Тихонов В.В. Рецензия: Копосов Н. [Е]. Память строгого режима: История и политика в России. М.: НЛО, 2011. 320 с.

Тихонов В.В. Рецензия: Копосов Н. [Е]. Память строгого режима: История и политика в России. М.: НЛО, 2011. 320 с. // Историческая Экспертиза. 2014. № 1. С. 115-120.

 

В современной исторической науке традиционные историографические исследования постепенно оказываются на периферии исследовательского интереса. Это связано как с направлением внутри дисциплинарного развития, так и с социокультурным контекстом эпохи. «Войны памяти», «мемориальный закон», «историческая политика», «историческая культура» - эти термины заполнили статьи, монографии и интернет-ресурсы, отодвинув в тень традиционный историографический понятийный аппарат. Учитывая все это, появление книги, специально посвященной современной исторической политике, - явление закономерное и ожидаемое. Более того, в 2011 г. в свет вышла целая серия изданий, касающихся исторической политики в России и за ее пределами. Очевидно, что это не случайно, и связано с активизацией «войн памяти» на постсоветском пространстве, а также усилий действующей российской власти в генерации мемориальных законов и их продвижении в общественно-политические сферы.

Именно мемориальные законы становятся одной из ключевых проблем в разбираемой монографии Н. Е. Копосова «Память строго режима. История и политика в России» (М., 2011). Сразу заметим, что книга написана с ярко выраженных либеральных позиций, которые и оказываются главным мерилом сущности проводящейся исторической политики.

Историческую политику «путинской» России («нового режима») автор пытается рассматривать как систему, хотя и признает ее противоречивость и разнородность. Несмотря на это, Н. Копосов пытается вписать в мировой контекст явления, наблюдающиеся внутри нашей страны в области оценок прошлого. В основе современного внимания к прошлому, по точному наблюдению автора, лежит процесс демократизации, приведший к атомизации общественной структуры. Следствием этого стало появление различных версий истории, сформулированных в зависимости от исторического опыта и социально-политических целей различных групп. Масла в огонь подлил очередной кризис исторической науки, пришедшийся на 1970-80-е гг.. Он характеризовался кризисом «больших нарративов», распавшихся на множество микроисторий, сомнением в познаваемости прошлого, и, наконец, появлением на ниве исторических исследований многочисленных историков-непрофессионалов. На этом фоне происходит новый, глобальный по своим масштабам, виток присвоения истории.

Любопытно наблюдение автора о причинах особой интенсивности «национализации прошлого» в результате «неолиберального поворота», произошедшего как раз в эти годы: «Напряжение между поиском «приемлемого прошлого», которое может быть основой позитивной национальной идентичности, и невозможностью пренебречь памятью жертв в значительной мере определяет характер исторической политики в современных демократических обществах» (С. 60). Но очевидно, что это автор пока касается только стран Европы. Но как быть с посткоммунистическими режимами Средней Азии, где наблюдаются схожие процессы, но о «неолиберальной революции» если и можно говорить, то только с большими оговорками? Россия вписывается в концепцию «неолиберального поворота» или нет? К сожалению, Н. Копосов выдвигает положение, но не прорабатывает его тщательно, оставляя читателя с его сомнениями.

В объяснении современности исследователь не забывает и отечественных традиций исторической политики. Вторая глава называется «Историческое сознание советского общества». Правда, название явно не соответствует содержанию. Вместо сознания общества предлагается краткий обзор исторической политики советского руководства. Можно, конечно же, априори, в лучших традициях тоталитарной теории (приверженцем которой Н. Копосов себя позиционирует, хотя и очень осторожно и с оговорками), поставить знак равенства между официозом и общественными представлениями, но, очевидно, что реальность была куда сложнее. Иногда проскальзывают строки о существовании «скептического дискурса» в отношении официальной истории, но все это остается без подробностей. Впрочем, в какой-то мере упрек автору не вполне уместен. Приходится констатировать, что массовое историческое сознание советского человека изучено мало и продолжает оставаться актуальным объектом исследования.

Основное внимание в монографии уделено современным российским реалиям. До сих пор дискуссионным остается вопрос о причинах поворота государства к активной исторической политике и, шире, активизации войн памяти в Восточной Европе и на постсоветском пространстве. Так, Н. Копосов основную вину возлагает на руководство России: «…Мне кажется, что становление режима «суверенной демократии» в России, с его антизападной риторикой и имперскими амбициями, стало главным системным фактором изменения ситуации с исторической памятью в регионе и главной причиной войн памяти» (С. 229). Впрочем, Н. Копосов признает влияние активности других стран в области исторической политики на радикализацию процесса в России. Необходимо подчеркнуть, что реализация проектов по исторической политике в России явно отставала от соседей. Представляется, в данном вопросе ближе к истине А.И. Миллер: «Это [активизация исторической политики – В.Т.] происходило не только в качестве реакции на активизацию исторической политики в соседних странах, но и в прямой связи с эскалацией напряженности в отношениях с Западом, прежде всего США и «новой» Европой»[1].

Но все это вопросы дискуссионные. Гораздо больше в книге Н. Копосова смущает другое. Значительные разделы посвящены общественному мнению о тех или иных событиях отечественной истории. Здесь автор опирается на ряд опросов, проведенных при его участии в трех городах: Ленинграде (Санкт-Петербурге), Казани и Ульяновске. Причем опросы в Ленинграде/Петербурге проводились в 1990 и 2007 гг., а в двух других городах – только в 2007 г. В книге указывается, что автор опирался и на другие данные: полученные ВЦИОМ, реализованные благодаря проекту 1995 г. «Молодежь и история» и некоторые другие. Но как только дело дошло до анализа, автор почему-то использовал только данные своего опроса. Получилась довольно аляповатая картина, когда опрос ленинградцев 1990 г. сравнивается с опросом 2007 г. в трех российских городах. Такой подход объективно ставит под сомнение построения автора.

Между тем выявление контекста реализации исторической политики – едва ли не ключевая задача таких исследований. В условиях публичного пространства любой режим должен опираться на узнаваемые символы и учитывать общественные настроения. Кроме того, нередко идеологические сигналы, идущие сверху, преломляются внизу самым причудливым образом. Это требует опоры на представительную базу опросов общественных настроений, чего в работе Копосова явно недостает.

Недооценка контекста, возможно сознательная, приводит автора к однозначным выводам, что такие элементы современного исторического сознания как, например, нормализация и даже некоторая идеализация советского прошлого – дело рук исключительно режима. Во всяком случае, именно такое ощущение возникает при чтении главы 4 «Историческая политика и массовое сознание при Путине». Не имея (впрочем, как и другие специалисты) отчетливых данных о процессе выработки исторической политики, Копосов заполняет информационные пустоты такими, например, пассажами: «…У многих сложилось впечатление, что новый режим лишь поневоле удерживает реабилитацию Сталина в некоторых рамках, а на самом деле восхищается им» (С. 149). Кто эти многие – неясно. Но буквально через несколько страниц автор делает очень верное наблюдение: «Новый режим искал опору в национальной традиции. Но он претендовал на то, чтобы считаться демократическим, и поэтому не мог однозначно положительно оценивать террор и коммунистическое мессианство. Он попытался перенести акцент на роль государства, модернизации и геополитические интересы страны. Однако это вело к усреднению, банализации трагической истории» (С. 163). В центре современной исторической политики Копосов совершенно справедливо ставит миф о Великой Отечественной войне.

Нельзя было в книге обойти и современную историческую науку. И здесь суждения автора резки и безапелляционны. Копосов зачем-то противопоставляет историков, вовлеченных в международные структуры, и историков национально ориентированных. Такое разделение, безусловно, есть, но является вполне нормальным и даже типичным в мировой практике. Все же Копосов с явным пренебрежением пишет о местных «домоседах»: «Правда, изоляция от западной науки не всегда означает низкий профессиональный уровень. Она не мешает писать добротные фактологические труды, но часто связана с консерватизмом в проблематике и методах исследования» (С. 197). Короче, не получившие авторитетный зарубежный грант должны смириться со своей заурядностью.

Не меньше язвительных реплик можно найти и в адрес «идеологии профессионализма», то есть, в определении Копосова, стремлению историка дистанцироваться от злобы дня и добросовестно разрабатывать свой участок истории, зачастую избегая концептуализации. В какой-то степени такие упреки верны. Абсолютное большинство предпочитает избегать публичного пространства, чувствуя себя в нем крайне неуверенно. В то же время приходится признать, что роль публичных интеллектуалов под силу и по вкусу не самой многочисленной части ученых, а «идеология профессионализма» – оправданная позиция, поскольку позволяет минимизировать конъюнктуру. Тем более, что упрек к отказе от концептуализации и теоретизирования явно не относится ко всему сообществу историков. Чистые фактографы явление такое же редкое, как и чистые теоретики.    

Наиболее сомнительными частью книги выглядят разделы, касающиеся конкретных проблем отечественной истории и методологии ее изучения. Собственно это во многом уже выходит за пределы изучения исторической политики. Порой на паре-тройке страниц автор «решает» самые сложные вопросы советской истории: сущность советского строя, роль СССР во Второй мировой войне и т.д. Предпочтение отдается самым радикальным теориям об ответственности СССР за развязывание войны в стиле В. Суворова. В праве Копосову на такую точку зрения отказывать нельзя, но все же данные страницы явно не к месту, и демонстрируют только симпатии автора, явно ангажированные. А зазевавшиеся противники тоталитарной теории (к коим можно отнести не только социальных историков-ревизионистов, но и многих представителей нового поколения историков, которые посматривают на тоталитарную теорию скорее как на отработанный материал) тут же подвергаются политическому остракизму, и исследователь помещает их рядом с А.В. Филипповым, назвавшим Сталина «эффективным менеджером». «Отечественные противники теории тоталитаризма пытаются защитить память одного из тоталитарных режимов» (С. 217), - сваливая всех в кучу утверждает автор.

Выступает Копосов и против распространенного в научной среде мнения, что историк «должен понимать, а не судить», к чему, например, призывал еще М. Блок[2]. «Но как можно воспитывать, не высказывая суждения? Отвергая морализаторство и идеологизацию истории, большинство коллег не видят ни возможности, ни необходимости использовать опыт прошлого для более серьезной моральной рефлексии…», - констатирует автор (С. 207). С отсутствием четкой морально-этической позиции в преподавании истории Копосов связывает современный моральный релятивизм студентов.

Мне представляется, что нравственный компонент в осмыслении истории все же задача школьного образования, а не вузовского, которое готовить студента к критическому восприятию реальности. К тому же, учитывая либеральную позицию автора, совершенно очевидно, что для него мораль – это те ценности, которых он придерживается. Но ценности эти, приходится констатировать, отнюдь не универсальны, во всяком случае, пока. Что для Копосова морально, для другого человека может оказаться аморально. Каждый преподаватель имеет право на оценку события или явления со своей моральной точки зрения, но точно так же каждый имеет право остаться на позиции «понимать, а не судить».

Последняя 6 глава «Проекты российского мемориального закона», пожалуй, самая эмоциональная. Эмоциональности добавляет и вовлеченность самого автора и членов его семьи в скандалы, возникшие в результате процесса подготовки и обсуждения мемориального закона. Автор явно не совладал с эмоциями.

Итак, книга Копосова написана нарочито провокационно. В этом и основа ее целостности, в первую очередь идеологической. Но, несмотря на то, что она вызвала заметный интерес в научных кругах, трудно сказать, насколько она окажет влияние на развитие исследований исторической политики в России. В книге есть интересные наблюдения и выводы, но много спорных заявлений и немало натяжек. Автор не сумел, а может и не стремился, минимизировать «парадокс К. Манхейма», заключающийся в том, что изучение идеологии проводится с неизбежной идеологизированностью. Разбираемая монография – это прекрасный пример того, как книга об исторической политике сама оказывается частью исторической политики.

Исследование Копосова ставит множество методологических вопросов: что такое историческая политика, как определить ее эффективность и влияние на массы, можно ли классифицировать ее вариации, возможен ли сравнительный анализ ее реализации в разных странах и т.д. Главным из них является проблема деконструкции исторических мифов, создаваемых исторической политикой. Методика, предложенная Копосовым, и заключающаяся, по сути, в противопоставлении патриотической версии истории либеральной – явно малоэффективна. Пока идет процесс институционализации направления, накопление фактического материала и исследовательского опыта. Но без решения этих вопросов изучение исторической политики рискует превратиться не в экспертное знание, а публицистику.

 

* Работа подготовлена при финансовой поддержке гранта Президента РФ для молодых ученых (проект № МК-2627.2013.6)

[1] Миллер А.И. Историческая политика в России: новый поворот? // Историческая политика в XXI веке. М., 2011. С. 333.

[2] Блок М. Апология истории. 2-е изд. М., 1986. С. 79-82.

45