Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Токарев В.А. Рец.: Конышева Е.В., Меерович М.Г. Эрнст Май и проектирование соцгородов в годы первых пятилеток. М.: ЛЕНАНД, 2011

Токарев В.А. Рец.: Конышева Е.В., Меерович М.Г. Эрнст Май и проектирование соцгородов в годы первых пятилеток. М.: ЛЕНАНД, 2011 // Историческая Экспертиза. 2014. № 1. С. 209-219.

 

На память приходит совершенно забытая комедия Николая Адуева «Как её зовут» (1935)[1]. По сюжету, талантливый французский архитектор Пардессу приезжает в СССР, где увлекается обворожительной дамой Ириной, женой бывшего политкаторжанина, а ныне высокопоставленного чина из Наркомздрава. Обаятельный француз увязывает свое согласие на проектирование санатория с обещанием Ирины принять его ухаживания, иначе - он вернется на родину. Забавная ситуация, в конце концов, разрешается к удовольствию всех персонажей: Ирина сохраняет верность мужу, а Пардессу влюбляется в комсомолку Женю, практикантку из «Курортстроя». Все обретают личное счастье, а страна социализма – санаторий.

Действительно, не менее полутора сотен иностранных архитекторов, именитых и не очень, были завербованы на службу сталинской революции сверху. В отличие от героя комедии Пардессу, развязка их романа с «отечеством всех трудящихся» оказалась не такой полюбовной, а для отдельных зарубежных инженеров и зодчих попросту трагической. Так или иначе, историческая среда многих российских городов материально удостоверяет весомое участие иноспециалистов в переоборудовании советской страны на современный лад. Разумеется, опыт и квалификация иностранных специалистов нуждаются в новейшей экспертизе, утраченное и сохранившееся наследие – в инвентаризации, частные и совокупные усилия иноязычных волонтеров – в калькуляции, а их судьбы – в жизнеописании, а в ряде случаев – в мартирологе. За последние годы отечественная историография приросла небезынтересными работами по данной теме. Одно из достойных мест между ними занимает монография Е.В. Конышевой и М.Г. Мееровича «Эрнст Май и проектирование соцгородов в годы первых пятилеток». Предыдущие книги М.Г. Мееровича и Е.В. Конышевой, включая «Наказание жилищем» (2008) и «Кладбище соцгородов» (2011), сполна подтвердили аналитические таланты ученых, а также их умение ставить и компетентно разрешать нестандартные задачи.

Монография «Эрнст Май и проектирование соцгородов…» посвящена изучению, как выразились соавторы, многосюжетной эпопеи вокруг проектирования соцгорода Магнитогорск в годы первой пятилетки и участию в ней иностранных специалистов. Номинально её центральным персонажем является немецкий архитектор Эрнст Май (1886-1970), фигура довольно таки известная в профессиональных кругах и, разумеется, не обделенная вниманием научного сообщества. Советская традиция изучения творчества Э. Мая преимущественно была представлена одномерными «репликами» по части малоприемлимых замыслов и практики немецкого архитектора в СССР. Гораздо чаще и, надо сказать, непредубежденнее о нем писали германоязычные и англосаксонские эксперты в области архитектуры. С одной стороны, такой солидный литературный задел, созданный зарубежными коллегами, значительно облегчил миссиюроссийских исследователей. Благополучная историографическая среда, с другой стороны, не всегда и не для каждого бывает плодотворной. Порою она чревата рисками контрафакции или сочинения «ложной новизны». Авторам рецензируемого труда удалось найти свою целину и на собственный манер возделать её. Название книги намекает на биографическую модель исследования с уклоном в «производственный жанр», однако, её оглавление не вполне точно отражает содержание монографии. О нешаблонности исследования можно судить по следующим параметрам.

            Во-первых, монография построена на незнакомых и малоизвестных фактах. В этом плане отдельного комплимента заслуживает документальный хребет монографии, тщательно скомпонованный из архивных и опубликованных источников. Провинциальные ученые, лишенные полноценных условий и времени для поисковой работы, смогли извлечь из недр ГАРФа, областных и городских архивохранилищ и музеев правительственные постановления и стенограммы столичных совещаний, ведомственные инструкции и проектную документацию, фотодокументы и картографические источники. Ряд ценных документов из фондов Германского национального музея (Нюрнберг) российским исследователям предоставил историк архитектуры Томас Флирль. Соразмерно представлены центральные, ведомственные и региональные журналы и газеты, чей информационный потенциал, как следует из монографии, не следует недооценивать.

            Во-вторых, авторы преднамеренно не стали отслеживать всю жизнь Э. Мая в Советском Союзе, ограничившись её магнитогорским этапом. В истории проектирования Магнитогорска, резонно предположили ученые, до сих пор остается множество неясного. К тому же уральская стройплощадка была типична для понимания общесоюзного процесса проектирования соцгородов и роли в нем иностранных архитекторов. Такая фрагментарность предопределила процедуру познания. Мысль исследователей не скользит по поверхности проблемы, а проникает «вглубь» её. За счет скрупулезного и детального изучения обособленного объекта происходит индуктивное восхождение от локального казуса к нормативному порядку вещей.

            В-третьих, в монографии предметом осмысления и обобщения стали административные «рифы» и «подводные течения» теоретического свойства, которые напрямую или опосредованно воздействовали на архитектурное творчество.Как известно, на годы первых пятилеток приходится дальнейшая трансформация советского политического режима. Утверждение сталинской автократии сопровождается усилением этатизма во всех сферах советской действительности. Происходит превращение архитектурной профессии в государственную службу, а градостроительного ремесла в проектное «производство». Предназначение архитекторов сводится к оперативному обеспечению государства проектной документацией для размещения человеческих «винтиков»(С.217-218). В монографии конкретизируется влияние общественно-политического контекста на архитектурно-градостроительное проектирование. Именно на данном аспекте научного труда будет сфокусировано внимание в предлагаемой рецензии.

В послевоенные годы Веймарская Германия выдвинулась на ведущие позиции в деле организации стройиндустрии и в разработке социального жилища. Одним из полигонов, где нашли свое воплощение технологии ускоренного поточно-конвейерного строительства жилых районов и поселков, был Франкфурт-на-Майне. Главный городской архитектор Эрнст Май разделял демократическое кредо части немецких архитекторов о доступном и комфортном жилье для большинства горожан. Оптимальный тип жилища связывался ими с благоустроенной квартирой для отдельной семьи. Кухня, кладовые, встроенная мебель, санузел и центральное отопление считались непременными атрибутами современной квартиры «эконом класса». Эрнст Май рассмотрел свою клиентуру в малообеспеченных немцах. Ради них во Франкфурте-на-Майне в 1920-е гг. развернулось широкое строительство дешевого и удобного жилья. В идеале жилищная программа Э. Мая предусматривала многокомнатную квартиру с обязательной уборной и ванной для среднестатистической семьи. При обустройстве квартиры соблюдались принципы общего и частного жилого пространства, функционального комфорта, экологии и рационального использования солнечного света. Планировка квартир максимально учитывала процесс домашнего хозяйства, а не его минимизацию. Немецкий архитектор отшлифовалпроектную методику «сборки» городских комплексов из готовых планировочных модулей, состоящих из стандартизированных зданий и кварталов. Побочным следствием такого метода авторы монографии называютгеометричность и художественную незатейливость планировочной структуры (С.44).

В разгар первой пятилетки на франкфуртского архитектора обратили внимание советские подрядчики. Живой интерес к Э. Маю проявил управляющий Центральным банком финансирования коммунального хозяйства и жилищного строительства СССР (Цекомбанк) Эммануил Викторович Лугановский (1885–1940), чья фигура нуждается в характеристике. Он принадлежал к старшему поколению большевиков и по натуре был человеком волевым, напористым. Служебная взыскательность и придирчивость уживалась в нем с редкостной предприимчивостью. Не менее важным был его партийный вес. Со Сталиным и его ближайшими сподвижниками Лугановский знался задолго до революции 1917 года. Разветвленные личные связи в аппарате ЦК и в правительственных кругах позволяли ему решать вопросы «по-свойски» и, конечно, в пользу своей конторы и ее контрагентов. В годы первой пятилетки притязательный руководитель Цекомбанка вознамерился поставить под свой хозяйственный контроль жилищное и гражданское строительство по всей стране. При банке действовало Проектно-планировочное бюро по строительству новых городов и поселков. Чтобы обеспечить бюро квалифицированными кадрами руководство Цекомбанка обращается за содействием к архитектору Э. Маю, чей опыт поточного производства архитектурно-проектной и планировочной документации казался наиболее перспективным. Мировой экономический кризис, перечеркнувший планы Э. Мая на родине, заставил прагматичного архитектора, по выражению Бруно Ясенского, экспортировать себя в другую страну, где не было перепроизводства технической интеллигенции. В 1930 г. Э. Май вместе с группой отобранных им сотрудников переехали в Москву, как планировалось – на 5-летний срок. О размахе и долгосрочности замыслов «банкира» Лугановсого, чьим указаниям Э. Май должен был «точно следовать» (С.174), свидетельствует программа, которой должен был руководствоваться немецкий консультант. Помимо проектирования поселений, экспертизы градостроительных планов и архитектурного надзора на местах строительства Э. Май обязывался позаботиться о подготовке советских специалистов.

            По прибытию в Москву, Э. Май столкнулся с парадоксами советской урбанизации, о чем идет речь в самых первых разделах монографии: «Промышленные приоритеты» и «На подступах к социалистическому городу». В прологе поясняются те обстоятельства советской градостроительной практики, без учета которых непросто объяснить, почему разносторонний опыт и навыки Э. Мая не дали того результата, на который рассчитывали все участники советско-германского партнерства: и сам архитектор и его московские работодатели.

Во-первых, в соответствии с большевистской социологией город трактовался исключительно как «пролетарский центр», что, разумеется, не совпадало с представлениями Э. Мая о городе как муниципальном сообществе. Политически советская урбанизация представляла собой «пролетарскую» колонизацию провинции (к таковым относились также бывшие территории Оренбургского казачьего войска, где намечалось строительство металлургического завода у горы Магнитной). Новый город, как средоточие промышленных предприятий и рабочего класса, обращался в бастион советской власти в осваиваемой мелкособственнической среде. Вопросы рентабельности нового строительства, допустим, возведения дорогостоящего металлургического завода и города при нем или менее затратного рудника с рабочим поселком, были вторичными, если учитывать политическую целесообразность урбанизации.

Во-вторых, в чужой ему стране Э. Май обнаружил преобладание производственных приоритетов над коммунальными. Проектирование и возведение селитьбы происходило в предпоследнюю очередь, когда все вопросы размещения и пуска промышленных предприятий были урегулированы. Непосредственно на Магнитострое Э. Маю пришлось создавать генплан соцгорода между котлованами и корпусами будущего металлургического комплекса. Мало того, ему порекомендовали зарезервировать дополнительные территории для размещения предприятий легкой промышленности. Неравноправие города усугублял статистически не безупречный «метод трудового баланса», которым пользовался Госплан СССР при расчете перспективной численности городских жителей. При неоднократном пересмотре директивных цифр по черной металлургии механически наращивалась проектная численность магнитогорцев (от исходных 20 тыс. до 200-300 тыс. человек) и, как следствие, нарастала демографическая погрешность. Никому, в том числе Э. Маю, не дозволялось обсуждать официальный прогноз численности населения, и все архитекторы, независимо от подданства, послушно оперировали малодостоверными цифрами. Побочный характер градостроительства уподоблял архитектурное проектирование бесконечному решению уравнения с множеством неизвестных...

В-третьих, императивы форсированной индустриализации вызвали абсолютное сокращение всех непроизводственных расходов. Из-за примата заводских корпусов гражданское строительство обеспечивалось по остаточному принципу. К тому же осуществлялось оно в самых примитивных и ретроградных формах. На советских новостройках, на момент прибытия Э. Мая, повсеместно господствовал «баракстрой». И хотя немецкий специалист выступал против временного и «облегченного» строительства, считая таковое непозволительной растратой времени и ресурсов, ему также приходилосьучитывать при проектировании соцгородов верховенство промышленно-производственных интересов над потребностями людей.

Иллюстрацией к диспропорции индустриальных и социальных приоритетов служит тщательно реконструированный в книге эпизод, касающийся выбора городской площадки на Магнитострое. На разных этажах советской системы обсуждались два варианта строительства Магнитогорска: право- и левобережный. Первый из них был более удовлетворительным в санитарном и топографическом отношениях. За него выступали местные власти и эксперты регионального звена. Правобережная площадка, однако, предполагала дополнительные капиталовложения на развитие транспортной инфраструктуры и возведение дамбы через реку Урал. Второй вариант (город подле завода), как наименее затратный по времени и финансам, отстаивали технократы из управления Магнитостроя и ВСНХ, т.е. лица, отвечавшие за своевременную реализацию производственной программы. В настоящей дискуссии Цекомбанк в лице Э.В. Лугановского поддержал, правда, с некоторыми оговорками, позицию наиболее влиятельной стороны - ВСНХ. Архитектор Э. Май, в принципе, резервировавший правобережный вариант к исполнению, дисциплинированно разработал левобережный проект застройки, по которому селитьба располагалась поблизости от вредного производства.

Когда немецкий архитектор уже не мог повлиять на ситуацию, Совет Труда и Обороны СССР (1933 г.) и Совнарком СССР (1934 г.) приняли постановления о перенесении дальнейшего строительства города Магнитогорск на правый берег. Спустя тридцать лет Э. Май тоже признал обоснованность именно правобережного размещения города.

В-четвертых, огосударствление архитектурной отрасли и процессы центрирования внутри неё не устранили элементы бессистемности и запутанную юрисдикцию в деле проектирования и строительства соцгородов. В течение первой пятилетки к проектированию Магнитогорска имели отношение с десяток проектных организаций. Вокруг Магнитогорска успели провести Всесоюзный конкурс на составление эскизных проектов соцгорода, в котором приняли участие лидеры архитектурного дизайна, многообещающая молодежь и просто воодушевленные дилетанты, например, будущий контр-адмирал Я.Я. Лапушкин (С.37). Когда в 1930 г. Цекомбанк вклинился в ситуацию, ему пришлось буквально расталкивать остальных игроков, чтобы заполучить магнитогорский заказ. С этого времени Проектно-планировочное бюро Цекомбанка несколько раз меняло свою ведомственную прописку, тем самым «самоутверждаясь» на «рынке» гражданского строительства. В течение 1931 г. Цекомбанк обслуживал магнитогорский заказ под формализованным патронажем Главного управления коммунального хозяйства РСФСР, а затем Стандартгорпроекта ВСНХ СССР.

В монографии впервые во всех подробностях прописано, как на проектно-планировочную сутолоку вокруг Магнитостроя повлияли внеэкономические факторы, которые, скорее всего, были малоочевидны для иностранца Э. Мая, и которыми виртуозно пользовалось руководство Цекомбанка. Претенденты на магнитогорский заказ радикально устранялись Э.В. Лугановским и его попечителями. Достаточно упомянуть единственный эпизод из истории этого соперничества.

В декабре 1930 г. Правительственная комиссия во главе с заместителем председателя Госплана СССР С.М. Кузнецовым рассмотрела магнитогорские проекты Цекомбанка и Гипрогора (НКВД РСФСР). В обсуждении обоих проектов участвовали представители Магнитостроя, Магнитогорского горсовета и Совнаркома РСФСР, к примеру, нарком НКВД РСФСР В.Н. Толмачев, который предсказуемо поддержал своего протеже - Гипрогор.В результате Правительственная комиссия отклонила проект Э. Мая, с чем никак не мог примириться его опекун – Э.В. Лугановский. Чтобы повлиять на ситуацию, он воспользовался текущим ослаблением позиций республиканских органов власти и настроениями в кремлевских верхах. Только-только из Совнаркома РСФСР и Политбюро ЦК ВКП (б) выпроводили С.И. Сырцова, который усомнился в сталинских методах осуществления пятилетки. Благодаря настойчивости Лугановского и его покровителей ровно через неделюПравительственная комиссия пересматривает свое решение в пользу Цекомбанка (еще через пару недель В.Н. Толмачев лишается своей должности). Весной 1931 г. республиканские власти попытались взять реванш за прошлогоднюю неудачу. Они воспользовались инициативой свердловского Института государственных сооружений (филиал Всесоюзного государственного научно-экспериментального института гражданских, промышленных и инженерных сооружений). Уральские инженеры выдвинули собственный проект магнитогорского строительства. По итогам обсуждения свердловского варианта Совнарком РСФСР постановил передать проектные работы заново Гипрогору и волонтерам из Института государственных сооружений. Протестуя против такого решения, Э.В. Лугановский обратился за помощью к зампредам СНК РСФСР Т.Р. Рыскулову и Д.З. Лебедю (с ним Лугановский был знаком еще по екатеринославскому подполью). Первый из зампредов неожиданно выступил с публичной критикой Э. Мая. К тому же Рыскулов поддержал предложение наркома Рабоче-крестьянской инспекции СССР А.А. Андреева о сосредоточении всего проектного дела в гипрогорах и в коммунальных службах союзных республик, что могло разом перечеркнуть все амбициозные начинания Цекомбанка. Своих высокопоставленных оппонентов Лугановский одолел благодаря поддержке со стороны руководства ВСНХ СССР. Скорее всего, именно Г.К. Орджоникидзе добился отмены постановления российского правительства. Попутно была создана специальная комиссия, уполномоченная принять окончательное решение о местоположении Магнитогорска. Комиссию возглавил член ЦКК ВКП (б) А.К. Копьев – заведомая креатура Г.К. Орджоникидзе. Комиссия Копьева, естественно, приняла решение с учетом интересов Цекомбанка. Вчерашние недоброжелатели, в том числе Рыскулов, сразу же пошли на попятную, а Институт государственных сооружений был перепрофилирован в 1932 г. под промышленное строительство.

В-пятых, деятельность Э. Мая в Советском Союзе началась в момент пересменки и кардинального обновления градостроительных доктрин, что нашло свое отражение в служебных инструкциях и технических нормативах, которыми руководствовались архитекторы. На заре первой пятилетки в СССР популяризировались идеи «коммунистической» организации социума. Как следствие, архитектурная наука пережила приступ «утопического фантазерства». Распространение получили «уравнительные» принципы проектирования «социалистического» жилища и соцгородов. Пафос обобществления быта вдохновил архитекторов на проектирование домов-коммун и многоэтажных жилых комбинатов с обслуживающими помещениями. С 1931 г., когда власти нацелили зодчих на создание жилища «переходного типа», в идеологию советского градостроения постепенно проникают элементы иерархичности и монументальной патетики. Согласно концепции «города-ансамбля», новые города должны были эстетически и эмоциональноувековечить триумф социализма. В архитектуре акцент смещается с «потребительского равенства» на идейно-художественные мотивы и ранжированный комфорт. Обе градостроительные доктрины мало совпадали с профессиональным кредо Э. Мая, тем не менее, немецкий архитектор безропотно принял к исполнению чуждые теоретические установки.

Магнитогорская одиссея Э. Мая и его сотрудников началась осенью 1930-го. Она растянулась в общей сложности на три года. За это время немецкие архитекторы разработали несколько проектов Магнитогорска, каждый из которых учитывал новые идеологические константы и капризы заказчиков. Изначально Э. Май сделал ставку на квартал из так называемой строчной застройки (с 1927 г. её практиковали в Германии при массовом строительстве жилья для рабочих). Строчная застройка была удобна композиционно и выгодна экономически. Другое её достоинство заключалось в создании равных жилищных условий для всего населения. Аналогичную нагрузку несли типовые кварталы. Их стандартность, по мысли Э. Мая, позволяла унифицировать условия обитания горожан в противовес имущественной дифференциации селитьбы в буржуазных странах. Капитальная застройка соцгорода представляла собой комбинацию из домов-коммун, зданий для «индивидуально-семейного» проживания и общежитий, причем, последний тип жилища численно преобладал. Как предположили авторы монографии, Эрнст Май, зная советскую практику коммунального заселения квартир, преднамеренноспроектировал жилые помещения таких габаритов, чтобы вынудить местные власти выделять целую квартиру на одну семью (С.175). Первые два проекта Магнитогорска, разработанные в бюро Э. Мая, были адаптированы к «социалистическому» образу жизни. Немецкие архитекторы предусмотрели возможность трансформации каждого квартала и поквартирных зданий в дома-коммуны. В связи с этим из планировки были исключены индивидуальные кухни. Элементарные потребности населения планировалось удовлетворить через систему бытового обслуживания. В соцгороде предусматривались столовые-распределители и универмаги, центральный пищевой комбинат и фабрики-кухни, бани и механизированные прачечные. Культурный ландшафт разнообразили центральный клуб и кино, общегородской стадион и парк отдыха. Детские учреждения рассчитывались на полное и, при необходимости, круглосуточное содержание детей. Первые магнитогорские проекты Э. Мая, если соизмерить их с тогдашними увлечениями иных советских архитекторов, были далеки от коллективистского максимализма. Последний проект Магнитогорска (1932 г.) отличался своей умеренностью и практичностью, а запланированные объемы строительства были нацелены на минимизацию жилищного кризиса на Магнитке. Некоторыми техническими параметрами генплан напоминал советские стандарты эпохи «оттепели».

Несмотря на свою квалификацию, деловые качества и умение приспособиться к требованиям заказчика, Эрнст Май оказался не ко двору сталинского градостроения. В монографии дается взвешенный ответ на вопрос, почему специалист с рационализаторской жилкой Генри Форда и утилитаризмом тургеневского Базарова вынужден был досрочно покинуть СССР, и чем была мотивирована последовавшая критика «наследия Мая» в стране «победившего социализма».

Прежде всего, сказалась малосовместимость созидательной программы Э. Мая с теми макроэкономическими задачами, которые поставила перед страной сталинская элита. Приоритеты индустриализации и связанный с ними режим тотальной экономии на нуждах общества сделали невозможными реализацию градостроительных проектов Э. Мая в полноценном формате и в установленные сроки. Ведомственные интересы были сопряжены в первую очередь с промышленным строительством, ради чего в жертву приносились социальные обязательства государства, в том числе планы по созданию современной городской среды. Из-за ограниченности ресурсов повсеместно приходилось минимизировать, приостанавливать и консервировать капитальное жилищное строительство. На магнитогорской площадке архитектурные замыслы Э. Мая были реализованы фрагментарно. Нередко «завершенные» объекты соцгорода сдавались недоукомплектованными и с явным браком. В каждом конкретном случае страдала репутация немецкого архитектора. Дефицит валютных средств вынудил советское правительство пересмотреть свои финансовые обязательства перед иностранными специалистами. В нарушение подписанного контракта, принимающая сторона пошла на ощутимое снижение оплаты труда Э. Мая в валюте, с чем немецкий архитектор все-таки смирился, дабы завершить начатое. Фатальным, однако, оказался диктат государства при выборе предпочтительного архитектурного направления. Концепция «функционального города», которую отстаивал Э. Май, постепенно замещалась официозной доктриной «города ансамбля». Пока экономичный функционалистский подход сосуществовал с дорогостоящим «ансамблевым», пока энтузиазм не сменился апатией, Э. Май не порывал с социалистическим экспериментом. С грядущим торжеством «города-ансамбля», отлагавшим решение жилищного вопроса в СССР, Э. Май утрачивал всякие шансы на воплощение собственных принципов городской планировки и оборудования квартир. Быть же пассивным исполнителем и растрачивать свое время ради реализации малоконструктивного подхода он считал нерентабельным.

Помимо прочего, Э. Май натолкнулся на отторжение части советских коллег по архитектурному цеху. Творцы и приверженцы эстетики «города ансамбля» не без основания упрекали однотипные проекты Э. Мая в однообразии, а в строчном характере застройки не видели ничего, кроме аскетизма и «казарменного вида». Город, начертанный Э. Маем, по мнению авторитетного зодчего А.В. Щусева, утрачивал свою архитектурную физиономию. Схематичные решения немецкого архитектора критики связывали с методом стандартизированного проектирования, который, в свою очередь, настораживал перспективой обмирщения архитектурной профессии. Корпоративная оппозиция, таким образом, была вызвана композиционно-стилевыми и технологиическими расхождениями, а также опасением того, будто бюро Э. Мая монополизирует градостроительный «рынок» и лишит остальных мастеров престижных заказов. Организационная консолидация оппозиции произошла на базе Академии архитектуры и строительства, созданной в 1932 году. Именно с этого времени компрометация немецкого зодчего, сперва деперсонифицированная и корректная, а потом адресная и беспардонная, велась многоголосо и скоординировано. Критика осуществлялась также по линии политической дискредитации – так было принято в идеократическом государстве. Применительно к эпохе Э. Май стал заложником распри между социалистами (II Интернационал) и большевиками (Коминтерн). Атмосфера конфронтации позволяла противникам Э. Мая рассматривать своего соперника в качестве «главы капиталистической конторы». Следовательно, в его профессиональных решениях заинтересованные лица обнаруживали политическую инородность. Градостроительные проекты Э. Мая осуждались за «капиталистический характер» и противопоказанность коммунистическому воспитанию масс. Особо бдительные эксперты трактовали строчную застройку, практикуемую Э. Маем, как духовную диверсию против советского человека. В итоге, немецкий архитектор был аттестован в «буржуазные филистеры», а к его творческому почерку приспособилиуничижительный ярлык «маевщина».

Провал миссии Э. Мая, таким образом, был во многом обусловлен советской действительностью, которую приходится трактовать в категориях государственного самоуправства, межведомственной чехарды, теоретической дезориентации, социального разлада, одним словом, кризиса. Вместе со своими сотрудниками Э. Май проектировал первые «реальные» соцгорода, включая Магнитогорск, с учетом базовых положений советской градостроительной доктрины и преходящих модных тенденций. Возводить же намеченные города приходилось из «кирпичиков будущего». Кардинальные решения принимала власть, а не архитекторы, что, тем не менее, не избавляло отрасль от жесткой административной и внутриведомственной конкуренции с участием промышленно-финансовых лобби. Решающими оказывались не профессионализм зодчих, а политический статус чиновников всесоюзного и республиканского звена, их революционные заслуги, партийный стаж и личные связи в кремлевских верхах. Зачастую в качестве арбитра выступал Высший совет народного хозяйства СССР, ставивший во главу всего узкопроизводственные задачи. Председатель ВСНХ Г.К. Орджоникидзе вместе со своими агентами сыграл в истории с Э. Маем роль коварного Мефистофеля, который сначала обольстил архитектора заманчивыми перспективами, поощрял его деятельность, а потом, сочтя такое сотрудничество обременительным и не актуальным, охладел к немецкому зодчему и бесцеремонно опорочил его репутацию. В такой системе взаимоотношений государства и высококвалифицированных специалистов ответственность за просчеты перекладывалась на тех, кого власть принуждала осуществлять свои решения, в частности, на архитекторов.

Признаюсь, когда книга была прочитана, у рецензента накопилось предостаточно вопросов и рекомендаций к авторам научного труда. При всех своих достоинствах монография оставляет впечатление «недорисованного портрета» Эрнста Мая. Большинство замечаний, однако, аннулировали последние тексты М.Г. Мееровича и Е.В. Конышевой[2] (добавлю к ним еще исследования Клаудии Квиринг и Томаса Флирля), где содержится большой массив сюжетов, фактов и выводов. С поправкой на перечисленные и находящиеся в печати работы можно было бы только приветствовать расширенное переиздание монографии, разумеется, с наращенным документальным цоколем (фонды РГАСПИ, журнал «Бюллетень Цекомбанка» и т.п.). Тем не менее, даже в искомом виде рецензируемый труд займет почетное место среди важнейших научных работ о роли и вкладе иностранных специалистов в сталинскую революцию сверху. Разбирая часики с маркировкой «зодчество», исследователи обнаружили за отраслевыми и ведомственнными шестернями политические пружинки механизма советской урбанизации, которые, в свою очередь, уточняют степень зрелости сталинского авторитаризма на рубеже 1920/1930-х годов.

[1]              Адуев Н.А. Как её зовут. Комедия в стихах. М., 1935.

[2]              Меерович М.Г., Конышева Е.В., Флирль Т. Эрнст Май в истории советской индустриализации // Вестник Иркутского государственного технического университета. 2011. Т. 54. № 7. С. 230-238; Меерович М.Г. Эрнст Май: Рациональное жилье для России // Архитектон: известия вузов. 2011. № 36; Меерович М.Г., Конышева Е.В., Флирль Т. Критика деятельности Эрнста Мая в СССР // Архитектон: известия вузов. 2012. № 37; Меерович М.Г. Раздробленное проектирование (письмо Эрнста Мая Иосифу Сталину) // Архитектон: известия вузов. 2012. № 38.

 

 

163