Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Тесля А.А. Сообщество сочувствующих

Тесля А.А. Сообщество сочувствующих. Рец.: Свешников А. В. Иван Михайлович Гревс и петербургская школа медиевистов начала XX в. Судьба научного сообщества. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. 415 с. (серия «MEDIAEVALIA») // Историческая Экспертиза. № 2. 2017. С. 236-241.

Вышедшая в прошлом году в серии «MEDIAEVALIA» объемистая монография А. В. Свешникова является, как это и отмечается в предисловии, фактически исправленным и дополненным изданием его работы 2010 г., опубликованным в издательстве Омского госуниверситета им. Ф. М. Достоевского «Петербургская школа медиевистов начала XX века: Попытка антропологического анализа». Сразу же отметим, что изменение заглавия, на наш взгляд, является удачным решением — теперь оно гораздо точнее отражает содержание работы, в центре которой находится фигура основателя и главы петербургской школы медиевистики И. М. Гревса (18601941) и анализ системы образующих школу связей, центрированных на основателя, при этом связи между учениками Гревса рассматриваются во вторую очередь. [1]

Согласно определению, даваемому автором, научная школа есть «реальное профессиональное сообщество, конструируемое в системе разнообразных значимых социальных, культурных и интеллектуальных контекстов и дискурсов посредством определенного набора целенаправленных действий, описываемых через <…> термин “школообразующие практики”. При этом школа <…> постоянно конструируется, переформатируется и репрезентируется в разных контекстах» (с. 10, подробное обоснование и раскрытие данного понимания «научной школы» см.: с. 37–41). Рассмотрению истории сообщества, основанного и на протяжении нескольких десятков лет возглавляемого Гревсом, характерных особенностей устройства, обусловленных как местом и временем, так и особенностями личности учителя, посвящена рассматриваемая работа.

Если сам Гревс считал свою научную судьбу неудачной, то автор исследования, как нам представляется, в данном случае избыточно следует за своим героем. Во всяком случае, трудно счесть «неудачной» академическую судьбу историка, с ранних лет получившего широкое признание среди коллег, в первую очередь со стороны своего наставника, В. Г. Васильевского. Оно позволило Гревсу не только занять профессорскую должность в столичном университете без докторской диссертации (последнюю он так никогда и не защитил, степень доктора ему была присвоена уже в 1934 г., при восстановлении системы научных званий), но и — после увольнения из­за политических волнений в университете в 1899 г. — вернуться спустя три года в университет на ту же кафедру, на которой он теперь пробудет вплоть до 1923 г. Сам Гревс многократно жаловался на то, что мало сделал, лишь немногое из задуманного довел до публикации — однако этому утверждению противоречит его весьма объемная библиография, включающая как собственные работы профессора, в том числе заслуженно известные «Очерки по истории римского землевладения», так и осуществленные под его редакцией издания: в частности, благодаря его трудам появился русский перевод фундаментального сочинения Фюстеля де Куланжа (историка, им наиболее почитаемого) «История общественного строя древней Франции» (т. I–VI, СПб., 1901–1916), в 1907 г. выходит «История и система средневекового мировоззрения», а на закате жизни, в 1940 г., он составляет и пишет объемное предисловие к двухтомному изданию фрагментов «Мемуаров» герцога де Сен­Симона. Созданной же им научной школе посвящена вся рассматриваемая работа.

Критичность оценок связана, как нам представляется, с двумя обстоятельствами — во­первых, с чрезвычайно высокими критериями, с которыми подходил к себе сам Гревс — он сопоставлял себя с лучшими учеными своего времени и находил свой вклад недостаточным, в чем, разумеется, был справедлив — но при этом, упрекая себя, тем самым находил, что внутренне был способен равняться с самыми первыми: он не достиг, по своей вине или слабости, тех вершин, на которые имел право притязать. Во­вторых, она объяснима расхождениями со временем — причем отнюдь не только наступившим после 1917 г.: уже в глазах людей, приходивших в университет в 1900­е, Гревс самой манерой поведения, чтения лекций, обращения с окружающими производил впечатление для кого­то «милой», а для кого­то отчуждающей старомодности. Характерно, что его любимым писателем, на изучение которого он потратил массу сил и времени, добившись нетривиальных результатов, был И. С. Тургенев — поэтика последнего, в том числе и поэтика жизни, была созвучна ему. Здесь обнаруживается характерное сходство с его любимым учеником, Н. С. Анциферовым, для которого подобным лицом стал А. И. Герцен — по примечательному преданию, достоверное подтверждение, что Наталья Герцен была неверна Александру и вплоть до своей смерти не порвала с Гервегом, стало известием, которое тот не смог пережить: учитель и ученик действительно «вживались» в прошлое. Независимо от того, насколько это оказывалось верно с точки зрения исторического познания, они делали прошлое частью себя — отстраненное изучение было прямой противоположностью того, к чему стремился и в чем видел смысл Гревс: точное знание, строгие методологические ­процедуры служили проверке, но то, что надлежало проверять, испытывать на достоверность, следовало добывать иным способом.

Тем, что препятствовало ему добиться того, на что сам Гревс считал себя способным, или во всяком случае приблизиться к этому в большей степени, чем он осуществил на деле — было представление о том, что в первую очередь человек учится жить, проживать свою жизнь, а наука способствует ему в этом. Иными словами, наука, при всем значении, за ней признаваемым, не была для Гревса высшей ценностью — «посвятить всего себя науке» отнюдь не представлялось ему верным решением. Как отмечает А. В. Свешников, Гревс стремился «быть не столько “учителем науки”, сколько “учителем жизни”» (с. 205) — не получив достаточного результата в науке, он посвятил всего себя преподаванию, но при этом само преподавание понимал как воспитание — образование для него не было отделено от формирования личности, а последняя требовала постоянного ухода и возделывания. Говоря о своем учителе, В. Г. Васильевском, но излагая свой собственный идеал профессора, Гревс в 1899 г. писал:

«Весьма важно, чтобы специальная ученость вырастала в уме университетского преподавателя на плодотворной почве общего научного образования, организуемого философским мировоззрением. Кроме того, в работе профессора и на кафедре во время чтения лекций, и в кабинете за составлением курса должны заметно выступать и эмоциональные стимулы. <…> Ему нужно только любить и чувствовать юношество, к которому он обращается, чтобы понять его высшие интересы, следить за ними и симпатизировать им. Он призван служить этим лучшим потребностям растущих поколений с помощью слова и личного общения и поэтому должен обладать нелегким искусством сближать их членов с наукой, зажигать их силой речи, уметь выбирать, строить и излагать научный материал так, чтобы он входил в сознание слушателей, возбуждая ум, волнуя чувства, перерождая душу» (с. 205–206).

Школа, созданная Гревсом, покоилась во многом именно на эмоциональной общности, включая тех, кто отзывался на эмоциональный настрой профессора — закономерно, что на Высших женских курсах («бестужевских») его авторитет «был весьма высок, гораздо выше, чем в университете» (с. 206): он строил систему «привязанностей», к чему студенчество относилось гораздо критичнее курсисток — а самый близкий из студентов университета, Анциферов, подобно учителю, был склонен к лирическим излияниям (которыми полны его поздние воспоминания, как только автор касается памяти об университете или итальянской экскурсии 1912 г.). Чувствуя себя тесно в строгих рамках академической истории, он в дальнейшем найдет себя в гораздо более свободной эссеистике.

Уделяя массу времени преподаванию, Гревс в центр своей работы — что отражало общие тенденции историко­филологического образования в России — ставил семинары, год за годом обращаясь к тем или иным аспектам преимущественно культурной истории средневековья. При этом в отличие от лекций, читаемых им раздельно в университете и на ВЖК, семинары он организовывал для отобранных им участников совместные (проводя их либо в университете, либо у себя дома), собирая вместе наиболее, на его взгляд, одаренных и заинтересованных студентов и курсисток. Ставка на серьезное образование курсисток оправдала себя — его ученица О. А. Добиаш­Рождественская стала первой женщиной, получившей статус приват­доцента историко­филологического факультета Петроградского университета (в 1915 г.). Именно среди своих учениц (к числу которых относятся также Е. Ч. Скржинская, первый биограф своего учителя, А. Д. Люблинская, А. И. Хоментовская) он нашел наиболее преданных продолжателей заложенной им школьной традиции. Напротив, два наиболее известных из учеников Гревса, Н. П. Оттокар и Л. П. Карсавин, сначала отдалились, а затем оказались в конфликте со своим учителем — по мере того, как они взрослели и добивались признания как ученые (причем Карсавин быстро превзошел своего наставника и в формальном плане, защитив докторскую, которую так и не представил Гревс), им все более чуждым становился старомодно­пафосный стиль общения Гревса. В педагогических практиках последнего большую роль играли экскурсии (в 1920­е, изгнанный из университета, он найдет для себя отдушину в организации экскурсионного дела в Петрограде­Ленинграде) — в них Гревс находил лучшее выражение практики путешествий, будучи сам страстным туристом и полагая «бродяжничество» трудно переоценимым благом в деле понимания культуры: жизнь нужно изучать, обязательно прикасаясь к тому месту, где она протекала. Хотя за все время своей университетской деятельности Гревс организовал только две экскурсии своих учеников в Италию, в 1907 и в 1912 гг., они стали одними из самых памятных событий в его жизни, как и в жизни некоторых из участников. Экскурсии должна была предшествовать двухлетняя работа на семинаре, а непосредственно путешествию предпосылались прочитанные учениками профессора специальные курсы, долженствующие настроить взгляд путешествующего. При этом для Гревса было важно в самом путешествии эмоциональное погружение — участник должен был не только «обозревать древности», но научиться со­чувствовать увиденному. Свидетельством отчуждения молодых ученых, уходящих от наставника в самостоятельное плавание, стала неготовность Оттокара и Карсавина в 1912 г. поддержать этот настрой — в прочитанных ими лекциях они делали упор на научность, критически воспринималась готовность Гревса ради красоты сюжета припоминать легенды, отвергнутые исследователями — а наиболее показательным стал отказ группы экскурсантов добираться до Ассизи пешком, причем решительнее всего против выступил Оттокар — сам Гревс с единомышленниками отправился тем путем, как ходили во времена Франциска, резонно полагая, что важно почувствовать прошлое своими ногами, увидеть тот путь, которым ходил сам святой, а не одну лишь начальную и финальную точку. Молодой Оттокар оценил этот подход как «лунатизм» (с. 255) — упреки подобного рода, надобно полагать, были чувствительны Гревсу, свидетельствуя об истончении прежних личных связей. Примечательно, что на защите докторской Карсавина в 1916 г. он будет адресовать диссертанту упреки именно в недостаточной научности работы (см. гл. IV, в деталях анализирующую конфликт Гревса с Карсавиным).

Детально рассматривая практики, образующие и поддерживающие школу (в первую очередь особенности построения семинаров, экскурсии, коллективные работы и переписку), автор большое внимание уделяет изменениям, которые претерпела школа Гревса уже в 1920–1930­е гг. Во­первых, сам основатель оказался отлучен от университетского преподавания (вернется он только в 1934 г., вместе с Добиаш­Рождественской, благодаря другому своему ученику, Н. Н. Розенталю, в это время ставшему заведующим созданной кафедрой истории средних веков в ЛГУ) и утрачивает практически все свои институциональные позиции в медиевистике. Во­вторых, раскол школы, связанный с позицией Оттокара и Карсавина, преодолевается самим ходом внешних обстоятельств — оба исследователя оказываются исключенными из отечественного университетского пространства: Карсавин будет выслан из страны в 1922 г., а три года спустя Оттокар отправится в зарубежную командировку, из которой предпочтет не возвращаться. В результате вместо «спора за лидерство» происходит иное — ключевое положение в переформированной школе приобрела Добиаш­Рождественская, к этому времени снискавшая высокий научный авторитет и одновременно обретшая относительно «спокойную» позицию в Публичной библиотеке — т. е. получившая институциональный ресурс и рамку для дальнейшей работы. В это время происходит движение исследовательской проблематики — в стремлении найти пространство, приемлемое в новых условиях, при сочетании профессиональных интересов исследователей и требований времени. Первоначально такой проблематикой представлялась история повседневности — юбилейный сборник в честь 40­летия научно­педагогической деятельности Гревса, подготовленный Добиаш­Рождественской, целиком посвящен «средневековому быту» — а затем научные «дети» и «внуки» Гревса из тех, что останутся в профессии и выживут, в большинстве своем предпочтут исследования в области «вспомогательных исторических дисциплин»: держаться вдалеке от «больших теорий» и масштабных обобщений станет для них универсальной мерой предосторожности.

История была для Гревса, как и для по крайней мере некоторых из его учеников, «формой борьбы за вечность» (по формулировке Анциферова) — старомодный историк искал в прошлом «вечных начал». Он стремился оставить память о себе — и вместе с тем испытывал сомнение, что его будут помнить, вновь и вновь принимался за мемуарные тексты, стремясь «напомнить моим ученикам после моей смерти» (с. 364): «Я не страдаю честолюбием, а все же не хочется совсем пропасть в небытие» (там же). По крайней мере с этой точки зрения он мог бы быть доволен своими учениками — те, кто оставил после себя мемуарные тексты, неизменно вспоминали об учителе с пиететом или легкой усмешкой по поводу «светлой личности», но, как писал вполне критичный к Гревсу В. В. Вейдле, «не уважать его было нельзя, да и нельзя было не полюбить его при более близком знакомстве. <…> Разбираться в людях, находить таланты он умел хорошо, и таланты эти умел взращивать, обходясь с ними бережно и любовно. Оттого и были у него столь блестящие — и столь непохожие один на другого ученики» (с. 210), только став которыми они получали право обращаться к Ивану Михайловичу по его прозвищу — padre.

The Community of Sympathizers

Rev.: Sveshnikov A. V. Ivan Mikhailovich Grevs i peterburgskaia shkola medievistov nachala XX v. Sud’ba nauchnogo soobshchestva. Moscow; St. Petersburg: Tsentr gumanitarnykh initsiativ, 2016. 415 p. (seriia «MEDIAEVALIA').

Teslya Andrei A. — dr., senior researcher of Institute for the Humanities of Immanuel Kant Baltic Federal University (IKFBU)

 

[1]© Тесля А. А., 2017

Тесля Андрей Александрович — кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института гуманитарных наук Балтийского федерального университета (БФУ) им. Иммануила Канта (Калининград); mestr81@gmail.com

524