Тесля А.А. Разные ракурсы

Рец.: Ученый в эпоху перемен: Н. И. Кареев в 1914–1931 гг. Исследования и материалы / Автор-составитель Е. А. Долгова. М.: Политическая энциклопедия, 2015. 512 с.

 

История академического сообщества и его отдельных представителей — одна из наиболее приоритетных областей исторических исследований на протяжении последнего столетия. Обусловлено это положение вещей целым рядом причин:

  • Во-первых, изобилием материала — как известно, исследуем мы в первую очередь то, что хорошо исследуется. Университеты, научные учреждения, Академия наук и конкретные ученые много сделали для сохранности своих архивов, сами представители академического сообщества оставили многообразный материал — от собственно научных работ до публицистики, полемики между собой, мемуарных свидетельств, эпистолярий и дневников. Более того, каждое поколение в России по крайней мере с 1840-х гг. представляло более или менее признанные версии описания собственного прошлого и выстраивало генеалогии, наследуя каждое уже существующим версиям (иногда «через голову» предыдущего поколения обращаясь к «дедам», тем самым одновременно демонстрируя преемственность и отличие от непосредственных предшественников).
  • Во-вторых, последовательным расширением проблематики исторических исследований — со второй половины XIX в. «история культуры» серьезно теснит политическую историю, а с конца того же столетия начинают быстро развиваться исследования в области интеллектуальной истории и истории идей. Не углубляясь в последующее развитие данных исследовательских областей (и их пересечение с на долгое время занимающей господствующее положение социальной историей), отметим лишь, что все они применительно к Новому времени легко разворачиваются в пространство исследований академического сообщества или на его материалах.
  • В-третьих, это и вполне понятный собственный интерес исследователей — поскольку изучаемый объект оказывается одновременно и близок, и дистанцирован, позволяя в зависимости от ориентации выстраивать и сложные рефлексивные программы (дающие простор методологической изысканности, в том числе и благодаря отмеченному выше богатству и относительному многообразию материала — начиная от эго-документов до документов, относящихся к государственному управлению академическими институциями и т. п.), и мартирологи или святцы.

То, что в большинстве случаев остается в записях и копиях исследователя, лишь ссылками отражаясь в статьях и монографиях, в данном случае представлено весьма репрезентативно — позволяя звучать не только голосу исследователя, лишь подкрепляемому отсылками к иным голосам, даваемым в цитатах, в объеме, контролируемом повествователем, а непосредственно — образуя многообразную коллекцию, лишь минимальным образом упорядоченную извне[1].

Если говорить об основной задаче работы (помимо само собой разумеющейся — введения в научный оборот многочисленных новых сведений о жизни и трудах Н.И. Кареева в период с 1914 по 1931 г.), то ее можно определить как попытку «нормализации» военного, революционного и советского времени: уход от производства «водоразделов» «большой истории» аналогичными биографическими «водоразделами». Подобная исследовательская ориентация, как отмечает и сама Е. А. Долгова, в последнее время становится всё более распространенной — она не столько, разумеется, отменяет данное членение большой истории, спроецированное на историю частную или историю институций, сколько стремится выявить помимо разрывов — длительность, преемственность: в некоторых случаях это сознательный перенос акцентов с целью артикулировать те стороны исследуемых феноменов, которые иначе оказываются в тени — ведь сохраняющееся или воспроизводящееся не обращает само на себя, как правило, внимания, представая как нечто «само собой разумеющееся» — и лишь изменение на фоне этого «неизменного» считывается как значимое. Но поскольку постоянство есть результат воспроизводства, то сохранение, дление предстают не менее важными предметами исследования, давая возможность поставить вопросы: что позволяет сохранить подобные типы практик, каким образом продолжают поддерживаться прежние статусы и т. п.

Иной важный момент, отмеченный Е. А. Долговой — отход от «катастрофического» прочтения биографического материала: снижение продуктивности Н. И. Кареева, сокращение и последующее прекращение его преподавательской деятельности и т. п. оказываются «нормализованы» в том плане, что предстают не только, а в некоторых случаях и не столько результатом воздействия внешних (в первую очередь: политических) факторов, но и «естественным» завершением — в силу возраста, в силу конкуренции между теми членами академического сообщества, что обрели свой статус еще в предшествующие, дореволюционные годы.

Особенный интерес представляют опубликованные Е. А. Долговой письма Кареева к Н. П. Корелиной (вдове М. С. Корелина, специалиста по истории Ренессанса, близкого друга Кареева, с которым тот познакомился еще гимназистом, когда последний преподавал в III Московской гимназии) — исследователи уже неоднократно обращались к ним[2] и тем выше ценность данной публикации[3]. Наиболее ценными оказываются письма последних лет, когда Корелина становится самым близким эпистолярным собеседником историка — с ней он делится многим происходящим в его жизни, находя тот отклик, на который рассчитывает. Так, 17.XI.1928 г. он пишет: «Прежде у меня было не меньше 10–12 часов университетских и курсовых занятий в неделю, теперь только два. Кроме того, я читал публичные лекции, рефераты и т. п., чего тоже не стало, и много писал и печатал, что тоже прекратилось. И вот я скучаю и тоскую, стараясь, однако, быть бодрым духовно. Между тем весьма естественно, что мои знакомые все старики и старухи, даже новые знакомые, а такое общество только поддерживает во мне старческую психологию. Хочется более молодого общества, но у моих сорокалетних детей в общем мало кто бывает, а товарищи моих внуков еще слишком юны, чтобы вести с ними компанию <…>. Вот и чувствуешь себя как бы вне жизни, когда еще хочется жить не в простом только физиологическом смысле слова. <…> Сам я сейчас ничего не пишу, потому что уже написанное остается лежать в рукописях» (с. 247).

В последние годы своей жизни Кареев весьма настойчиво стремится к публикации своих мемуаров (выйдут они в свет только в 1990 г.) — в рассматриваемом издании эти попытки детально освещены: сначала в надеждах опубликоваться у Сабашникова, затем поиск возможного издателя в Ленинграде и, наконец, переговоры с В. Д. Бонч-Бруевичем о возможности принятия рукописи издательством «Academia». Подробное освещение ситуации демонстрирует, что затруднения не носили цензурного или какого-либо подобного характера — проблема была в сочетании перенасыщенности небольшого книжного рынка мемуарной литературой и относительно слабом интересе к тексту Кареева. Следует признать, что реакция Сабашникова (в 1928 г.), не горевшего энтузиазмом издавать рукопись Кареева, достаточно понятна — в условиях, когда издательские возможности весьма ограничены, а в портфеле редакции лежали ждущие опубликования воспоминания Б. Н. Чичерина, дневники С. А. Толстой, продолжение публикации дневников А. Ф. Тютчевой — мемуары Кареева явно не были соблазнительной целью. В 1930 г. переговоры с Бонч-Бруевичем, готовившим к изданию альманах «Минувшее»[4] и активно собиравшим материалы, продвигались гораздо успешнее. Тот принял к публикации воспоминания Кареева о его участии в делегации петербургской интеллигенции, которая посетила Председателя Комитета министров С. Ю. Витте и министерство внутренних дел перед 9 января 1905 г., проявил интерес и к тексту «Прожитого и пережитого». Но и эта попытка в конечном счете закончилась неудачей — на сей раз, впрочем, уже независимо от воли издателя: после того, как в декабре 1930 г. Кареев попал под критику вместе с другими представителями «антимарксистских тенденций» в исторической науке, и был обвинен акад. Н. М. Лукиным на заседании общества историков-марксистов в «откровенных выкриках против марксизма» «на страницах буржуазной печати», вопрос о публикации воспоминаний оказался отставлен. А последовавшая скорая смерть Кареева (в феврале 1931 г.) сняла его окончательно (впрочем, именно Бонч-Бруевич в 1934 г. обратился к сыну историка, Н. Н. Карееву, с предложением о продаже бумаг покойного отца — в результате чего часть архива оказалась в РГАЛИ).

Совсем в ином отношении большой интерес представляют опубликованные материалы, посвященные борьбе Н. И. Кареева за сохранение в семье имения Аносово — в 1922 г. оно было признано интенсивным хозяйством и за братом Кареева, Василием Ивановичем и за его дочерью, Екатериной Васильевной, было сохранено 25 из 100 десятин. В 1926 г., однако, семейство из имения было выселено — и в самом имении была организована «трудовая артель» «Вольный труд». И брат, и сам Кареев обращались во все доступные им организации с просьбой сначала о предотвращении выселения, а затем о возвращении имения. Смоленский губисполком несмотря на первоначальную телеграмму ВЦИКа подтвердил в развернутом заключении решение о выселении, с чем ВЦИК согласился, — однако Карееву, задействовав Академию Наук, удалось добиться личного вмешательства Енукидзе, поставившего вопрос о возвращении имения. Примечательно, что и заступничество самого ВЦИКа не изменило ситуацию, — местные власти представили «на верх» развернутые возражения: уездное земельное управление ходатайствовало перед Сычевским уездным исполкомом «о внесении на рассмотрение соответствующих органов категорического протеста против приведения в жизнь постановления Президиума ВЦИК о разгоне трудовой артели и вселении помещика КАРЕЕВА в его дореволюционное гнездо» (с. 236), уездный и губернский исполкомы поддержали это обращение, постановив о невозможности приостановления «продажи имущества КАРЕЕВА» (с. 237, 239), «крестьянин Рачков» (участник Гражданской войны, член артели «Вольный труд», неоднократно упоминаемый в данном контексте и бывший, надо полагать, главным действующим лицом на уровне уезда в организации выселения Кареевых) обратился в редакцию «Крестьянской газеты по радио», заявив, что «в настоящее время ВЦИК отменил постановление Губисполкова и это заставило членов артели беспокоиться об их дальнейшей судьбе» — в ответ на что редакция адресовалась к Сычевскому уездному земельному управлению с запросом: «Редакция просит Вас сообщить, как обстоит дело с выселением быв[шего] помещика КАРЕЕВА в его бывшее имение. Предоставлен ли ему участок земли в усадьбе имения или в каком-либо другом месте, а также о том, не отразилась ли отмена постановления Губисполкома о выселении быв[шего] помещика КАРЕЕВА на сельскохозяйственной артели “Вольный труд”» (с. 239). Сычевский уездный исполком обратился к ВЦИКу с просьбой отменить постановление Президиума ВЦИК об отмене выселения Кареева, поскольку «быв[ший] помещик КАРЕЕВ уже выселен из принадлежавшего ему до Октябрьской революции поместья <…> и <…> в этом поместье организована с[ельско]х[озяйственная] артель “Вольный труд”, принявшая уже устав, в составе 21 едока, в число которых входят участник Гражданской войны (член ВКП(б))[5] и красноармейцы». Сычевский уисполком настаивал, что члены сельхозартели «Вольный труд» уже успели ликвидировать свои индивидуальные хозяйства и три месяца после выселения Кареевых вели сельскохозяйственные работы, в уезде отмечался «определенно наступающий перелом в сельском хозяйстве в сторону коллективизации (в уезде организовано 4 коллектива)»[6], чему «будет нанесен большой моральный удар в случае роспуска артели “Вольный труд” и возвращения быв[шего] помещика КАРЕЕВА в принадлежавшее ему до революции поместье» (с. 240). В результате ВЦИК согласился с доводами уездного земельного управления и уездного и губернского исполкомов, а в отношении Кареевых было принято решение о выделении небольшой дачи в пользование Н. И. Кареева. Данная ситуация показательна во многих аспектах, из которых мы отметим лишь несколько: (1) прежде всего, конфликт вокруг Аносово был инициирован на уездном уровне и местные органы продемонстрировали упорство и существенную автономию от центральной власти в преследовании своих целей (главным же действующим лицом на местном уровне был не принадлежащий непосредственно к этим органам власти местный большевик и ветеран гражданской войны Ра(ч)ков); (2) в своем сопротивлении решению ВЦИКа уездные и губернские органы не только активно использовали современную риторику «наступления в деревне», но и сумели инициировать в свою пользу запрос, адресованный им «Крестьянской газетой по радио» — а ВЦИК в конечном счете предпочел уступить и утвердить отмену собственного постановления; (3) с другой стороны, Кареев в этом конфликте сумел собрать в свою поддержку значительные силы — в том числе со стороны А. С. Енукидзе и добиться полугодовой отсрочки выселения, а затем и положительного решения о возвращении имения; (4) после того, как имение было окончательно изъято в пользу сельхозартели, Карееву удалось добиться на свое имя в пользу брата компенсации в виде небольшого землевладения с домом — при этом статус Кареева оказался достаточен, чтобы после смерти историка по ходатайству его дочери это владение осталось в пожизненном пользовании брата покойного и его семьи.

Отметим, что даже для краткого перечисления тем и вопросов, поднятых в рассматриваемом исследовании и опубликованных материалах, потребовалась бы куда более объемная статья, чем эта. Но необходимо сказать, возвращаясь к началу: это еще один очень важный мотив подобных работ — ценность памяти самого исторического сообщества, его рефлексии, двойного движения метода, ведущего к качественному развитию исторического познания. И опубликованная работа — важный шаг в этом движении, яркое событие в отечественной историографии, не только дающая интересные и значимые интерпретации, но и предоставляющая обильный материал для дальнейших исследований.

 

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Кареев Н. И. Прожитое и пережитое. Л.: Изд-во ЛГУ, 1990.

 

[1] Понятно, что уже сама модель отдельной книги вновь собирает эту коллекцию воедино — побуждая воспринимать как целое, встраивая эту совокупность в единство и, соответственно, придавая ему некое самостоятельное смысловое содержание: в этом отношении электронные коллекции приобретают существенное преимущество, свободные от логики нарративности, задаваемой структурой книжного текста.

[2] Одно из первых обращений — вступительная статья и примечания В. П. Золотарева в подготовленном им издании мемуаров Кареева: [Кареев, 1990].

[3] К сожалению, следует отметить, что не все письма оказались опубликованы (впрочем, насколько можно судить, опубликованы все существенные) — и они рассеяны по разным разделам книги, при этом само разнесение писем неизбежно оказалось несколько произвольно, поскольку в них Кареев сообщает Корелиной и о своих семейных делах, и о преподавании, и о делах академических.

[4] Концепция альманаха в дальнейшем претерпела некоторые изменения, и он начал выходить с 1932 г. под заглавием «Звенья» (1932 — 36, 1950 — 51). Мемуары Кареева в нем так и не были опубликованы, впервые они вышли в свет в 1990 г. в изд-ве Ленинградского университета.

[5] Упомянутый выше Ра(ч)ков.

[6] Из которых Аносовский к тому времени имел наибольшее время существования и приступил к сельхозработам — остальные на тот момент еще не имели даже устава.

 

39