Тихомиров А.А. Как работала советская "машина времени"?

 

Тихомиров А.А. Как работала советская «машина времени»? Рец.: Фокин А.А «Коммунизм не за горами»: образы будущего у власти и населения СССР на рубеже 1950–1960-х годов: Монография. Челябинск: Энцик­лопедия, 2012. 196 с. // Историческая Экспертиза. 2016. № 2. С. 158-165.

 

Представления о времени являлись решающим фактором в легитимации диктатур XX в. Они определяли внутренний пульс общества, являлись движущей силой трансформации пространства и природы, но прежде всего были нацелены на преобразование человека и формирование идеальной в рамках господствующей идеологии субъективности. Прошлое, настоящее и будущее задавали универсальную систему координат, позволяя воображаемым сообществам — нациям и государствам — сформировать представления о том, откуда они происходят, где находятся и в каком направлении движутся. Без общих представлений о времени социальная интеграция, производство единых смыслов и осуществление коллективных акций было бы просто немыслимо. [1]

Для большевиков время являлось поступательным процессом развития: марксистское учение логично объясняло смену общественно­экономических формаций от первобытнообщинного строя, минуя рабовладельческую, феодальную, капиталистическую формы производственных отношений на пути к достижению заветной цели — коммунизма. Каждый, кто посещал советскую школу, уже на первых уроках истории посвящался в таинство нарратива о прогрессе и неизбежной закономерности истории человечества в виде наступления «светлого будущего». Являясь приверженцами научного марксизма, коммунисты верили в силу прогресса, триумф научного знания, управляемость временем за счет технической революции, индустриализации, урбанизации, принципов рациональности, планирования и контроля. Казалось, что сама советская действительность того времени подтверждала для современников правильность марксистских постулатов. Всё «советское» время было поделено на пятилетки — планы экономического развития страны, выполняя которые, страна последовательно, шаг за шагом приближалась к созданной утопии. Коммунисты боролись за подчинение времени, которое должно было работать на легитимацию советского строя и утверждение идеи строительства коммунизма.

Книга Александра Фокина является первым историческим исследованием, полностью посвященным официальным и популярным представлениям о советском будущем на рубеже 1950­60­х гг. Автор пишет культурную историю времени, обращаясь к институтам и агентам, дискурсам и практикам изучаемого явления в период хрущевской оттепели. Автор показывает, как будущее формировало смыл настоящего, как оно было материализовано в артефактах пропаганды, схвачено в культурной продукции (фильмах, плакатах, архитектуре), а главное, как очарование будущим, ожидание которого заставляло граждан верить в советский строй и вносить личный вклад в приближение заветных временных горизонтов, способствовало укреплению доверия к режиму. Короче говоря, проект будущего требовал мобилизации всех ресурсов здесь и сейчас, не откладывая на далекое завтра.

Оригинальность книги заключается как в необычном для исторической науки предмете исследования, так и в выборе аналитического фокуса, источников и методов работы с ними. Автор отмечает сложность позиционирования в методологических подходах и исследовательских школах относительно советской истории пост­сталинского периода, так как историки уделяли преимущественное внимание разработке сталинского времени. Это не помешало автору смело взяться за поставленную проблему и творчески подойти к решению намеченных задач.

Главный тезис монографии заключается в утверждении, что будущее и представления о нем являлись центральным политическим ресурсом индоктринирования и мобилизации населения, способным интегрировать вокруг идеи строительства коммунизма миллионы советских граждан. Автор предлагает три уровня анализа — производства, медиации и восприятия представлений о будущем, чтобы понять истоки и возникновение, каналы трансляции и передачи, границы интериоризации и воздействия значений времени в период оттепели. Идея будущего эпохи Хрущева была сконцентрирована в Третьей программе КПСС. Обращаясь к взаимодействию власти и общества через призму разработки, обсуждения, и принятия этого центрального документа партии, Фокин пишет историю коммуникации между партийно­государственными инстанциями и различными социальными группами. Автор дифференцированно подходит к анализу отдельных голосов из хора советских людей, которые, почувствовав себя реальными участниками строительства коммунизма, получили в рамках официально организованных кампаний возможность выразить собственные мнения и позиции, предложения и эмоции. Молчаливые в традиционной политической истории «низы» получают в обсуждаемой нами книге право на самовыражение, им делегируется право действовать и говорить, показывая себя значимыми игроками в процессе производства социального консенсуса и в механизмах легитимации советского строя.

Третья программа КПСС стала одним из важных результатов политики десталинизации. Она знаменовала разрыв со сталинским прошлым, подвела первые итоги хрущевских реформ и создала идеал будущего, которое должно было воплотиться в жизнь уже к 1980 г. Программа аккумулировала те значения и смыслы, которые были необходимы для строительства коммунизма. Она ставила целью улучшение социалистической повседневности и эмансипацию женщины, развитие индустрии и сельского хозяйства, стирание грани между городом и деревней. Моральный кодекс строителя коммунизма был призван форсировать формирование нового человека в целях широкого вовлечения граждан в управление страной.

Избегая противопоставления власти и общества в бинарных понятиях «принятия» и «сопротивления», «сторонников» и «противников» режима, автор выбрал совершенно иной путь. Он обращает наше внимание на пространство медиации, в котором власть и общество обменивались взглядами, конфликтовали, притирались друг к другу, вели переговоры об основах совместного существования и формировали коллективные смыслы ради достижения общей цели «светлого будущего».

Первая глава описывает общий стиль темпоральности оттепели в сравнении с предыдущими и последующими эпохами. Начиная с триумфа Октябрьской революции 1917 г. будущее коммунизма стало исторической закономерностью. В СССР утвердилось понимание времени, согласно которому наступление коммунизма мыслилось итогом революционного движения и результатом последовательной смены формаций как следствия реализации объективных социальных законов. Лишь ответы на центральные вопросы о том, когда будущее наступит и как оно будет выглядеть, менялись на протяжении советской истории. Как показывает автор, постепенно перспектива будущего всё более растягивалась и переносилась на десятилетия вперед.

Автор обращается к анализу уровня продуцентов Программы партии. В середине 1958 г. была создана специальная рабочая группа. Наряду с партийными работниками она включала представителей академической элиты, обществоведов, журналистов. Над текстом Программы трудилось около 100 специалистов (с. 23) Для государства и партии это был научный проект разработки реальной стратегии достижения будущего. Центральная роль в руководстве коллектива принадлежала лично Хрущеву, который по аналогии со Сталиным перенимает роль редактора официального дискурса, исправляя, оттачивая и одобряя готовящийся документ. После утверждения текста Программы в июле 1961 г. было принято решение организовать всенародное обсуждение, чтобы население СССР смогло познакомиться с документом и высказать свое мнение. Развернулась широкая кампания пропаганды: к 15 сентября 1961 г. в прессу поступило более 29 тыс. писем, на собраниях и в конференциях участвовали в обсуждении более 44 млн человек (с. 27).

Будущее было призвано стать главным двигателем идеологического проекта строительства коммунизма в позднем СССР. Главной характеристикой будущего являлась его близость и ожидаемость в виде конкретного горизонта времени. Cрок построения коммунизма за 20 лет не являлся голой выдумкой, а базировался на научном расчете и учитывал реальность актуальной ситуации экономического развития в СССР. Автор отмечает тот факт, что экономические успехи СССР конца 1950­х гг. были настолько впечатляющими, что как у советских, так и западных современников вполне могло сложиться впечатление, что СССР обладал всеми ресурсами, чтобы обогнать экономику США (с. 46).

Пожалуй, впервые документ предлагал четкое и понятное для масс определение «коммунизма». Приведем его полностью: «Коммунизм — это бесклассовый общественный строй с единой общенародной собственностью на средства производства, полным социальным равенством всех членов общества, где вместе с всесторонним развитием людей вырастут и производительные силы на основе постоянно развивающейся науки и техники, все источники общественного богатства польются полным потоком и осуществиться великий принцип “от каждого по способностям, каждому по потребностям”. Коммунизм — это высокоорганизованное общество свободных и сознательных тружеников, в котором утвердится общественное самоуправление, труд на благо общества станет для всех первой жизненной потребностью, осознанной необходимостью, способности каждого будут применяться с наибольшей пользой для народа» (с. 34–35).

На практике предпринимались попытки соответствовать теории. Электрификация, автоматизация и широкомасштабное применение химии были призваны повысить производительность сельского хозяйства. Деревня и колхоз должны были стать фабриками коммунизма, стирая грань между городом и деревней. Для достижения этой цели появляется идея строительства агрогородов с разветвленной инфраструктурой школ, больниц, магазинов, детских садиков, кинотеатров и т. д. В новых производственных и бытовых условиях планировалась трансформация советского человека и всей системы общественных отношений в целом. Жилищная программа стала главным проектом хрущевской эпохи по переделке быта, практик потребления и субъективности советского человека. Параллельно звучали обещания отменить оплату жилья и коммунальных услуг, сделать бесплатным проезд на городском транспорте. Особая роль отводилась эмансипации женщины — процессу, который был связан с острой потребностью в новых рабочих силах для очередного индустриального рывка. Не случайно работа объявлялась главной потребностью и обязанностью «хорошего» советского гражданина (с. 72). В то же время автоматизация производства и техническая революция в быту обещала появление массы свободного времени для самообразования человека и его освобождения от груза домашних работ. Работа над собой — моральное самосовершенствование — продолжала объявляться главным инструментом перековки человека в коммунистического субъекта.

Вторая глава книги исследует медиаторов идей о коммунистическом будущем «сверху вниз». Автор указывает, что в первую очередь сама Программа партии являлась материальным транслятором идей в массы и виртуальным местом аккумуляции коммунистических представлений. Пропаганда использовала все возможные ресурсы для популяризации документа: для ее обсуждения на собраниях и конференциях создавалась система партийного обучения и политшколы, огромными тиражами печаталась пропагандистская литература — брошюры и методички в помощь лекторам, а также печатная продукция для широкой аудитории, искавшей ответы на волновавшие вопросы в книгах из серии «Библиотечка знаний о коммунизме», «Молодому строителю коммунизма» и т. д. Авторитет партии, оживающий культ Ленина и высказывания Хрущева были призваны передавать идеи новой партийной программы в массы. Печать, радио и телевидение должны были охватить всё советское общество, сформировав единую медиальную публичную сферу обсуждения партийной программы. Дискурсивный анализ Программы и семантики ее основных положений показывает, как язык пропаганды апеллировал к массовому сознанию населения и производил интегративные смыслы коллективных действий. «Строительство коммунизма, — пишет автор, — воспринималось как общенародное действие, сплачивающее партию и народ, СССР и весь остальной мир» (с. 87).

Кроме официальной пропаганды, автор исследует влияние литературного жанра утопии на формирование официальных и популярных представлений о будущем. Примечательно, что даже в списке литературы для экспертной группы по разработке программы партии присутствовали сочинения А. Сен­Симона и Ш. Фурье (с. 109). Фантастическая литература, по мнению автора, отражала дух времени, а именно: путей поиска, возможностей и ресурсов приближения будущего. На страницах фантастики оживала утопия, или утопия получала право стать реальным временем. Прежде всего полеты в космос воплощали собой максимум динамики, скорости и преодоления невозможного. На примере «коммунистической утопии» И. Ефремова «Туманность Андромеды» (1957 г.) автор показывает, как советские идеи проникали в область литературы, как они осмыслялись через обсуждение читателями, идеологами и критиками, и, наоборот, как литература выступала медиатором коммунистических идей среди читателей. Наряду с литературой киноискусство создавало иллюзию оживления «продовольственной утопии» в обществе блата и дефицита. Рассказывая об идеологических коннотациях «Книги о вкусной и здоровой пищи», которая увидела свет еще при Сталине, но продолжала пользоваться популярностью в эпоху Хрущева (издание 1961 и 1964 гг.), автор рассказывает о нацеленной биополитике советского государства: полезное питание и гимнастика для поддержания здорового духа в здоровом теле были необходимы для обеспечения успешного производственного процесса и моральной устойчивости советского человека. Здоровье политизировалось и объявлялось главным признаком советскости верных режиму граждан.

В третьей главе автор справедливо дистанцируется от интерпретации критических мнений среди населения в терминах сопротивления режиму, предлагая анализ плюралистичности восприятия гомогенной официальной картины будущего. Термин «разномыслие» (Б. Фирсов), по мнению автора, помогает избежать бинарных оценок между «правильномыслящими» и «инакомыслящими». Среди лиц, которые положительно относились к Программе партии, автор выделяет сторонников «аскетического коммунизма энтузиастов» (это те, кто был готов терпеть лишения на пути к достижению поставленной цели) и сторонников «потребительского коммунизма» (это те, кто видел в коммунизме путь к личному обогащению и аккумуляции ресурсов). Для реконструкции популярных образов будущего автор творчески обращается к анализу писем граждан в различные партийно­государственные инстанции и произведений устного народного творчества: а именно: анекдотов, частушек и загадок. Использование концепции о публичных/частных сферах в СССР позволяет сформировать дифференцированное представление о границах дозволенной и табуированной риторики. Сам автор говорит о гибридности поведения одного и того же субъекта в зависимости от нахождения в той или иной публичной/частной сфере повседневности: в виде похвалы коммунизму на заводском собрании или при рассказывании «политических» анекдотов вечером на кухне.

Убедительным представляется утверждение автора о репрезентативности источников, составивших анализ популярных мнений. Анекдоты молниеносно распространялись независимо от возраста и пола, профессиональной и национальной принадлежности рассказчиков. Представители всех советских поколений писали письма в органы власти и принимали участие в обсуждении партийной программы. Интересно, что представители старшего поколения выражали нетерпение в стремлении к поставленным целям, ведь им хотелось дожить до столь долгожданного «часа икс». Поэтому здесь и сейчас они требовали привилегий в виде бесплатного проезда на общественном транспорте, предоставления бесплатного жилья и гарантий достойной пенсии за заслуги перед Родиной (с. 147). Пример еврейских диаспор, которые призывали бороться с антисемитизмом и придерживаться пропагандируемых принципов интернационализма, показывает, как различные конфессиональные и религиозные группы адаптировали идеологическую программу к своим интересам и выражали их в публичном пространстве (с. 162). Выделяемая автором разновидность «женского коммунизма», включала в себя творческую попытку эклектики традиционных ролей матери и хранительницы домашнего очага с требованиями эмансипации, равноправия полов и привлечения научно­технических достижений для облегчения женского труда. Как следствие, в дискуссиях и письмах во власть «представительницы слабого пола» требовали особых прав на дополнительные пособия по уходу за детьми, на продолжительный декретный отпуск, ликвидацию ночных смен работы и организацию достаточного количества мест в яслях и детских садах (с. 168–170).

В общем, население апеллировало к будущему, чтобы улучшить настоящее: открыть баню и магазин, проложить дорогу и провести свет. Как следствие, представления о будущем использовались авторами писем в качестве укора совести местным бюрократам и к советскому настоящему в целом.

Анализ практик мобилизации демонстрирует, как идея будущего завладела душами миллионов советских граждан. Это были коллективные и индивидуальные практики инвестирования в будущее: дополнительные рабочие часы на производстве, субботники, отчисления от зарплаты указывали на пространство идентификации с режимом и формирование чувства принадлежности к проекту построения коммунизма. Широкое обсуждение программы становилось местом индивидуальных утопий, грез и желаний, призванных компенсировать разрыв между реальностью и пропагандой. Как отмечает автор, личные потребности внутри идеи коммунизма стояли выше общественных. По этой причине для многих рядовых граждан коммунизм ассоциировался с получением отдельной квартиры и покупкой автомашины (с. 174). Одновременно повсеместное обсуждение партийного документа можно сравнить со стремлением рядовых граждан перенять активную роль редактора идеологического языка, которая не была утрачена со смертью Сталина, а получила продолжение в практиках активного комментирования, обсуждения и утверждения партийно­государственных проектов.

Предлагаемая читателю книга заслуживает пристального внимания по целому ряду причин. Во­первых, настоящее исследование продолжает осмысление феномена стабильности позднего СССР в качестве диктатуры соучастия, сотрудничества и сопереживания, или политического режима, который — особенно после смерти Сталина — делал ставку не на террор и насилие, а в первую очередь на практики мобилизации, убеждения и вовлечения индивида в управление страной. Во­вторых, книга Александра Фокина является важным вкладом в исследование семантики времени в процессах легитимации авторитарных режимов власти. Показательно, что представления о будущем позволяли оправдывать все промахи, погрешности, неудачи настоящего за счет приписывания их к прошлому и создания очередного горизонта «светлого будущего». И наконец, в­третьих, исследование показывает ключевую роль идеологии в практиках мобилизации населения посредством создания пространств медиации, позволявших населению вносить личные смыслы в официальный метанарратив. Мобилизационная природа советского строя заставляет задуматься над вопросом о том, являлась ли концепция легитимности власти в глазах населения необходимым условием реализации коммунистического господства. Может быть, практик мобилизации населения было вполне достаточно для создания впечатления социального консенсуса в СССР?

После прочтения увлекательно и живо написанной книги возникает образ СССР как «машины времени», увязшей в прошлом, забуксовавшей в настоящем и никогда так и не добравшейся до будущего. Работа Александра Фокина детально показывает, какие усилия прилагали государство и партия для создания этой «машины времени» — коллективного проекта коммунистического будущего, призванного выполнять функцию интеграции и стабилизации советского строя как внутри страны, так и на международной арене. «Порядок времени, — как писал Элиас Канетти в “Массе и власти”, — служит лучшим средством отграничения цивилизаций друг от друга. Они сохраняются, пока имеет место регулярное воспроизведение этого порядка. Они распадаются, когда этот порядок перестает проводиться. Цивилизация гибнет, если ее порядок времени не воспринимается всерьез» (Канетти 1997: 425). Как только советское общество утратило веру в будущее коммунизма, а политическая элита лишилась ресурсов, медиа и институтов символического кодирования времени, то советская цивилизация рухнула. Однако идеи «машины времени» в современной России продолжают жить и по сей день. И по сей день эта «машина времени» увязает в прошлом, буксует в настоящем, но не перестает определять горизонты прибытия в «светлое будущее».

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Канетти 1997 — Канетти Э. Масса и власть. М., 1997.

REFERENCE

Canetti E. Massa i vlast’. Moscow, 1997.

 [1] © Тихомиров А.А., 2016

 

 

22