их под покров Церкви с тем, чтобы в Бутове был построен приходской храм, а в Коммунарке создано монастырское подворье.

  В момент передачи территория Бутовского захоронения находилась в ужасном, запущенном состоянии. Залесенная часть территории заросла густым подлеском, с большим количеством сухостоя и валежника. Северная часть была завалена мусором: от чернильных пузырьков и диванных пружин до бетонных блоков. Восточная часть территории с молодым садом была отделена рядом сараев, построенных в 60-х годах жителями бывшего полигоновского поселка. Забор, окружающий сараи, стоял, как это выяснилось позже, прямо на погребальном рве. В довершении всего этого на большей части территории были заросли борщевника, через которые, как через джунгли, приходилось прорубаться топором. Режим посещения захоронения до передачи ее Церкви был следующим: суббота и воскресенье с 11 до 16 часов.

  После передачи Церкви территория захоронения стала открыта для посещений практически все светлое время суток. В памятные, поминальные дни начали совершаться молебны и панихиды, в том числе и архиерейским чином. 18 июня 1995 г., в день празднования Собора всех святых в земле Российской просиявших, по благословению Патриарха Алексия на полигоне в походном храме Братства Всемилостивого Спаса была совершена первая Божественная литургия. В богослужение приняло участие духовенство московских храмов, возглавил его ректор Православного Свято-Тихоновского богословского института протоиерей Владимир Воробьев. После литургии вокруг всей территории захоронения был совершен крестный ход.

  В начале 1995 г. в день празднования Собора новомучеников и исповедников Российских по московским храмам был совершен сбор средств на строительство храма в Бутове. На эти средства по проекту Д.М. Шаховского в западной части территории захоронения был построен небольшой деревянный храм. 11 декабря 1996 г., в день мученической кончины митрополита Серафима (Чичагова) храм был освящен, и в нем начались регулярные богослужения.  

Сразу после своего создания приходская община стала заниматься не только строительством храма, но и приведением территории захоронения в порядок, ее благоустройством и исследованием, сбором сведений о пострадавших с целью создания на полигоне музея памяти пострадавших, а также решать вопросы охраны этого памятного места. Взяв на себя ответственность за сохранение и мемориализацию Бутовского полигона, члены общины с самого начала своей деятельности исходили из постулата, что Бутовская земля священна не только для православных, но и для последователей всех вероисповедований и мировоззрений, представители которых были убиты на этом месте. Это позиция общины была одобрена священноначалием.            

К сожалению, передача территорий захоронений в Бутове и в Коммунарке Русской Православной Церкви вызвало напряжение у светской общественности. Был задан, казалось бы, логичный вопрос: «Почему эти территории переданы православным, когда там захоронены не только представители различных конфессий, но и атеисты?» Задающие этот вопрос не учитывали, с одной стороны то, что большинство захороненных в этих местах были хотя бы по своему происхождению православными, а с другой стороны то обстоятельство, что почитание мест захоронений и молитва об усопших свойственны далеко не всем религиозным конфессиям и даже не всем христианским номинациям, и наиболее развиты именно в православии.

  В связи с этим М.Б. Миндлиным, руководителем Общественной группы по увековечению памяти жертв политических репрессий, было предложено провести на Бутовском полигоне поминальную акцию с приглашением на нее представителей различных конфессий. Церковь приняла это предложение, и 2 мая 1995 г. было проведено мемориальное мероприятие. Представители общества «Мемориал» обзвонили родственников пострадавших от репрессий с приглашением принять участие в этом поминовении. Комитет общественных связей Правительства Москвы обеспечил автобусы, которые доставили участников мероприятия в Бутово. В поминовении помимо православных приняли участие представители Католической Церкви, протестантской, иудейской, мусульманской и буддистской общин. Была проведена и гражданская панихида. Общее число участников было несколько более 500 человек. В последующие годы и до настоящего времени проведение подобных поминальных акций стало традицией, хотя, в связи с невостребованностью для других религиозных конфессий подобных поминовений, в них принимают участие только православные.

Несмотря на непростые отношения с руководством Группы по увековечению памяти жертв политических репрессий, в 1997 г. община Бутовского храма совместно с указанной группой издала «Мартиролог расстрелянных и захороненных на полигоне НКВД “Объект Бутово” 08.08.1937 – 19.10.1938» [Мартиролог…, 1997], который содержал имена всех 20.761 убиенных, невзирая на их религиозную или мировоззренческую принадлежность и более того, невзирая на то, был ли пострадавший реабилитирован, или по каким-то причинам не был.

В последующем под эгидой Комитета общественных связей Правительства Москвы в обществе «Мемориал» был проведен круглый стол для обсуждения статуса захоронений в Бутове и Коммунарке. На этом обсуждении И.Б. Шабан, зам. Председателя Постоянной межведомственной комиссии Правительства Москвы по восстановлению прав реабилитированных жертв политических репрессий, доложил, что по ряду причин Правительство Москвы не может взять под свою эгиду эти территории. Такую же позицию заняло и Правительство Московской области. На предложение таким крупным общественным организациям как «Мемориал» и «Ассоциация жертв политических репрессий» взять ответственность за эти захоронения, их представители ответили отказом. Представитель Русской Православной Церкви, епископ Видновский Тихон, подтвердил готовность Церкви заниматься сохранением и мемориализацией этих мест. Таким образом, вопрос о пересмотре статуса захоронений, переданных Русской Православной Церкви, был снят.

В 1996 г. в самом центре бывшей спецзоны, в непосредственной близи от захоронений, было начато строительство многоэтажного жилого поселка. По инициативе членов общества «Мемориал» некоторыми общественными организациями были предприняты попытки остановить это строительство, но они не увенчались успехом. Только после обращения Святейшего Патриарха Алексия II к мэру г. Москвы Ю.М. Лужкову о недопустимости жилого строительства в таком месте, оно было остановлено. В след за этим Мосархитектурой были разработаны «Проектные предложения по созданию мемориального комплекса в районе поселка Ново-Дрожжино Ленинского района Московской области».

Летом 1997 г. общиной храма с привлечением необходимых специалистов был произведен раскоп одного из погребальных рвов. Проведенные исследования однозначно подтвердили, что Бутово является местом массового захоронения репрессированных [Бутовский полигон, 1999].

В 1998 г. Правительством Москвы была капитально отремонтирована дорога, ведущая от Варшавского шоссе к полигону, и организовано регулярное автобусное сообщение от ближайшей станции метро.

В 2000 г. на Юбилейном Архиерейском Соборе в лике святых был прославлен Собор новомучеников и исповедников Российских. Наряду с другими в поименный список канонизированных святых были включены 129 новомучеников, убиенных в Бутове [Русская Голгофа, 2005]. В последующее время Постановлениями Священного Синода РПЦ в этот список были включены еще 203 бутовских мучеников. В результате из общего числа пострадавших в Бутове 332 убиенных прославлены в лике святых, что придало особое значение этому месту, названному Патриархом Алексеем «Русской Голгофой», так как на канонической территории Русской Православной Церкви больше не известно мест, где в мощах почивает такое количество святых.

С 2000 г. в 4-ую субботу по Пасхе, в день празднования Собора Новомучеников в Бутове пострадавших, на полигоне под открытым небо совершается Патриаршее богослужение, на которое приглашаются духовенство и прихожане московских и подмосковных храмов. В богослужении принимают участие более 300 священнослужителей и около 3–4 тысяч молящихся.

  В 2001 г. в ответ на новое обращение Патриарха Постановлением Правительства Московской области № 259/28 Бутовский полигон был объявлен памятником истории общей площадью около 100 га, что дало юридическое основание для его сохранения.

В 2002 г. общиной бутовского храма был создан научно-просветительский центр «Бутово», задачей которого наряду со сбором материалов по истории Бутовского полигона и лиц, пострадавших на нем, стало изучение этноконфессиональных традиций обустройства мест массовых захоронений жертв социальных катастроф.

С этой целью по инициативе директора Центра, И.В. Гарькавого, были проведены два круглых стола. Первый из них «Место скорби в традициях отечественной мемориальной культуры» (Бутово, 13.06.2004), был посвящен традиции сооружения Храмов на Крови [Итоговый документ…, 2006]. Второй — «Организация пространства мест массовых захоронений жертв социальных катастроф в России XVI – начала XX веков» (Москва, 14. 04. 2005), уделил главное внимание изучению традиций братских кладбищ Древней Руси — Скудельниц и Божьих Домов.

6–8 июня 2006 г. по благословению Патриарха Московского и всея Руси Алексия II при содействии Комитета общественных связей Правительства Москвы была проведена научно-практическая конференция «Этноконфессиональные традиции и практика мемориализации мест массовых захоронений жертв социальных катастроф». В ее работе участвовали представители религиозных и общественных организаций, специалисты музейного дела из пяти регионов России. Помимо православных в ней приняли участие представители Совета Муфтиев Центрального Духовного Управления мусульман России, Католической Архиепископии и Евангелической Лютеранской церкви, а также директор ритуальной службы Московской еврейской общины. Инославные участники конференции одобрили деятельность Русской Православной Церкви по сохранению и мемориализации Бутовского полигона. В ходе плодотворного диалога было установлено, какие традиции почитания подобных мест, и увековечения памяти усопших существуют в рамках культовой практики разных конфессий, было дано развернутое описание и адекватная интерпретация поминальных обрядов, высказаны рекомендации единоверцам в отношении почитания подобного рода мест. Диалог проходил в атмосфере взаимного уважения и сотрудничества. Большое общественное значение стал вывод участников диалога, что в каждой из традиций существуют не только особые формы поминовения своих погибших единоверцев, в рамках своей религиозной корпорации, но и всех людей, ставших жертвой одной общей беды. Представители конфессий высказали ряд рекомендаций по дальнейшей мемориализации полигона. В частности, была высказана просьба не устанавливать на погребальных рвах кресты, так как в них лежат останки не только христиан. Эта и другие рекомендации выполняются при благоустройстве территории захоронений.

  Осенью 2005 г. на средства Москвы и Московской области на территории захоронений были проведены благоустроительные работы, основной целью которых было обозначение погребальных рвов в виде могильных холмов. Благоустроительным работам предшествовали двухлетние исследования территории захоронения с применением современных археологических, геофизических, геоботанических и других методик. Работы были проведены в соответствии с проектом комплексного благоустройства и озеленения территории захоронений, разработанным ЦГЛП «Центрлеспроект», получившим благословение Патриарха Алексия II и необходимые согласования министерства культуры Московской области, и прошедшим общественное обсуждение.   В результате было обозначено 13 рвов общей протяженностью более 800 м, местонахождение которых было выявлено в ходе исследовательских работ. Кроме того была создана система ливневой канализации и проложена сеть пешеходных дорожек. Большую роль в организации этих работ сыграли сотрудники Постоянной межведомственной комиссии Правительства Москвы по восстановлению прав реабилитированных жертв политических репрессий М.Н. Суслова, Л.И. Громова и А.С. Никитина.

  В 2004–2007 гг. в центре бывшей спецзоны, к югу от территории захоронений, по проекту архитектора М.Ю. Кеслера был возведен каменный двухэтажный храм в честь Новомучеников и исповедников Российских. На первом этаже храма создан реликварий, где хранятся различные предметы и вещи, принадлежащие пострадавшим на полигоне людям, а на стенах висят иконы с изображениями в бутовских новомучеников.

  8 августа 2007 г., в 70-ую годовщину начала расстрелов на Бутовском полигоне, около каменного храма был воздвигнут Большой Поклонный Крест. Крест был изготовлен в кресторезной мастерской Соловецкого монастыря мастером Г. Кожакарем. В Бутово он был доставлен водным крестным ходом, который прошел по водным системам Беломорско-Балтийского канала, Волго-Балта и канала им. Москвы, т.е. водным системам, которые были построены трудом, а нередко и ценой жизни, многих тысяч заключенных. Таким образом, этот Крест стал памятником не только пострадавших на Соловках и в Бутове, но многих сотен тысяч пострадавших в разных частях нашей страны.

  30 октября 2007 г. в День памяти заключенных Бутово посетил Президент Российской Федерации В.В. Путин. Его встретил Святейший Патриарх Алексий. После панихиды, совершенной Святейшим, высокие гости возложили цветы к Соловецкому Кресту и на захоронения. До настоящего времени этот визит воспринимается как исторический, и является важной вехой в деле увековечения памяти жертв репрессий ХХ столетия.

Бутовский полигон становится все более посещаемым, как родственниками репрессированных, так и теми, кому дорога память о невинно пострадавших: это учащиеся светских и церковных учебных заведений, прихожане московских и подмосковных храмов, иностранные делегации. Для организации их приема при храме действует паломническая служба. Постоянное внимание к полигону проявляют средства массовой информации, как отечественные, так и зарубежные.

  Богослужебная жизнь бутовского прихода в значительной степени определена днями памяти пострадавших на этом месте. 51 день в году, в дни памяти прославленных в лике святых бутовских новомучеников, совпадающими с днями их мученической кончины, совершаются соответствующие богослужения в их честь. Кроме того, в дни расстрелов, на которые не приходится память прославленных в лике святых, совершаются заупокойные службы. Помимо этого в остальные дни при выборе кому совершать богослужение, при возможности отдается предпочтение новомученикам и исповедникам ХХ века.

  Вместе с тем понимая, что церковная в целом, и богослужебная в частности, форма почитания памяти пострадавших понятна не всем современникам, община храма развивает внебогослужебные формы поминовения и сохранения памяти.

  В течение последних трех лет 30 октября, в светский день памяти пострадавших от репрессий, в Бутове проводится акция «Голос Памяти», во время которой прочитываются все известные имена убиенных на этом трагическом месте. Акция начинается с панихиды, после которой происходит возложение цветов на погребальные рвы, и начинается чтение имен. Оно ведется со специально установленной около одного из рвов кафедры. Читают все желающие от архиереев до школьников. Чтение продолжается более семи часов. В нем принимают участие родственники пострадавших, представители общественных организаций, сотрудники аккредитованных в Москве дипломатических представительств, прихожане храма, учащиеся общеобразовательных школ, деятели культуры и даже сотрудники силовых ведомств.

По мнению участников, такая форма поминовения дает возможность каждому соприкоснуться с той трагедией, которая произошла в истории нашего народа. Как сказала одна из участниц, после прочтения каждого имени она слышала отзвуки выстрелов…

В течение многих лет приходом и мемориальным центром осуществляется деятельность по созданию Музея памяти пострадавших. Он будет посвящен истории Бутовского полигона и людей, которые были здесь репрессированы.   Уже сейчас коллекция музея состоит из более 500 единиц хранения. Музей будет размещен в бывшем усадебном флигеле, где в конце 30-х годов прошлого века располагалась комендатура полигона. Здание площадью около 300 кв. м к настоящему времени отреставрировано, и идет работа по созданию экспозиции.

8 августа 2015 года, в годовщину начала расстрелов, на Бутовском полигоне были начаты работы по созданию «Сада памяти», мемориала в котором на каменных досках будут увековечены имена всех пострадавших на этом месте. В связи с множеством имен общая длина этих досок составит 300 м. Проект мемориала, разработанный архитектурной мастерской А.Н. Жернакова при активном участии прихода и мемориального центра, прошел апробацию на общественных слушаниях и согласован с министерством культуры Московской области и Искусствоведческой комиссией Московской Патриархии. Финансирование работ осуществляет генеральный директор ГК «Видео-Интернешнл», С.А. Васильев, внук убиенного на полигоне В.А. Петрова. На акции, посвященной началу работ по созданию мемориала, М.А. Федотов, советник Президента РФ по развитию гражданского общества и правам человека, сказал:

«В феврале 2011 года, мы предложили вниманию Президента проект по увековечению памяти жертв политических репрессий: создание мемориала «Сад памяти» здесь на Бутовском полигоне. С тех пор прошло уже 5 лет… Государство работает медленно… Сегодня мы видим, что могут сделать сами люди. Именно благодаря доброму сердцу людей мы имеем возможность заложить сегодня мемориал «Сад памяти».

Таким образом, в результате совместных усилий Церкви, государства и общественности создан уникальный церковно-общественный мемориал, получивший известность как в России, так и за рубежом, как среди церковной, так и среди светской частей нашего общества. Этот опыт наглядно показывает плодотворность объединения усилий Церкви, общества и государства в деле сохранения и преумножения нашего культурного наследия, в деле сохранения исторической и социальной памяти. Учитывая реалии нашего исторического момента: ограниченность не только материальных средств, но и интеллектуальных ресурсов, в частности недостаток квалифицированных кадров, такое соработничество и дает нам надежду на успех в этом делании.

Подробно остановившись на опыте соработничества Церкви и светского общества в сфере сохранения исторической памяти, на примере мемориализации Бутовского полигона, хотелось бы сказать несколько слов об общем положении дел в сфере церковного музейного делания.

В дореволюционной России насчитывалось более 50 церковных музеев, созданных на базе древлехранилищ, монастырских и архиерейских ризниц [Михайлов, 2014]. Если учесть, что всего в России было чуть более 200 музеев [Музеи, 2015], то становится очевидным, что доля церковных музеев была высокой. Более того в начале ХХ века была начата работа по составлению научных описей реликвий, хранящихся в различных церковных сокровищницах.

Так в 1909 г. был создан Комитет по  составлению научной описи Синодальной ризницы, находящейся в Московском Кремле. К работе в Комитете были приглашены лица, известные своими научными изысканиями. В их числе – товарищ Председателя Исторического музея князь П.С. Щербатов, хранитель этого музея А. В. Орешников, директор Архитектурного института А. И. Успенский, Директор Живописной палаты при Донском монастыре К. П. Степанов, хранитель Оружейной палаты В. К. Трутовский, синодальный ризничий архимандрит Димитрий (Добросердов)[3], и его помощник иеромонах Арсений (Денисов), зав. Синодальной библиотекой Н. Попов, и др.. По результатом этих работ предполагалось издание описи, снабженное большим количеством цветных фотографий, на что были выделены необходимые средства. События 1917 г. помешали Комитету завершить свою работу [Павлович, 1995].

В это же время началось осознание значения русского церковного искусства, как особого явления в мировом искусстве, что отразилось в написании таких работ как «Умозрение в красках» кн. Евгения Трубецкого [Трубецкой, 1965], «Иконостаса» отца Павла Флоренского [Флоренский, 1996, с. 419-526] и др.

В результате постреволюционной ликвидации церковных музеев этот богатейший пласт духовной культуры был частью уничтожен, а частью передан в светские музеи, где многие бесценные реликвии были сохранены. К сожалению, тем или иным репрессиям были подвергнуты многие из тех, кто в предреволюционное время начал эту большую исследовательскую работу по изучению нашего духовного наследия, а затем прилагал усилия для сохранения этих памятников в советское время.

Сегодня вновь Русской Церковью с особой актуальностью поставлен вопрос о сохранении христианского культурного наследия на своей канонической территории. Архиерейский Собор Русской Православной Церкви (2–5 февраля 2013 г) принял Постановление о надлежащем использовании, сохранении, учете, ремонте, реставрации и восстановлении  движимых и недвижимых памятников культуры, переданных Церкви [Собрание…, 2015]. Во исполнение этого постановления, на заседании Священного Синода 25 декабря 2014 года было принято Положение о должности епархиального древлехранителя [там же], в обязанности которого вменено осуществление контроля за сохранением памятников истории и культуры – объектов недвижимого имущества со связанными с ними произведениями иконописи, живописи, скульптуры, декоративно-прикладного искусства, иными предметами церковного наследия находящихся в собственности (пользовании) Церкви. Обязательное введение штатных древнехранителей вменено многим епархиям. При этом в указанном Положении обращено внимание, что епархиальный древлехранитель (клирик или мирянин) назначается на должность по возможности из числа специалистов, компетентных в вопросах сохранения объектов культурного наследия. 

  Церковное священноначалие осознает важность ведения профессионального диалога со светским музейным сообществом, обмена опытом, совместных решений проблем по обеспечению сохранности материального культурного наследия религиозного назначения. В связи с этим решением Священного Синода от 31 мая 2010 г. при Патриаршем совете по культуре создана Комиссия по взаимодействию Русской Православной Церкви с музейным сообществом.

  В практическом же плане, в сфере создания музеев и проведения выставок у Церкви также есть положительный опыт. В настоящее время в России действуют более 50 церковных музеев, имеющих как разный юридический статус, так и разный культурный потенциал.

Говоря о современных церковных музеях в первую очередь следует упомянуть о том, что в ноябре прошедшего, 2015 года в Храме Христа Спасителя был открыт  Патриарший музей церковного искусства. Ценность представленных в нем экспонатов трудно переоценить, так как в его экспозиции можно видеть такие уникальные реликвии, способные украсить любой музей мира, как фаюмский портрет V века, раннехристианские мозаики и другие.

Во вторых, следует сказать о Церковном музее Московской епархии. Этот музей фактически стал приемником филиала Государственного Исторического музея, который долгие годы находился в Новодевичьем монастыре и выехал с его территории в связи с передачей обители Русской Православной Церкви. Музей является частным учреждением культуры, учредителем и собственником которого является Московская Епархия.

С первых дней существования музей стремился в сохранении высокого профессионального уровня экскурсионного обслуживания – такого, каким оно было в филиале Государственного Исторического музея. Поэтому его экскурсоводы были привлечены на работу в Церковный музей. Благодаря этому экскурсионное бюро ни на один день не прервало свою работу. У музея установились прочные связи с Российским Институтом Археологии РАН, постоянно проводящим работы на памятниках Новодевичьего монастыря, а также с Центральными научно-реставрационными производственными мастерскими, курирующими проведение всех реставрационных работ на памятниках Новодевичьего монастыря. Церковный музей Московской епархии успешно продолжает традиции музеефикации Новодевичьего монастыря – одного из основных туристических объектов столицы – и удерживает высокий рейтинг среди московских музеев. После передачи обители в пользование Церкви, наблюдается устойчивое увеличение потока посетителей. Экспозиции музея пользуются популярностью среди различных социальных групп населения, желающих познакомиться с историческим и духовным наследием России [Куликов А., 2014].

Наряду с указанными музеями в Храме Христа Спасителя и в Новодевичьем монастыре, решения о создании которых принималось высшим священноначалием, большая часть действующих в настоящее время церковных музеев создавались по инициативе снизу: епархий, приходов, а нередко даже частных лиц. Упомянем некоторые из них: Самарский епархиальный церковно-исторический музей; Музей церковной истории и искусства Ставропольской и Невинномысской епархии; кабинет-музей им. М.М. Девицкого[4] при храме в честь Воскресения Господня  г. Воронежа; Мемориальная квартира-музей св. Иоанна Кронштадтского в Кронштадте; Церковно-археологический музей Московского Зачатьевского Алексеевского монастыря; Рязанский Церковный историко-археологический музей; Музей Нило-Столобенской пустыни; Исторический музей Святой Царской Семьи при Храме-Памятнике на Крови в Екатеринбурге.

  В декабре 2014 года по инициативе руководства Церковно-археологического кабинета Московской Духовной Академии, старейшего церковного музея России, была проведена конференция «Христианский музей в современном мире». На конференции были представлены почти 50 православных музеев практически со всей России.   Участники отметили, что перед христианскими музеями в современных условиях стоит задача поиска новых моделей и форм деятельности, и при этом необходимо решить ряд трудностей: недостаток квалифицированных специалистов в области церковного музееведения; нередко отсутствие необходимых условий для сохранения коллекций; сложности атрибуции памятников церковного искусства, а также нехватка финансирования. Было также отмечено, что успешная работа по сохранению культурного и духовного наследия возможна только при взаимном сотрудничестве Церкви и государства, при создании общей финансовой и правовой базы, обеспечивающей решение возникающих вопросов как в пределах нашей страны, так и на международном уровне.

Участники конференции приняли решение о создании Союза христианских музеев имени преподобного Сергия Радонежского.

Говоря о результатах конференции, протоиерей Геннадий Беловолов[5] сказал: «Мы имеем дело с рождением нового культурного феномена нашего времени – христианских музеев России» [Беловолов, 2014].

Представляется, что развитие христианских музеев России имеет свою перспективу.

С одной стороны это обусловлено тем, что в последнее время Министерство культуры из-за нехватки средств крайне неохотно идет на создание новых музеев. Это особо наглядно проявилось на примере попытки создания федерального музея памяти жертв репрессий ХХ века, когда Министерство фактически заблокировало разработку Федеральной программы по увековечению памяти пострадавших. Надеяться, что в обозримом будущем ситуация изменится, не приходится.

С другой стороны, возникновение все новых и новых церковных музеев свидетельствует о востребованности этого явления и возможности Церкви на ее разных структурных, иерархических уровнях, от Патриарха до рядовых мирян, совершать это делание.

Кроме того представляется очень важным, что в церковном музее к религиозным реликвиям относятся как к святыням, и они так жестко не отрываются «от конкретных условий своего художествен­ного бытия», тем самым значительно полнее сохраняя свою не только религиозную, но и культурную ценность.

 

Библиографический список

Беловолов Г., протоиерей. Это был первый форум христианских музеев России, 2014. URL: http://ruskline.ru/news_rl/2014/12/24/eto_byl_pervyj_forum_hristianskih_muzeev_rossii/ (дата обращения – 30.11.15)

Бутовский полигон. 1937-1938 гг. Книга памяти жертв политических репрессий. – М.: Институт экспериментальной социологии, 1997. – 362 с.

Бутовский полигон. 1937-1938 гг. Книга памяти жертв политических репрессий. Кн. 2. – М.: Изд-во ООО «Панорама», 1998. – 362 с.

Бутовский полигон. 1937-1938 гг. Книга памяти жертв политических репрессий. Вып. 3. – М.: Изд-во «Альзо», 1999. – 360 с.

Бутовский полигон. 1937-1938 гг. Книга памяти жертв политических репрессий. Вып. 4. – М.: Изд-во «Альзо», 2000. – 364 с.

Бутовский полигон. 1937-1938 гг. Книга памяти жертв политических репрессий. Вып. 5. – М.: Изд-во «Альзо», 2001. – 362 с.

Бутовский полигон. 1937-1938 гг. Книга памяти жертв политических репрессий. Вып.6. – М.: Изд-во «Альзо», 2002. – 322 с.

Бутовский полигон. 1937-1938 гг. Книга памяти жертв политических репрессий. Вып. 7. – М.: Изд-во «Альзо», 2003. – 370 с.

Бутовский полигон. 1937-1938 гг. Книга памяти жертв политических репрессий. Вып. 8. – М.: Изд-во «Альзо», 2004. – 400 с.

Итоговый документ круглого стола «Место скорби в традициях русской мемориальной культуры. – Ныне и присно, 2006, № 3-4. С. 199-200

Куликов А., диакон. Церковный музей московской епархии РПЦ и его роль в сохранении культурного наследия. 2014. URL: http://acmus.ru/news/stati/cerkovniy muzey moskovskoy eparhii rpc i ego rol v sohranenii kulturnogo naslediya/index.php (дата обращения - 08.11.15)

Мартиролог расстрелянных и захороненных на полигоне НКВД “Объект Бутово” 08.08.1937 - 19.10.1938. – М.: Зачатьевский монастырь, 1997 – 421 С.

Михайлов Игорь, протодиакон. Христианские музеи в сфере создания кросс-музейных коммуникаций. 2014. URL: http://acmus.ru/ahm/materiali/doklad hristianskie muzei v sfere sozdaniya kross muzeynih kommunikaciy/index.php (дата обращения - 30.11.15)

Музеи, 2015. URL: http://www.novrosen.ru/Russia/culture/museum.htm (дата обращения – 30.11.15)

Павлович М.К. Документы по истории Патриаршей ризницы из архива музея заповедника «Московский Кремль». В сб.: «Ростовский Кремль. Материалы конференции 1994 г.» Ростов, 1995. С.186–191.

Русская Голгофа. Бутово. Месяцеслов-Синодик. - М.: Храм святых Новомучеников и Исповедников Российских в Бутове, 2005. – 192 с.

Собрание документов Русской Православной Церкви. Т. II, ч.2. – М.: Изд-во МП РПЦ, 2015. – 524 с.

Трубецкой Е., кн. Умозрение в красках. Три очерка о Русской иконе. YMCA-PRESS, Париж, 1965. – 168 с.

Флоренский П.А. Записка о христианстве и культуре// Сочинения в 4-х т. Т. 2 — М.: Мысль, 1996. С. 547–559

Флоренский П. А. Иконостас // Сочинения в 4-х т. Т. 2 — М.: Мысль, 1996. С. 419−526.

Флоренский П.А. Храмовое действо как синтез искусств// Сочинения в 4-х т. Т. 2 — М.: Мысль, 1996. С. 370–382

 

 

 

Интервью

 

Н.В. Буров: «Искать путь, по которому вместе можно двигаться вперёд»

Вопрос об отношении Русской Православной Церкви к сохранению исторической памяти, о взаимоотношении Церкви и музейного фонда Российской Федерации далеко не случаен. Храмы строились как знаки памяти о прошлом. Сампсониевский собор в Санкт-Петербурге напоминает о героическом прошлом страны, Исаакиевский собор хранит память о Петре Великом, своеобразным напоминанием о Великих реформах 1860-х годов является Храм Воскресения Христова, более известный как Спас на крови.

Все эти соборы, а также хорошо известный петербуржцам Смольный собор, в настоящее время являются частью единого музейного комплекса и входят в состав государственного бюджетного учреждения культуры «Исаакиевский собор». Это учреждение культуры является уникальным примером успешного сотрудничества между Музеем и Церковью. Во всех храмах регулярно совершаются богослужения, а расписания служб размещены на официальном сайте Музея. Вместе с тем, каждый из этих объектов успешно функционирует и в качестве музейного учреждения – здесь проводятся экскурсии, выставки, концерты, ведутся работы по изучению и реставрации уникального культурного наследия.

Существование одного из красивейших памятников храмового зодчества Санкт-Петербурга Спаса на Крови стало возможным только как результат сложения усилий как со стороны Церкви, так и со стороны Музея. Храм, стоящий в центре города, был не только памятником церковной архитектуры, но и памятником Царю-Освободителю. Этот факт практически предопределил печальную судьбу Спаса на Крови, который должен был быть уничтожен так же, как это случилось со многими другими соборами и церквями. Однако в 1968 году тогдашний директор Музея «Исаакиевский собор» Г.П. Бутиков добился включения здания в число памятников архитектуры и передачи его в качестве филиала Музею. Далее было несколько десятилетий сложнейших реставрационных работ. То, что сегодня в Санкт-Петербурге есть такой уникальный памятник-храм как Спас на крови, является заслугой как Церкви, так и Музея, и напоминает нам о необходимости сплотить усилия в непростом деле сохранения культурного наследия, исторической памяти и духовной культуры.

Именно по этим причинам, готовя материалы для очередного номера журнала, я обратился к директору музея-памятника «Исаакиевский собор» Николаю Витальевичу Бурову с просьбой об интервью, текст которого мы публикуем.

 

В.В. Ведерников. Николай Витальевич, позвольте, я начну с такого общего вопроса. В социальной доктрине Русской Православной Церкви, одобренной Архиерейским собором в 2000 году, сказано, что важной сферой в деле взаимодействия общества, государства и Церкви является охрана памятников истории и культуры. В то же время практически постоянно возникают конфликтные ситуации. Всем памятна история с изъятием из фондов Русского музея Торопецкой иконы Божией Матери в 2009 году, летом этого года общественность не только города, но и страны была взволнована инициативой митрополита Петербургского и Ладожского Варсонофия, который настаивал на возвращении Исаакиевского собора РПЦ. На Ваш взгляд, возможен ли диалог между Церковью и Музеем, или же практически всегда тут будут возникать некие конфликтные ситуации?

Н.В. Буров. Диалог не просто возможен, а необходим, он очень органично вытекает из истории институции. Музей по природе своей был призван собирать, сохранять и нести культурное наследие. В условиях, когда государство во главу угла поставило борьбу с религией, музеи стали неким убежищем и церковных предметов, и шедевров иконописи, церкви уничтожались как культовые сооружения, но сохранялись как памятники архитектуры. И получилось так, что музеям Церковь должна быть благодарна за то, что хоть что-то сохранилось. Далеко не всё, к сожалению. Многое безвозвратно утеряно. И вот теперь, когда прошли не годы, а десятилетия, вдруг возник неизбежный конфликт интересов, в том числе имущественного и экономического характера. Всё это настолько переплетено, что сегодня пытаться уйти не просто от диалога, от соработничества, как любят говорить в Церкви, означает в очередной раз совершить ошибку и затормозить процессы, необходимые и для Церкви, и для музейного сообщества, причём на годы и годы. Церковь можно любить бесконечно за одно, остерегаться за другое, не любить за третье, критиковать за четвёртое. То же самое можно делать в отношении любого учреждения культуры, от музея до театра и музыкальной площадки. Всё это настолько взаимосвязано, что это и есть жизнь. Я не встречал ещё ни мгновений жизни, ни каких-то особых её проявлений, которые были бы в полной гармонии со всем, что происходит вокруг. Красота иногда требует от природы серьёзных жертв, дикая природа иногда мстит за стремление человека к высокому и красивому. В этом стремлении, конечно же, очень много религиозного. Всё это – тот клубок противоречий, любви, ненависти, всего, что и называется жизнь и человек во всех его проявлениях. Стремление к такому не диалогу, а именно соработничеству очень органично. Обычно там, где возникают конфликты на ровном месте – эти конфликты происходят не от большого ума, и не от широкого мировоззренческого круга. Там, где люди лучше организованы, и приходят, имея багаж знаний и духовного опыта, всё намного ближе к органичному сотрудничеству, к гармонии. То же самое можно сказать и про Церковь. Церковь состоит не из святых людей, а из людей нашего общества, со своими воспитанием, со своими корнями, со своими устремлениями, со своим мировоззрением, со своей душой и со своими действиями. Вот и всё. Это тоже далеко не стерильная палата. И искать здесь надо не компромисс, а путь, по которому можно вместе двигаться вперёд. Если говорить о нашем музейном комплексе, включающем четыре собора, то я долгое время был уверен, что это идеальный образец взаимопонимания, взаимоуважения и умения решать самые высокие задачи вместе. Цель одна – человек и его душа – высокая, светлая и чистая. Это наша общая цель. Представления об этом и наши методологические подходы, безусловно, разные, но мы всё равно единомышленники. Мы думаем об одном, пускай по-разному, но об одном. Так что, если нас рассорить и разодрать, то это значит очень серьёзно обескровить движение к добру вообще.

В.В. Ведерников. Я согласен с Вами, и в этой связи хотел бы поговорить об опыте сотрудничества Исаакиевского собора и Русской Православной Церкви. Действительно, ваш музейный комплекс справедливо называют музеем четырёх соборов. Все – действующие. Готовясь к встрече с Вами, с удивлением узнал, что, оказывается, в Исаакиевском соборе проходят регулярные богослужения. Я думал, что только по большим церковным праздникам: Пасха, двунадесятые праздники. Оказывается, богослужение в храме проходит регулярно, а на сайте музея опубликованы расписания служб во всех четырёх храмах.

Н.В. Буров. В Спасе на крови – служба еженедельно, в Сампсониевском – служба еженедельно, в Смольном – ежедневно.

О Сампсониевском соборе нужно сказать особо. Он находится в густо населённом Выборгском районе. Уникальный совершенно храм, я его просто люблю, как волшебную шкатулочку, XVIII век – это вообще редкость для нашего города, иконостас практически весь не новодельный, там восстанавливали деталечки, а в основном это действительно настоящий XVIII век. Может быть он даже натуральней, чем иконостас Петропавловского собора. Там больше восстановленного, чем в этом иконостасе. Он великолепен, он наивен, он замечателен. Мы давно согласовали там ежедневное богослужебное пространство. Однако я смотрю расписание, которое хочет видеть настоятель. Там бывает так, что с понедельника до воскресенья ни одной службы нет, и это при том, что мы всячески благоприятствуем богослужениям!

Некоторое время назад, с назначением нового настоятеля, подтаял приход. К моему удовольствию, этого настоятеля сейчас заменили. Я надеюсь, что новый настоятель, опираясь на нашу помощь, восстановит и приход, который уменьшился за последние месяцы, и ту жизнь – по-настоящему хорошую, красивую – которая была. Что он вернёт приличный, практически профессиональный хор. Будет заниматься не саморекламой, а людьми, их душами и Господом Богом.

Очень надеюсь на это, потому что в этом месте храм нужен. Не случайно мы когда-то так легко согласились на ежедневные богослужения. Мы отменили полностью входную плату, потому что мы можем, мы в состоянии содержать храм за счёт средств, получаемых на основных объектах.

Таким же образом мы помогаем и Смольному. Потому что Смольный, являясь концертно-выставочной площадкой, в принципе, тоже ведь существует на деньги музейные, а не бюджетные, городские. Это всегда трудно, концертная деятельность по своему определению либо запредельно дорога для посетителей, либо, если доступна, то должна существовать на дотационной основе. Здесь мы обходимся без дотаций. В данном случае донорами становятся и Исаакий и Спас для всего комплекса и для решения всех задач, социальных и прочих, которые несёт Музей на своих плечах.

В.В. Ведерников. Я хотел бы уточнить. Как я понимаю, вы содержите все эти здания, платежи идут за счёт Музея, никакой арендной платы с храма вы не взимаете?

Н.В. Буров. С церкви? Конечно, нет. Нет ни арендной платы, ни коммунальных платежей, ничего! Это такая шефская помощь. Приходы под крылом музея, они не обременены целым рядом задач, в том числе и охранных.

           Вообще есть такая уникальная чёрточка в экономической жизни нашего Музея. Я не знаю других музеев государственных, тем более такого масштаба, которые не нуждались бы в дополнительном финансировании со стороны государства. А наш Музей полностью самоокупается. Полностью! Я имею в виду не только зарплату и коммунальные платежи, но и очень важную заботу об инженерной составляющей этих великих памятников. Кроме того, мы ещё несём на плечах и очень серьёзную (если не вечную, то ещё очень долговременную) программу реставрационных работ. Всё это задачи, посильные мощному, собранному в кулак коллективу. Это не значит, что любой музей вдруг может стать самодостаточным. Это невозможно. Музей по природе своей дотационное учреждение. На заре своего существования музей возник как прихоть богатого человека. Музей всегда нуждается в поддержке со стороны. Без этого нельзя ни развиваться, ни пополнять свои коллекции для экспонирования на современном уровне. Это нормально, абсолютно нормально – развиваться, пополняя. Потому что уже давно прошло то время, когда музей был кладбищем под стеклом. Из года в год, из десятилетия в десятилетие одни и те же предметы с пожелтевшим этикетажем лежали на своих местах. С них сдували пыль. Включали утром свет, а вечером его выключали. То время прошло.

           Сегодня нужно экспонировать, использовать всю гамму самых современных технических, электронных устройств, потому что мы, прежде всего, как ни крути, думаем ещё и о молодёжи. Молодёжь важна ещё и потому, что это завтрашние отцы и послезавтрашние бабушки и дедушки. Это завтрашний день музея вообще, и они должны успеть понять в детстве, что без этого тоже жить нельзя, как нельзя жить без хлеба, воздуха и воды. Это тоже та часть жизни человека, без которой не обойтись

Религия когда-то заполнила то, что, казалось бы, не нуждается в заполнении. Но вот есть желудок, туда надо залить воду и положить хлеб, есть воздух, который наполнит лёгкие и даст жизнь, а где душа? Где она расположена? До сих пор ведь ни один хирург не скажет! Не находили то местечко! Но оказалось, что это место тоже требует своего заполнения. Это место заполняет и религия, и культура далеко не в последнюю очередь, потому что можно быть очень глубоко религиозным человеком, и полным сапогом, непригодным для жизни в городе, да и в большой деревне тоже. Поэтому всё это настолько многообразно. Я вот, например, работаю со студентами, пытаюсь пересчитать по пальцам значения слова «культура» – близкие, смежные или чуть расходящиеся векториально. Их набирается не менее трёх десятков, но корень-то все равно один и у нас и у Церкви – это слово «культ». Это всё очень близкие, необходимые друг другу понятия.

В.В. Ведерников. Я хотел бы уточнить, а есть ли совместные программы? Или вы занимаетесь музейным делом, а священники богослужением?

Н.В. Буров.У нас Музей специфичен, начиная от расположения в храмовых памятниках и заканчивая тем, что у этих великих домов есть своя богатая история. Время от времени у нас возникают выставки, посвящённые, например, житиям тех священников, которые окормляли паству Петербурга, Петрограда, Ленинграда. Время от времени пытаемся восстанавливать надгробные памятники, не разбирая, памятник ли это архитектора, которому мы благодарны, или это памятник настоятеля этого храма. Наверное, надо ещё больше развивать школьные программы, если мы найдем точки соприкосновения с Церковью и в этом вопросе тоже. Мы ни в коем случае не хотим подменять церковь, потому что вопросы веры – это тоже вопросы профессионализма, вопросы большого круга знаний и другого горизонта. В то же самое время мы пытаемся ввести школьника в пространство, которое не будет для него тёмной комнатой. Мы первые, например, взяли и выпустили церковный «Словарь школьника». Там целый набор церковных терминов, которые у неподготовленного первоклашки кроме круглых глаз ничего не вызовут. А ведь на самом деле ему надо знать, что такое алтарь, что такое иконостас, что такое икона, что такое кадило, что такое свеча, и зачем всё это. И так далее, так далее. Мы стараемся усложнять это, ориентируясь не только на семилеток, но и на среднего школьника, но мы не залезаем в вопросы теологии или истории религии, кроме библейских сюжетов, которые, безусловно, присутствуют в наших методических установках для экскурсоводов. Потому что экскурсоводу в пространстве храма от них не оторваться. Любой вошедший может задать вопрос: а что за сюжет изображён на этой мозаике и с чем связан? Толкование должно быть ясным, чётким и однозначным. У нас не было, например, замечаний от приходящих к нам священников, паломников, иерархов иных церквей, в том числе, за трактовку того или иного сюжета, который имеет пластическое или плоскостное художественное отображение. Потому что это соответствует тем канонам, которые существуют на сегодняшний день. Поэтому есть такая совместная работа. К сожалению, мы очень ограничены в этом пространстве. С каким удовольствием я нашёл бы ещё помещения, чтобы взять да и подумать о совместной воскресной школе, не ограниченными силами того или иного прихода, а объединёнными усилиями, поддерживаемыми в том числе профессиональными артистами, музыкантами и так далее. Потому что такая воскресная школа привлекла бы внимание не только детей, но и взрослых. Я как-то договорился с публичной библиотекой имени В. Маяковского о том, что мы в рамках цикла лекций по петербурговедению, который библиотека организует ежегодно, попробуем поговорить и о храмовой архитектуре и истории Петербурга. Почему?

В советское время мы останавливались только на таких точках: архитектор, время постройки, правящая в то время династия, мастера, иногда отдельно взятые, и дальше шли такие выкладки: сколько человеко-часов было потрачено, сколько это стоило, сколько тысяч, десятков тысяч или сотен тысяч людей трудились, как их безжалостно эксплуатировали и так далее. А есть ещё за всем этим громадная история, в том числе и трагическая её часть, которая связана с двадцатыми годами ХХ века. Это тоже надо открывать, раскрывать, потому что это тоже история – история силы духа, предательства, любви, ненависти, крови, и жизни ради жизни. Всё это часть нашей общей истории, которую именно музей может показать очень осязаемо и конкретно.

Вот вы стоите под сводами музея и знаете – каждый пятый был расстрелян, каждый третий был сослан, кто-то покорился власти и стал обновленцем, а кто-то остался верен себе, от этого страдал, и сейчас его имя ярче сверкает для потомков. Это всё такие нужные вещи. Кроме того, я, например, сторонник того, чтобы в музейном храмовом пространстве обязательно была духовная жизнь – богослужебная, потому что это вот та черточка, тот совершенно неощутимый запах, очень живое присутствие того, что можно унести только в своём сердце и в своих воспоминаниях. То, что нельзя взять под мышку, завернуть и унести.

Вот свечку можно увезти. Я любил всегда, бывая в разных уголках нашей страны, зайти в тот или иной храм, особенно исторический, и одну свечку обязательно взять с собой. Вот так, например, в Пушкинские дни зажигаю те свечи, которые в Святогорском монастыре куплены. Для меня это Пушкинские свечи. И вот я такую свечу возьму да и принесу в храм Нерукотворного образа на Конюшенную площадь, где Пушкина отпевали. Вот, это какой-то такой обратный шаг от места, где он похоронен, к месту, где его отпевали, обратный отсчёт по той трагической зимней дороге 1837-го года. После этого и Пушкина хочется читать, и не только в Год литературы.

В.В. Ведерников. Николай Витальевич, и слова, и дела говорят о том, что вы настроены позитивно, выступаете за сотрудничество, соработничество. Думаю, что такой позитивный настрой разделяют и многие деятели культуры. Тогда почему же в этом году резко обострились церковно-общественные отношения, и объектом конфликта стали памятники истории и культуры? Сначала история с Исаакиевским собором, потом скандальное поведение так называемых православных активистов на выставке в Манеже в Москве. А ведь все эти случаи – не исключение. Менее известна, но не менее печальна история с картинной галереей в Вологде. Она находилась в здании Воскресенского собора на территории кремля, и вот теперь её неожиданно выселяют, предоставляя здание бывшей типографии, для музея мало приспособленное, а Воскресенский собор передаётся епархии. По словам директора галереи В.В. Воропанова, чтобы обветшавшее здание приспособить под выставочное помещение, нужны большие средства и долгие годы. Получается, что в областном городе не будет картинной галереи. Это большая потеря.

Так что же случилось, почему вдруг отношения, церковно-общественные так вдруг резко обострились? В чём тут причина? Кто виноват и что делать?

Н.В. Буров. Этот роскошный Вологодский музей я очень люблю.

Я всё же не ставлю абсолютного знака равенства между тремя обозначенными событиями. То, что произошло в Манеже, это скотская выходка людей, которые прикрываются неким покрывалом с нарисованным крестом. Они настолько же чужды Церкви, насколько чужды и обществу. Для того чтобы обозначить их «деятельность», мне даже трудно найти приличное слово. Это изгои общества, потому что они ведут себя далеко не как христиане. Эти выходки, скорее, напоминают деятельность исламских религиозных экстремистов. Это я всерьёз говорю.

То, что происходило вокруг Исаакиевского собора – это совершенно другая история, это история, которая, с одной стороны, опирается на действующий, принятый, очень несовершенный, на мой взгляд, закон, и на какие-то личностные характеристики того или иного церковного деятеля. Но один, приходя в Церковь, видит главную задачу в том, чтобы молиться, а другой – в том, чтобы понастроить как можно больше церквей и неважно, есть там народ или нет… Главное – радостно отрапортовать. Тут есть что-то эдакое, советское… «К очередному съезду партии доложим об очередных победах». А в итоге – жрать нечего… Я помню всё это очень хорошо, я вырос в этой стране. Я не могу сказать, что я её не люблю. Это моя страна, это моя Родина, но она переживала и такие болезненные этапы истории. И вот сегодня вновь сталкиваешься с тем, что, казалось, ушло навсегда. Слова, вроде бы, новые, а методика та же. Меня до сих пор потряхивает, когда я слышу: «Храм шаговой доступности» – это странное выражение я всегда закавычиваю. Меня не очень устраивало, когда говорили, например, об «учреждении культуры шаговой доступности». Магазин – вот это да, пожалуйста. Туалет шаговой доступности – это должно быть. Но по отношению к культуре, религии это совершенно неправильно.

В.В. Ведерников. Да, вот и в школе, и в вузе преподаватель теперь не учит, а оказывает образовательные услуги. Это обесценивает, девальвирует сущность нашего труда. «Услуги», конечно, должны быть оказаны в учреждениях «шаговой доступности». Так подходить ни к сфере культуры, ни к религиозной сфере нельзя. Полностью с Вами согласен.

Н.В. Буров. В вузе все мы прошли кафедру марксизма-ленинизма. А в моём институте был ещё и предмет, который считался идеологическим и потому   выносился на госэкзамен. Это научный атеизм. Мне посчастливилось иметь учителя, который не тупо преподавал атеизм, а вёл историю религии. Он обладал широким кругозором, и, как мне кажется, предчувствовал грядущие перемены. Поэтому читал лекции об истории религий, взаимоотношении религий, понимая, или догадываясь где-то, что нас ждут ещё очень сложные времена гражданского сожительства в государстве, в котором люди молятся не одному Богу. Но все они – граждане одной страны.  

Мы потеряли 25 лет назад тот ориентир, который нас на протяжении долгого времени вёл или делал вид, что ведёт. Многие немножко растерялись, и поэтому нашли замену в религии. Мне кажется, я раньше в церковь ходил чаще, потому что охотнее делаешь то, что нельзя делать, что запрещено. А вот многие шагнули в Церковь просто из-за того, что «разрешили». В самом этом факте нет ничего дурного, в большом количестве церквей тоже ничего дурного нет. Но лично я ещё всё-таки нахожусь в плену рационализма, я государственник по природе своей, и я живу на таком севере, где зимой нужно топить, где любой кирпич в стене – это материальный знак защиты и т. д.

И излишества, я не знаю – были ли излишества в Советское время… Тоже, наверное, были там какие-то Красные уголки и ещё что-то, где по-настоящему ничего не происходило. Но вот практика показала, что излишне идеологизированное – это тупик, и отсутствие, полное отсутствие идеологии – это тоже тупик, ничуть не лучший.

Нужно найти ту самую золотую середину. Церковь говорит, что она и есть та самая золотая середина. Она знает правильный путь к спасению, путь, который ведёт к консолидации государства, народа и т. д. Так ли это? Не знаю. В декларациях – безусловно, в намерениях – наверняка, в практике, в бытовой практике – очень часто сомнительно. Это живой, изменчивый организм, со своей трудной внутренней жизнью. Тяжело вздыхаю и, при этом как директор музея, очень особенного и специфичного, всячески стараюсь помогать и тащить вот эту нагрузку.

Иногда ко мне приходили люди, кричащие и о своей принадлежности к православию (обычно я их фарисеями называю). Они настолько верующие, что даже не знают, что богослужения в храме давно идут, что их более чем достаточно, и они не выбираются музеями. Я после этого взял и включил счётчик – буквально статистические данные. Сейчас я их даже опубликовал. Пожалуйста, на сегодняшний день более 600 согласованных служб, а можно довести и до большего числа, но это уже будет больше, чем в храме[6], где ничем другим не занимаются.

Ко мне сейчас пришёл новый ключарь Исаакиевского собора отец Алексий. Он очень деятельный, молодой, питерский человек, хорошо образованный и хорошо организованный. Он сразу заговорил о ежедневных богослужениях в Исаакиевском соборе. Можно попробовать.

Сейчас мы переходим в зимний сезон, возвращаемся к чуть более нормальной жизни, но надо учитывать, что любые движения туда-сюда являются дополнительным очень серьёзным бременем для музея. Значит, рабочий день целого ряда служащих, от охраны до смотрителя, придется увеличить. Ладно, мы пойдем на это. Но есть ещё и технологический день, в который нам нужно это громадное сооружение привести в то блестящее состояние, за которое отвечает директор, и я обязан за это отвечать.

У нас нельзя намотать тряпку на швабру и пройтись, пусть даже и чистой водой с мылом или хлоркой, по полам. Нет, их надо очень серьёзно обрабатывать, и цикл обработки доходит до 24 часов. Поэтому он начинается, грубо говоря, во вторник вечером с закрытием музея и заканчивается в среду. Это полная просушка, восстановление температурно-влажностного режима к открытию в четверг. Таковы законы существования таких сооружений.

Кроме того, памятник находится на особом режиме энергосбережения. Мы ввели его задолго до того, как проснулось правительство со своими лампочками. Эти лампочки существовали у нас уже несколько лет, были опробованы и показали себя, как с хорошей, так и с плохой стороны. Мы давно забираем тепла ровно столько, сколько необходимо, а не столько, сколько подаётся по трубе. Для этого есть диспетчерские службы и самые современные приборы теплоэнергоучёта, и круглосуточный мониторинг. У нас есть единый диспетчерский центр на Невском проспекте, и он принимает показания с девяти точек Петербурга по собственным оптоволоконным кабелям, которыми Музей располагает в этом городе. Мы оснащены как современное производство. Все эти меры дают серьёзную экономию. Если перейти на ежедневный режим работы, то придется всё менять, а это сложно.

Мы, конечно, попробуем, постараемся максимально приблизить желаемое к возможному. Получится – хорошо, но если я увижу, что это нужно трём-пяти людям – я уйду от этого. И вовсе не потому, что рацио преобладает. Я директор, и с Божьей помощью могу делать много, но зубами заниматься без Божьей помощи пойду к зубному врачу. Просто есть вещи, на которые надо смотреть реалистично, потому что это всё деньги, в конечном итоге, заработанные музеем. Но как только мы их заработали и инкассировали, они становятся бюджетными средствами, которыми, к счастью, нам дали возможность распоряжаться самостоятельно. В противном случае успешность музея сразу улетучивается.

В.В. Ведерников. И последний мой вопрос, Николай Витальевич. 30 ноября 2010 года был принят закон Российской Федерации «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения, находящегося в государственной или муниципальной собственности», предусматривающий возвращение религиозным организациям недвижимого имущества, в том числе и объектов культурного назначения. Во время обсуждения проекта он вызвал многочисленные нарекания, тем не менее, он принят. Законопослушные граждане, разумеется, должны соблюдать закон. Или, может быть, надо его изменить?    

Н.В. Буров. Это вспыхнувшее неравностояние, развернувшиеся разночтения, лучше так назвать мягко, показывают, что такой вопрос может раскалывать общество, и раскалывается оно на очень неравные доли, и мне, хотя я защищаю, казалось бы, несколько другие интересы, всё это очень обидно. Мне не хотелось бы, чтобы это усугублялось и далее. Любой закон призван, в соответствии с основным законом, работать на человека, на народ, и если закон плохо сочетается с другими законами, ранее принятыми, значит, он не жизнеспособен и его нужно очень серьёзно модернизировать.

           Принятый закон не учел очень многих положений уже существовавших и не отменённых законов. Здесь должны поработать не юристы разнозаинтересованных сторон, а юристы сторонние, государственные, которые должны согласовать разнонаправленные нормы права.

           Мы будем выполнять этот закон. И всё-таки законы пишутся для народа и должны учитывать мнения народа. Были прекрасные законы Российской империи. Где та Империя и как произошло такое обрушение законодательства? Того совершенного, иногда блестящего от словоблудия до гениальности? Где весь этот свод законов? Часть его жизнеспособна и легла в основу законодательства новой республики. Законодательство новой республики было далеко не совершенным. Вот так вот мы всё время получаем в наследство какое-то не совсем совершенное законодательство.

Был у меня такой случай в жизни. Однажды я застрял, это было во время съёмок фильма «Красные колокола», в библиотеке Николая Второго в Зимнем Дворце с другим артистом, Царствие Небесное, с великим артистом Богданом Ступкой. Он играл Керенского, а я играл министра иностранных дел Терещенко. Было это 35 лет назад. Случается, что во время съёмок возникает непредвиденная задержка. Вот мы сидим в залах Зимнего дворца, а вместе с нами и молодой сотрудник Эрмитажа Георгий Вадимович Вилинбахов. В книжном шкафу библиотеки стоят в ряд громадные фолианты – зелёные, тиснёные золотом – Свод законов Российской Империи, эпоха Екатерины Великой. Вот я и спросил, можно ли взять один из томов. Вилинбахов позволил. Я наугад вытащил один том. Это был том, отображающий внутригородские законы Санкт-Петербурга времён Екатерины Великой.

Я читал и удивлялся: хоть это и XVIII век, но это ясный, прозрачный, абсолютно понятный язык. Каждый из законов очень подробно, хотя, может быть, и несколько занудно, регламентировал абсолютно все аспекты не мудрёной тогда жизни большого города XVIII века. Прошло уже 35 лет, но я всё помню. Для меня это некий такой образец законотворчества, близкого и понятного.

Совсем недавно была создана группа депутатов, и меня к ним присоединили как человека, который декларирует нежное отношение к русскому языку. Мы собрались поднять вопрос о переводе законодательства на русский язык и о переводе деловой переписки на русский язык. Вот когда мы всё это переведём, тогда, может быть, нам станет легче. Потому что сегодня складывается такое впечатление, что одни и те же законы кто-то читает на старославянском языке, кто-то на древнегреческом, кто-то на английском языке XIV века. Т.е. вроде все читают одно и то же, но смысл получается очень и очень разный.

В.В. Ведерников. Спасибо, Николай Витальевич. Надеюсь, что наше сотрудничество продолжится.

 

Интервью

О. Георгий Митрофанов:

«Мы слишком переоценили значение храмовых зданий в церковной жизни»

 

О. Георгий Митрофанов. Итак, слушаю ваш вопрос.

В.В. Ведерников. Отец Георгий, я знаю Вас не только как служителя Церкви, но и как историка, ученика В.С. Дякина. Поэтому, думаю, Вы можете дать ответ на вопрос, который в последние время вызвал оживленную общественную дискуссию. Это вопрос о храме как памятнике истории и культуры и храме как месте, где проходит православная служба. Известно, что в годы гонений на веру и церковь многие культовые сооружения были разрушены, а некоторые стали музейными объектами, сохранившись, таким образом, от варварского уничтожения, но сохранившись в иной функции.

Готовясь к беседе с Вами, я просмотрел давний перестроечный сборник «На путях к свободе совести». Там были подняты многие острые проблемы, но вот вопрос о возвращении культовых зданий по принадлежности, похоже, никого тогда не волновал. Вопрос резко обострился в начале 1990-х годов, и кажется, до сих пор не нашел окончательного разрешения. Если говорить более конкретно. Как поступать в том случае, если в здании бывшего храма в течение длительного периода находится музей или картинная галерея?

о. Георгий Митрофанов. Я думаю, что тут существует более широкая проблема – проблема церковной собственности и проблема одновременно собственности государственной. На мой взгляд, эта проблема сейчас, например, оказывается в полной мере неразрешимой, потому что нынешние отношения Церкви и государства и в плане экономическом, и в плане правовом, кардинально отличаются от того, что было до революции. До революции Церковь не была отделена от государства, более того, согласно основным законам Российской Империи, Церковь была интегрирована в систему государственной власти. Отсюда даже термин – ведомство православного исповедания. К тому же вопрос о церковной собственности сложный и   касается не только храмов. Но давайте начнём с них.

Храм до революции мог быть построен самой Церковью как публично-правовой структурой, группой христиан, отдельным христианином-меценатом, государством или каким-то ведомством государства. Однако в сознании граждан Российской Империи он воспринимался как церковное имущество. И, в общем, в сознании дореволюционном не возникало такой проблемы. Неважно, на чьем балансе находится содержание того или иного храмового здания, если оно является храмовым зданием - это собственность Церкви. Хотя обеспечивается поддержание этой собственности в надлежащем состоянии тем или иным государственным ведомством. например Морское министерство содержало Никольский собор, а, допустим Министерство двора - Исаакиевский собор. Будучи составной частью государства, Церковь по существу выступала в единстве с ним и в данном случае речь могла бы идти лишь межведомственном разделении функций внутри государственных структур. Одно ведомство этот храм построило, другое его использует, но все это имеет одного собственника. Кого? Да того же самого государя, который является не только главой законодательной, исполнительной и судебной власти, но еще и верховным защитником и хранителем догматов господствующей веры, как это говорилось в сорок второй статье Основных законов Российской Империи. В дореволюционной России такой проблемы возникнуть просто не могло. При разделении (отделении) Церкви от государства такая проблема естественно возникла. Декрет об отделении Церкви от государства объявлял все имущество существующих в России церковных и религиозных сообществ «народным достоянием», то есть государственной собственностью. При этом большая часть этого имущества была государством у церкви просто отнята, но и те храмы, которые до поры до времени ещё оставались действующими, рассматривались как государственная собственность, переданная в безвозмездное пользование зарегистрированных религиозных общин, появившихся согласно советскому законодательству еще в 20-х годах, подлежащих государственной регистрации групп верующих в составе 20-ти человек (пресловутых двадцаток).

Сейчас у нас Церковь продолжает быть отделенной от государства, но существует иной закон, закон о свободе совести, который тоже в конечном итоге проблему того, чьей же собственностью должны считаться, например храмы, действующие или не действующие, окончательно и определенно не решает. Я думаю, что проблема эта коренится в том обстоятельстве, что в своё время в нашей стране не был принят закон о реституции, который бы регламентировал систему возвращения государством собственности её прежним собственникам. Однако именно закон о реституции мог, например, четко определить, что Церкви в собственность передаются только те храмы, которые находились на балансе Синода, на балансе епархии. А вот храмы, находившиеся на балансе тех или иных министерств, не могут передаваться, или наоборот передаются так же. Но такой закон не был принят. Очевидно, не был принят потому, что новая складывающаяся тогда властная номенклатура мечтала большую часть государственной собственности поделить между своими представителями. И это создало проблему, которая сейчас может быть разрешима, на мой взгляд, только в каждом конкретном случае исходя из конкретных обстоятельств. Каждый конкретный архиерей должен так или иначе с каждыми конкретными представителями власти, федеральной или региональной, решать вопросы об использовании того или иного здания, которое когда-то было церковным. То есть, будет ли оно действующим храмом, будет ли оно музеем. Я напомню, что ведь все те храмы, которые были Церкви возвращены, формально, не переданы ей в собственность, они переданы лишь в безвозмездное пользование. Эти храмы и по сей день не являются церковной собственностью. Церковной собственностью являются только те храмы, которые были построены заново. Это серьезная проблема потому, что в данном случае, очевидно, присутствует элемент несправедливости. Я уже не говорю о том, что возводившиеся когда-то или при участии Церкви, или находившиеся на балансе Церкви гражданские здания, скажем, здания связанные с епархиальным управлением, епархиальные дома, здания духовных учебных заведений, да просто здания, в которых находились, например, служебная жилплощадь священнослужителей, как сказали бы в советское время, и которые никогда не использовались как храмы, вообще не рассматриваются как предмет переговоров о возможной их передачи в собственность Церкви.

В.В. Ведерников. Но, Отец Георгий, 30 ноября 2010-го года был принят закон о передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения. Вы считаете этот закон удовлетворительным?

О. Георгий Митрофанов. Значительная часть бывшего церковного имущества под него просто не подпадает и собственно он тоже нуждается в доработке. А самое главное, у нас не определено в целом отношение к статусу Церкви как собственника до революции. Одни говорят: раз Церковь не была отделена от государства, всё, что было у Церкви должно быть возвращено ей, другие говорят, что все то, что было построено не за счет Церкви или не находилось на балансе Церкви не может быть передано и так далее.

В.В. Ведерников. Вы сказали, что к каждой ситуации подходить конкретно. Хорошо, давайте рассмотрим две конкретные ситуации, которые стали предметом обсуждения: музейный комплекс Исаакиевский собор и бывшая единоверческая церковь, где находится музей Арктики и Антарктики. Относительно того, кому должны принадлежать и как использоваться эти здания, кипят нешуточные страсти. Как, на ваш взгляд можно было бы решить проблему?

О. Георгий Митрофанов. Вы знаете, я ведь прекрасно отдаю себе отчёт в том, что за предыдущие два десятилетия у нас сложился особый тип управленца, как государственного, так и церковного, который рассматривает то, что дано ему для какого-то конкретного использования, прежде всего, как средство для получения собственного дохода. Да, существуют идеалисты - священнослужители, существуют идеалисты - музейные работники, но на самом деле, когда вы вот так ставите вопрос применительно конкретно к Исаакиевскому собору, у меня возникает желание просто об этом в таком ключе не рассуждать. Я прекрасно понимаю, что в споре между государством и Церковью речь идет вовсе не о судьбе храма или архитектурного памятника, а о здании, приносящем доход.

Меня в данном случае волнует совсем другое. Я вообще считаю, что мы слишком переоценили значение храмовых зданий в церковной жизни. Потратив в предшествующие двадцать с лишним лет огромные усилия на восстановление храмов, на постройку храмов, мы как-то не заметили, что настоящая церковная жизнь во многих из этих храмов у нас так и не сложилась. Ведь Церковь – это не храмовое здание, это, прежде всего, община церковная, это сообщество людей, исповедующих Христа, причащающаяся от единой чаши, ощущающая свою ответственность за жизнь своего прихода, участвующая в этой жизни, организующая эту жизнь. А у нас на подавляющем большинстве храмов даже приходских собраний полноценных нет, то есть нет круга людей, которые бы даже чисто формально были зафиксированы, как прихожане, которые должны исполнять определенного рода обязанности по тому или иному храму. И не только по храму, а по поддержанию жизни этой приходской общины.

Большая часть храмов, к сожалению, превращается у нас, и в этом вина не только духовенства, но и в значительной степени нашего общества, в нечто среднее между комбинатом ритуально-бытовых услуг и психотерапевтическим кабинетом, куда люди заходят по мере подчас совершенно случайных, не имеющих отношения к духовно-религиозной жизни обстоятельств,   и откуда они с легкостью уходят. И чем больше будет таких комбинатов ритуально-бытовых услуг и психотерапевтических кабинетов, тем, наверное, будут больше удовлетворяться, вот такого рода запросы наших дезориентировано духовно и психологически постсоветских обывателей. Будет запущен процесс получения каких-то доходов, но   церковная жизнь вряд ли будет складываться.

Понимаете, мы пришли к тому, что церковное таинство, каковым является любое в принципе священное действие, стало не средством, помогающим прийти человеку к Богу через вхождение в какую-то церковную общину, а удовлетворением чисто индивидуальных, психологических его потребностей: ощутить себя ритуально связанным с какой-то высшей силой.

За девяностые и нулевые годы мы построили храмы в местах, которые постепенно обезлюдели. Эти храмы надо закрывать, ибо они не могут поддержать свое собственное существование. Там нет жизни людей, а есть только храм. Это ситуация характерна не только для нашей области. Это вообще характерно для Северо-Запада. А что касается Исаакиевского собора, я не знаю, насколько успешно там развивается приходская община. В принципе она могла бы развиваться и в нынешних условиях. Но я не убежден, что если она не развивается там сейчас, она будет развиваться там, если храм станет церковной собственностью. Дело не в статусе храма, а дело в том, какую деятельность осуществляют священнослужители и прихожане в стенах этого храма.

Должен сказать, что сейчас, на мой взгляд, некоторые величественные храмы, которые перешли к нам из нашего прошлого по существу именно этой своей внушительностью разъединяют людей. В такой храм каждый приходит, занимая свой уголок, притаившись за какой-нибудь величественной, чудотворной иконой, каким-то исторически достопримечательным иконостасом и уходит по окончании службы, как кажется ему, подпитавшись некой благодатью. Жизнь, единая во Христе, очень сложно складывается в тех условиях, когда есть за что спрятаться от окружающих человека в храме и составляющих с ним в храме Церковь людей. С чего прежде всего начинается приходская жизнь? С людей. Человек должен ощущать себя не среди величественных икон, чудотворных или нет, не среди почитаемых мощей, а прежде всего среди конкретных живых людей и столь же немощных, как он и столь же неуверенно идущих к Богу, как и он. И вот общение с этими людьми, а не медитация перед той или иной святыней, собственно, делает человека христианином.

Поэтому для меня педалирование вопроса о том, кому должно принадлежать нечто вещественное, то, что по большому счету можно было бы назвать, извините за выражение, церковным барахлом, представляется явлением совершенно дезориентирующим, прежде всего нас - духовенство, в плане того, чем мы должны заниматься. Мы становимся в общий ряд с людьми, которые в нашем обществе заняты только одним – приобретением, присвоением какой-угодно собственности, чтобы получать какой-то доход и ничего больше, утилитаризация сознания проникает, таким образом, в церковную жизнь.

В.В. Ведерников. Отец Георгий, еще один вопрос. Вы знаете, что в «Основах социальной концепции Русской православной Церкви», одобренных Архиерейским собором в 2000 году, говорилось о том, что возможно взаимодействие общества, государства и Церкви в деле патриотического воспитания, в деле сохранения нравственных и духовных ценностей, заботы о памятниках истории и культуры. На ваш взгляд, есть ли пример такого плодотворного, взаимного сотрудничества? Честно скажу, меня очень так порадовало то, что в вашем храме будет проводиться, насколько я понимаю, выставка, посвященная памяти жертв большого террора.

О. Георгий Митрофанов. Она уже прошла.

В.В. Ведерников. Это, по-моему, большое и очень нужное дело. Вы показали, что сотрудничество в деле сохранения исторической памяти возможно. В чем же еще оно может выражаться? Есть ли положительные примеры совместной деятельности Церкви, государства и общества?

О. Георгий Митрофанов. Есть, конечно. Я могу привести ну просто идеальный в этом смысле пример. Это Софийский собор в Новгороде, переданный епархии чуть ли не на рубеже 80-х – 90-х годов, который все эти годы продолжает развиваться и как музей. Там проводятся археологические раскопки, точно так же, как они проводятся, например, в Георгиевском храме возвращенного Церкви Юрьева монастыря. Есть такие примеры, вдохновляющие по существу, но всё-таки дело-то не в них. То, что Вы сейчас сформулировали, воспроизвели, у меня, например, вызывает некоторые сомнения. Я почему-то считал, что главной задачей церкви является приведение людей ко Христу, спасение их души, а не решение каких-то сторонних задач: культурных, политических, экономических. Да, конечно, если люди будут обращены ко Христу, они будут как-то отзываться на нужды страждущих. Они будут, воспринимая, допустим, человеческое творчество, культуру как дар Божий, относиться к этому почтительно и благоговейно. Да, будучи людьми, обращенными к Христу, они будут отторгаться от политической лжи и несправедливости. В разных сферах христиане будут себя проявлять по-христиански и Церковь будет оставаться Церковью Христовой в разных проявлениях жизни, являя людям пример христианского отношения к разного рода проблемам. Но ставить перед Церковью какие-то конкретные задачи по, допустим, развитию какого-то военно-патриотического воспитания – это ставить ее перед очередным искушением подменить служение Христу служением Кесарю. Это не задача Церкви. При таком подходе, кажется, что Церковь начинает восприниматься как инструмент для каких-то не Церковью определенных целей, а чего-то постороннего. Надо сказать, что цели-то могут быть разные, и мы знаем в истории, что Церковь использовали и те, кто искренне хотел её поддержать, например, православные государи, и часто это приводило к профанации церковной жизни. Но Церковь даже использовали те, кто хотел её уничтожить – тут показателен пример богоборческой политики большевиков, которые во время войны недоуничтоженную ими Церковь с какого-то момента решили использовать. И что – это было благом для Церкви? Конечно, это благом для Церкви не было. Церковь является самоценной, она должна, исходя из христоцентричности своей, оценивать все многообразные сферы жизни и деятельности человека, именно с точки зрения того, а как поступил бы в данном случае Христос? Именно об этом Церковь и должна напоминать людям. А возгревать в людях какой-то там боевой дух или желание быть первыми в тех или иных сферах жизни – это не дело Церкви Христовой, а, может быть, какой-то другой организации.

В.В. Ведерников. Понятно, Отец Георгий, спасибо большое за то, что нашли возможность встретиться.

 

Ответы на вопросы

Редакция обратилась с просьбой ответить на вопросы о взаимоотношении музеев и Церкви к   директору Государственного музея Арктики и Антарктики, члену Русского географического общества, Почетному полярнику России   Виктору Ильичу Боярскому и ведущему научному сотруднику Отдела славяно-финской археологии ИИМК РАН, доктору исторических наук, кандидату богословия Александру Евгеньевичу Мусину. Вопросы были сформулированы следующим образом:

  1. В решении архиерейского собора Русской Православной Церкви в качестве тех сфер деятельности., в которых было бы возможно сотрудничество Церкви, государства и общества указано «духовное, культурное, нравственное и патриотическое образование и воспитание(…)
    д) охрана, восстановление и развитие исторического и культурного наследия, включая заботу об охране памятников истории и культуры».

На Ваш взгляд, как конкретно могло бы быть реализовано такое взаимодействие?

 

  1. В последнее время внимание общественности привлекли конфликты, связанные с попыткой назначения директором заповедника в Херсонесе о. Сергия Халюты, конфликт вокруг проблемы передачи Исаакиевского собора СПб епархии. Резонанс вызвало и хулиганское поведение людей, считающих себя православными активистами, на выставке в Манеже в г. Москва. Менее заметно, но не менее болезненно прошла передача Воскресенского собора в Вологде, где размещалась картинная галерея, Вологодской епархии с перемещением музея в здание большей площади, но плохо приспособленное для организации музейной экспозиции. Считаете ли Вы, что речь идет о событиях взаимосвязанных или же, по вашему мнению, все это – случайное совпадение. Как можно было бы смягчить конфликт и избежать повторения таких ситуаций в будущем?

 

  1. 30 ноября 2010 года был принят закон Российской Федерации от 30 ноября 2010 г. № 327-ФЗ «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения, находящегося в государственной или муниципальной собственности», предусматривающий возвращение религиозным организациям недвижимого имущества, в том числе и объектов культурного назначения». Во время обсуждения закона он вызвал многочисленные нарекания, тем не менее он принят. Законопослушные граждане, разумеется, должны соблюдать закон. Или, может быть, надо его изменить?   Что бы Вы посоветовали сделать?

  

  1. Есть разнообразный мировой опыт – от радикального отделения Церкви и государства во Франции до признания привилегий господствующих конфессий (Греция).   Какая модель взаимодействия Церкви и государства, на ваш взгляд, могла бы быть использована РФ? Или, возможно, наша страна должна искать свой, особый путь в разрешении этой сложной и деликатной проблемы, касающейся, в частности, памятников истории и культуры?

 

В.И. Боярский: « Я за полное отделение Церкви от государства»

  1. Архиерейский Собор прав совершенно указывая на такие сферы сотрудничества государства и Церкви, как «духовное, культурное, нравственное и патриотическое образование и воспитание» и вполне возможно делать это одновременно параллельно , в какой то мере дополняя и поддерживая друг друга в этой деятельности. И ровно поэтому я считаю, что музей волею исторически сложившейся ситуации , занимающий здание , принадлежавшее ранее Церкви , и исполняя свою миссию в деле «духовного, культурного, нравственного и патриотического образования и воспитания» , должен не только не вытесняться из здания под предлогом возвращения его Церкви , но напротив, благословляться этой самой Церковью на продолжение своей богоугодной миссии. При этом если переходить к современным и весьма популярным критериям оценки полезности и необходимости того или иного института с точки зрения эффективности , музей имеет неоспоримые преимущества перед Церковью ,охватывая значительно более широкие и разноплановые   как с точки зрения возраста так и социального положения слои населения. То есть , иными словами использование имущества религиозного назначения музеем при прочих равных намного эффективнее для решения указанных выше задач. Такую мысль я и проводил в своем открытом обращении к Митрополиту Санкт Петербургскому и Ладожскому Варсонофию , когда просил его Благословить Полярный музей для исполнения его богоугодной миссии в храме. Я писал….: «В самой непосредственной близости от музея находится величественный Владимирский собор , в котором Епархия ,к большой радости прихожан, успешно осуществляет свои уставные цели и почему бы не допустить , что в храме на улице Марата   свои уставные культурно просветительские и образовательные цели , решение задач патриотического воспитания молодежи и приобщения ее к истокам истории , что , по сути, не сильно отличает их от   целей Епархии,   будет осуществлять столь популярный и любимый всеми нами Полярный музей».. Судя по ответу Митрополита он не очень поддерживает упомянутое выше решение Архиерейского собора , считая использование Храма не относящимся к РПЦ светскими организациями даже для таких богоугодных целей , как нравственное и патриотическое воспитание населения есть ГРЕХ!

По второй части возможного взаимодействия , могу сказать , что в подавляющем большинстве случаев именно потому , что в приснопамятные времена некоторые храмы были переданы музеям или другим учреждениям культуры , они смогли сохраниться и избежать печальной участи огромного числа памятников истории и культуры , попавших к случайным и недобросовестным пользователям и пришедших в полное запустение. Безусловно в случае совместного использования памятника ответственность за его сохранение должна теоретически делиться между учреждением культуры и РПЦ, но на деле в основном совместное использование реализуется по схеме допуска РПЦ в музей , мне неизвестны обратные случаи.   И потому на практике Охранное обязательство находится у собственника здания- музея и именно музей несет ответственность в конечном счете за сохранение памятника и обязан следить за тем, чтобы помещения в которых РПЦ осуществляет свою уставную деятельность не теряли при этом присущие памятнику качества.

  1. Следует по моему мнению добавить к этому списку и Музея Арктики и Антарктики , здание которого который вот уже на протяжении около 20 лет является предметом спора между Музеем и претендующим на это здание малочисленным Единоверческим приходом.   С моей точки зрения все перечисленные события суть звенья одной цепи и отражают стремление руководства РПЦ получить ухоженные ,   находящиеся как правило в исторических центрах крупных городов, пользующиеся известностью у населения благодаря деятельности находящихся в них учреждений культуры здания для использования их в своих далеко не полностью бескорыстных целях. Я убежден, что подобные стремления никак не отражают стремление всех верующих людей. Действующих храмов и церквей особенно в крупных городах вполне достаточно чтобы с запасом удовлетворить все потребности богослужений для всех верующих. Хуже обстоит дело в глубинке, где находится значительное количество полуразрушенных и запущенных храмов, и где их действительно может не хватать всем верующим, но РПЦ не спешит осваивать «целину» . Смягчить «конфликт» можно простым способом – умерить возросшие аппетиты РПЦ,   отказавшись или значительно уменьшив долю государственной поддержки в содержании переданных РПЦ объектов, а в отдельных случаях ,когда имеются такие возможности – разрешить совместное использование памятника .
  2. Закон безусловно пролоббирован высшим руководством РПЦ и требует   изменений. Наиболее простым изменением этого закона могли бы стать :

А.) внесение обязательных требований предоставления РПЦ   финансовых гарантий обеспечивающих работы по восстановлению у памятника в полном объеме признаков имущества религиозного назначения , утраченных при приспособлении этого памятника под музейные цели и обеспечивающих исполнение в полной мере требований Охранного обязательства и оплату расходов по содержанию памятника ;

Б.) Исключение из списка предаваемых зданий тех , в которых то или иное учреждение культуры находится более 50-ти лет . Эта цифра может быть и уменьшена;

  1. Мне очень близко по сути своей известное изречение Петра Первого по этому поводу , адресованное на одной из Ассамблей Патриарху:

   « …. Мы в ваши дела не лезем и вы в наши не суйтесь!» То есть я за полное отделение Церкви от государства- Богу – Богово….

 

А.Е. Мусин: «Ввести процесс в строгие и прозрачные правовые рамки»

  1. Соборные деяния - всегда лишь декларация о намерениях, не более того. Для их реализации необходимы соответствующие общественные условия и ясные перспективы дальнейшей общественной жизни. В настоящее время не существует ни того, ни другого. В России сформировались социально-безответственная власть и асоциальное духовенство. Эти две группы взаимодействуют между собой на принципах взаимовыгодного использования. Общество и его интересы исключены из процесса взаимодействия. Это касается и памятников истории и культуры, которые являются материализованной формой Священного Предания, церковной традиции и национальной памяти. Приспособление, реконструкция и реставрация этих памятников, проводимые властными и клерикальными элитами, нацелены на трансформацию («развитие») этой памяти и традиции с целью манипуляции обществом, использования его в своих сиюминутных политических или коммерческих целях. Вопрос о «сотрудничестве» не стоял и не ставится. К тому же, надежная охрана культурного наследия возможна лишь на непротиворечивой правовой основе, при наличии эффективных органов охраны памятников и консенсусе экспертного сообщества. Закон противоречив, органы охраны коррумпированы, сообщество расколото и частично выполняет клерикальный заказ на приспособление культурной памяти к текущему моменту. В условиях социально-политического кризиса в России негативные явления могут лишь усиливаться. Для успеха охраны памятников истории и культуры нужны системные социально-политические изменения в стране и глобальная санация общества и Церкви.

 

  1. Конфликт может быть решен лишь за счет кардинального изменения социально-политической ситуации, выработки непротиворечивого законодательства, в котором был бы закреплен приоритет охраны над использованием и правом собственности, и создания авторитетных и свободных от соглашательства органов охраны. Новый передел культурного наследия вызван общим политическим и экономическим кризисом в России, породившим ломку существовавших ранее договоренностей между элитами. В условиях противопоставления России всему мировому сообществу и смены элит возникает естественное желание нового разграничения сфер влияния и собственности, формируются попытки найти дополнительные способы контроля над обществом, используя клерикальный ресурс. После длительного затишья в 2011-2013 гг., совпадение во времени между эскалацией клерикальных требований и началом войны с православной Украиной более чем показательно.

 

  1. Есть единственный способ привести в норму клерикально-чиновные аппетиты: ввести процесс в строгие и прозрачные правовые рамки, обязательные для всех. Духовенство в России от времен средневековья привыкло получать подарки-бенефиции от власти, а не собственность, которая предполагает ответственность. До закона 2010 г. процесс приватизации памятников культуры носил активный характер, потому что его основы и процедуры не были строго прописаны. Правовой статус многих храмов и комплексов, переданных РПЦ, не ясен до сих пор. Закон № 327 попытался ввести процедуру. И процесс застопорился. Не любит русский поп правовых процедур: он не «под законом», а «под благодатью», его ничто не должно связывать, он сам привык «вязать и решить». Анализ федерального закона выходит за рамки предлагаемых здесь размышлений. Подчеркну лишь необходимость введения уголовной ответственности за разрушение исторических особенностей памятника, подлежащих охране, приоритет охраны над использованием и создание сервитутов, а также формулировку императива, на основе которого должно приниматься решение о передаче памятника церковной старины: общественная целесообразность. Речь в законе не идет о реституции, а именно о целевой приватизации. Здесь национальный интерес должен с очевидностью преобладать.

 

 

  1. Разговоры об особом пути - это способ контроля власти над обществом и развязывания войн с соседними странами. Есть принцип отделения церкви от государства, который общество выработало и выстрадало ради защиты от нечистоплотных священников и политиков. Дело здесь не в признании той или иной конфессии традиционной, а в конкретных процедурах охраны общественных интересов от различных своекорыстных групп. В этом смысл французский опыт является приоритетным. Он концентрирует внимание на взаимных отношениях общества и общины. Если община хочет молиться в древнем храме - общество создает для этого условия. Однако получить этот храм в собственность, которая в церковном сознании ассоциируется со вседозволенностью и получением материальной выгоды, она не может. При этом общество в лице государства несет полноту ответственности за сохранность памятника и его корректную реставрацию, а община - за его корректную эксплуатацию, что предполагает финансирование текущего ремонта, осуществляемого под надзором органов охраны, и коммунальные платежи. Принцип отделения церкви от государства - наихристианийший принцип, который способствует формированию религиозной общины, ответственной перед обществом, в котором община выполняет свою миссию.

 

От редактора

Состоявшийся на страницах нашего журнала обмен мнений мне представляется чрезвычайно плодотворным. Участники дискуссии, как мне кажется, указали на серьезные проблемные точки, с которыми и связаны возникающие разногласия. Почти все указывают на то, что закон, принятый 30 ноября 2010 года, нуждается в усовершенствовании. Печальная судьба шедевра древнерусской иконописи – иконы Боголюбская Божья Матерь, которая была предана в Успенский храм Владимирского монастыря и из-за грубых нарушений температуро-влажностного режима пришла в критическое состояние, говорит о необходимости усилить ответственность за надлежащее состояние памятника. \

Возникает и еще один вопрос, закономерно поднятый участниками дискуссии:   какие цели преследует передача церковного имущества. Идет ли речь о целях нематериальных, связанных с духовным возрождением или о том, что одно из религиозных объединений пытается сосредоточить в руках определенные материальные блага?

В этой связи выскажу свое мнение о судьбе Никольской единоверческой церкви, в которой размещается Музей Арктики и Антарктики. Впервые я посетил экспозицию школьником в 1962 году, и уже тогда меня поразил контраст между зданием, лишенным крестов, частично перестроенном, но сохранившим величие и экспозицией, посвященной романтике освоения северных просторов. До сих пор проходя мимо здания музея, я стыдливо опускаю глаза. Для меня это прежде всего памятник «безбожной пятилетке», напоминание о времени ужасающих гонений на церковь и веру в стране побеждающего социализма.     Никольская церковь – единственный храм единоверцев, сохранившийся в Санкт-Петербурге. Да, разумеется, прихожан, сохранивших традиции древнерусского благочестия, крайне мало. Но, может быть, именно поэтому они нуждаются в особой помощи и поддержке, подобно тому, как нуждаются в ней малочисленные северные народы, сохранившие свой традиционный уклад жизни?

Разумеется, это не должно привести к утрате уникального музея, и тревога директора, энтузиаста и подвижника В.И.Боярского, мне понятна. Но очевидно, что экспозиции тесно в стенах бывшей церкви, ее помещения не отвечают нуждам музея. В свое время директор музея признавал,   что из-за ограниченной площади экспозиция выглядит «застывшей, архаичной»[Переезд музея ] и считал, что выходом из сложившейся ситуации было бы создание Центра полярной славы на Ново-Адмиралтейском острове. Мне кажется, что это было бы оптимальным разрешением болезненной ситуации. Без строительства нового музейного комплекса спор разрешен быть не может.

Но если проблема к Никольской единоверческой церковью не решается уже более 20 лет, то вопрос о передаче Смольного собора был решен быстро. Само решение было принято еще весной 2015 года, в соответствии с законом, сама передача требовала найти новую площадку для перемещения Камерного хора, музыкальных инструментов, в том числе и органа. Неожиданно в процесс вмешались ректоры 15   петербургских вузов, которые в лучших советских традициях ходатайствовали о том, чтобы досрочно закончить передачу храма к Татьянину дню – «дню традиционной встречи в храме студентов». По словам председателя Совета ректоров вузов Санкт-Петербурга В.Н. Васильева, студенты петербургских вузов, особенно иногородние студенты, «нуждаются в центре духовной жизни, каким и должен стать Смольный собор»[Петербургские ректоры]. Спорить не буду, безусловно нуждаются. Но я вовсе не уверен, что все студенты являются приверженцами православия. Может быть, было бы правильнее использовать в качестве объединяющего момента как раз культуру, познакомить студентов с музеями нашего города, где приобщение к традиционным ценностям не входит в противоречие с религиозными и мировоззренческими предпочтениями молодых людей?

Возникает и другой вопрос. Смольный собор, где регулярно проходили службы, содержался музеем. Теперь серьезное финансовое бремя ляжет на епархию. В то же самое время на Боровой улице размещается храм Покрова Пресвятой Богородицы. Некогда одна из самых красивых церквей города находится в руинированном состоянии, и вряд ли маленькая приходская община сможет собрать деньги на необходимые реставрационные работы. Помощь извне вряд ли придет…

Отрадным обстоятельством представляется мне тот факт, что участники дискуссии неоднократно говорили о необходимости диалога, о поисках точек соприкосновения, которые позволяют сотрудничать обществу, государству и Церкви. Опыт такого сотрудничества, на мой взгляд, и представляет деятельность общины Храма святых новомучеников и исповедников российских в Бутово.

Хотелось бы надеяться, что дискуссия будет продолжена.

 

Библиография

Переезд музея Арктики: делать кавалерийским наскоком или сообразно здравому смыслу?// http://topspb.tv/news/news34481

Петербургские ректоры попросили ускорить передачу Смольного собора в ведение РПЦ// http://www.fontanka.ru/2015/09/06/015/

  

[1] В 1982 году советское правительство приняло решение о передаче Церкви Донского монастыря, несколько позже было решено вместо него возвратить Свято-Данилов монастырь.

[2] Резолюция Святейшего Патриарха Алексия, канц. № 326 от 11 февраля 1994 г.

 [3] Впоследствии архиепископ Можайский, расстрелян в Бутове 21.10.37.

[4] Сщмч. Митрофан Девицкий – последний предреволюционный  настоятель Воскресенского храма, в феврале 1920 г. расстрелян красноармейцами на глазах беременной жены и семерых  детей.

[5]   Протоиерей Геннадий Беловолов – настоятель храма св. Иоанна Богослова (историческое подворье Леушского Иоанно-Предтеченского монастыря) в Санкт-Петербурге, основатель и директор Мемориального музея-квартиры св. Иоанна Кронштадтского в Кронштадте, а также Музея игумении Таисии при Леушском подворье, научный сотрудник Литературно-мемориального музея Ф.М.Достоевского в Санкт-Петербурге.

[6] Согласно опубликованным данным, число лиц, посетивших богослужения в 4 соборах, составляет


 Посещаемость богослужений

 

 

Исаакиевский собор

Спас на крови

Сампсониевский собор

Смольный собор

Итого:

Январь

636

630

711

617

2594

Февраль

268

537

552

127

1484

Март

271

1057

671

113

2112

Апрель

1384

1080

1219

193

3876

Май

710

1070

611

116

2507

Июнь

734

756

217

95

1802

Июль

568

1307

408

102

2385

Август

 504

 1160

353

 84

2101

Сентябрь

 

 

 

 

-

Октябрь

 

 

 

 

-

Ноябрь

 

 

 

 

-

Декабрь

 

 

 

 

-

Итого:

5075

7597

4742

1447

1886

См.: http://www.cathedral.ru/raspisanie_bogoslugenii (примечание редактора)  

 

 

526