Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Тесля А.А. Политическая рутина думской монархии

 

Тесля А.А. Политическая рутина думской монархии. Рец.: Соловьев К.А. Законодательная и исполнительная власть в России: механизмы взаимодействия (1906–1914). М.: Российская политическая энцик­лопедия (РОССПЭН), 2011. 511 с. // Историческая Экспертиза. 2016. № 2. С. 152-157.

 

Политическая история Российской империи времен «думской монархии» — одна из наиболее изученных тем. Этому[1] способствовало и способствует сочетание многих факторов — и восприятие этого времени как «последнего шанса», отпущенного Империи (с неизбежным поиском «виновных» в том, что шанс остался нереализованным — или с признанием неизбежности неудачи, иллюзорности самого «шанса»), и осознание происходящих событий как исторических уже современниками, откуда вытекает обилие дневников, воспоминаний, разнообразных свидетельств, синхронных самим событиям или недалеко отстоящих от них во времени. Эти же обстоятельства предопределили долговременную, сохраняющуюся во многом по сей день идеологизацию исследований — характерно, что первые работы по данной теме были написаны самими участниками событий (достаточно напомнить влиятельные до сих пор труды В.А. Маклакова (Маклаков 1936; 2006а; 2006б; 2006в), в которых мемуарная, исследовательская и публицистическая составляющие переплетаются в неразрывное единство), они же задали основные подходы к интерпретации ключевых событий и актов этого времени — так, идущие до сих пор споры о юридической квалификации государственного режима, установленного в Российской империи после издания Высочайшего манифеста 17 октября 1905 г. и новой редакции Основных законов в 1906 г., восходят к позициям, отчасти обозначившимся в ходе разработки и утверждения этих актов, отчасти к квалификациям, данным сторонами в ближайшие несколько лет.

Работа К.А. Соловьева написана в принципиально иной плоскости — он не столько полемизирует с привычными схемами, сколько выбирает другой предмет рассмотрения: повседневное взаимодействие законодательной и исполнительной власти, как выстраивались и менялись отношения между различными органами и ведомствами за восемь лет, прошедших между созывом I Думы и началом I мировой войны.

Официальные декларации, идеологические позиции, заявляемые принципы и т. п. не уходят из поля рассмотрения, но оказываются одним из элементов — автор выстраивает многослойную конструкцию, начиная с доктринальных, идеологических подходов (гл. 1), затем рассматривая основные взаимодействующие государственные органы в их исторической динамике (Совет министров, Государственную Думу и Государственный Совет, гл. 2), сферы компетенции представительных учреждений (в области законодательства, принятия бюджета и области контроля, гл. 3), после чего фокусируется уже собственно на механизмах взаимодействия, выделяя среди них выборы, комиссионную деятельность и пленарные заседания Государственной Думы, взаимодействие руководства Думы и правительства, взаимодействие Государственного Совета и правительства (гл. 4), чтобы в последней, 5­й главе рассмотреть неформальные контакты, существующие между исполнительными и законодательными учреждениями.

Касаясь особенностей статуса взаимодействующих учреждений, К.А. Соловьев демонстрирует не только предсказуемое расхождение юридического и фактического, но и сложность самого правового статуса данных учреждений, дававших возможность для обоснования весьма различных линий поведения. Так, например, особенностью редакции Основных законов 1906 г. было внесение законопроектов в Думу министрами, а не от имени Государя, как в Великобритании или Германской империи — т. е. получалось, что именно министр обладает правом законодательной инициативы. Подобная ситуация была следствием спешки при издании новой редакции Основных законов — в которых сохранился прежний порядок внесения законов, ведомственный, ориентированный не на конституционные процедуры, а на правила делопроизводства.

С другой стороны, обращаясь к реалиям взаимодействия законодательных и исполнительных органов власти[2], К.А. Соловьев приходит к выводу, что далеко не всегда правительственная практика была направлена на тщательную охрану или возможное сужение полномочий, предоставленных законодательным органам Основными законами. Детальное изучение бюджетной работы Государственной Думы (в первую очередь — бюджетной комиссии) и правительства показывает, во­первых, что в стремлении отстоять или увеличить свое финансирование, центральные ведомства в лице своих глав и высших сотрудников шли на активное взаимодействие с думцами, в то время как другие ведомства, рассчитывая на поддержку, например, государя, избирали конфронтационный сценарий — причем выбор линии поведения не был предопределен раз и навсегда. Например, военное министерство в период, когда его возглавлял А.Ф. Редигер, стремилось не только наладить прочное взаимодействие с Третьей Думой, но и использовало думские связи для воздействия на императора — так, во многом с подачи военного министра А.И. Гучков выступил с критикой деятельности Совета государственной обороны, отмечая вредные последствия практики наделения в военной сфере значительными полномочиями великих князей, фактически оказывавшихся неподотчетными. Аналогичным образом военное министерство инициировало думскую критику морских расходов, рассчитывая на пересмотр финансирования в пользу сухопутных войск. Напротив, в период, когда министерский пост занял В.А. Сухомлинов, военное ведомство сокращает контакты с Думой и использует капитана П.М. Михайлова, назначенного еще в 1908 г. по инициативе А.И. Гучкова на пост делопроизводителя, в комиссию по государственной обороне, для сбора информации о планах, мнениях и настроениях в комиссии (примечательно, что уволить П.М. Михайлова, поддерживаемого думскими правыми, удалось только в конце февраля 1911 г.). Противоположной динамикой отмечена позиция Морского министерства, с назначения И.К. Григоровича (март 1911 г.) начавшего особенно тесно взаимодействовать с парламентариями, в том числе на фоне конфликта последних с сухопутным ведомством. В свою очередь репутация «симпатизанта» Думы, которой обладал министр финансов (а с сентября 1911 по январь 1914 — и председатель Совета министров) В.Н. Коковцов, связана отчасти с тем, что в лице Думы и ее бюджетной комиссии он находил союзника в ограничении требований других ведомств. Зачастую достаточным аргументом в его руках становилась сама ссылка на сложность или невозможность прохождения через процедуру утверждения Думой сметы, утвержденной его коллегами по Совету министров.

Одной из особенностей политического ландшафта рассматриваемого времени было то обстоятельство, что относительно полноценной парламентской партией являлась только Партия народной свободы (кадеты), а помимо нее партийные структуры были сформированы левыми (социал­демократами и социал­революционерами), рассматривавшими парламентскую деятельность как один из инструментов борьбы, но отнюдь не нацеленными на функционирование в существующих или несколько реформированных рамках, а ставившими своей целью кардинальную трансформацию порядка вещей. Кадеты, являвшиеся единственной партией парламентского типа, при этом не имели легального статуса — переговоры о признании партии велись с Министерством внутренних дел, но так и не привели к положительному результату, в то время как прочие, более «правые» партии — начиная с «мирнообновленцев» и «октябристов» — являлись ситуативными объединениями, с большим трудом обретая определенность политического лица.

Трудности партийного строительства были связаны во многом со спецификой избирательного законодательства — предусматривая многоступенчатую процедуру выборов, оно делало труднопредсказуемым финальное голосование, в том числе и для самого правительства, на выборах в IV Думу столкнувшегося с ситуацией многочисленных комбинаций и трудно просчитываемых вариантов на каждой ступени избирательной процедуры. В результате «партийная машина», являющаяся в характерных для второй половины XIX — начала XX в. обстоятельствах «машиной выборов», утрачивала свою эффективность — оказывалось важнее не создавать большую, общеимперскую «машину», а в каждой губернии работать ситуативно, избираемые депутаты нередко не имели кого­либо ярко выраженного политического лица и входили в политические объединения в Думе ради эффективной работы в ней, а не в результате того, что были избраны партийными усилиями (их мандат далеко не всегда зависел от партии) — соответственно, возможность партий контролировать своих членов была ограничена, поскольку они располагали ограниченным ресурсом, который мог быть предложен их депутатам. Целый ряд «партий» фактически был именно думскими фракциями — т. е. объединением, нацеленным не на выборы, а на работу в Думе (поскольку от фракций зависело распределение по комиссиям, голосование по процедуре и т. д.).

Появление представительных органов законодательной власти кардинальным образом изменило политический ландшафт Российской империи, в том числе и для тех, кто занял консервативные, охранительные позиции, утверждая, что основы государственного строя остались неизменными и император остается «самодержцем» (как сказано в Основных законах) и «неограниченным» (каковая формулировка из Основных законов в 1906 г. была исключена). Так, «правое» крыло Государственного Совета, преимущественно члены по назначению, оказывались далеко не пассивными исполнителями воли правительства — напротив, в целом ряде случаев вступали в оппозицию к нему, т. е. использовали новые возможности, созданные представительством и возникновением публичной политики. Аналогично само правительство — и в лице «объединенного правительства» времен П.А. Столыпина, и отдельные министры — использовали открывшееся политическое пространство, причем весьма многообразно: от опоры на Думу (через демонстрацию возможностей договариваться с ней, проводить решения, в осуществлении которых заинтересована верховная власть) вплоть до открытого противостояния с Думой, что должно было укрепить позиции данного министра в глазах государя.

В заключение, подводя итоги, К.А. Соловьев пишет: «И министры, и депутаты видели в сложившемся положении вещей временное недоразумение, ожидая, что “маятник” решительно качнется в ту или другую сторону. Многие из них рассчитывали на окончательную победу над противоположной стороной, стыдились конструктивного сотрудничества и ждали, когда судьба, наконец, призовет вступить в последний бой. Эти голоса были еле слышны в кулуарах Думы и Государственного Совета, пока “за чашкой чая” у министра можно было разрешить самые трудные проблемы, а депутаты принимались руководителями ведомств без очереди. Но в случае обострения кризиса во взаимоотношениях правительства и представительных учреждений эти настроения неминуемо набирали силу. И тогда становилась неизбежной эскалация политической напряженности в стране, где к прежним неразрешенным противоречиям лишь присовокуплялись новые» (с. 499). Ранее он отмечал: «В России <…> политические доктрины развивались в соответствии с особыми характерными для них законами. Любая из них формировала свой категориальный язык, описывающий альтернативную политическую реальность. В ее рамках существовали строго заданные алгоритмы поведения, ясное размежевание на “своих” и “чужих” и жесткие правила игры, чаще всего не предполагавшие компромиссов между противниками. Партийный язык подчинял себе политика, отвращая его от всего того, что не соответствовало непоколебимым идеологическим установкам. Он заметно сужал “коридор возможностей”, задавал “угол зрения”, заведомо искажавший представление о доминировавших политических практиках» (с. 498–499).

Здесь, на наш взгляд, дихотомия оказывается уводящей от существа проблемы — ведь в любом случае мы противопоставляем «политику», «политическое» (в собственном смысле слова) и «рутинную политику» — там, где существует всё множество взаимодействий, комбинаций, переговоров, не предполагающих дихотомии «друг/враг», создающих измерение «технического», калькулируемого, промежуточного. Язык политических доктрин оказывается языком противостояния, разумеется, не совпадающим с языком рутинного действия — и если переформулировать суть высказывания К.А. Соловьева, то оно сводится к неудаче деполитизации 1906–1914 гг., в силу недостатка времени, ошибок, совершенных сторонами или почему­либо еще. Тем самым мы можем вернуться к изначальным описаниям — например, того же В.А. Маклакова — и отметить, что работа К.А. Соловьева не отменяет их, они не оказываются противостоящими версиями, а разными уровнями описания: на языке политического и на языке политической рутины. Другое дело (и здесь К.А. Соловьев оказывается согласен с версией В.А. Маклакова), что рутина давала возможность изменить сами линии политического противостояния, выступая в качестве той практики, через посредство которой, зачастую незаметно для самих участников, меняется ландшафт. И тогда примечательным становится не расхождение между «доктриной» и «практикой» (вытекающее из самого существа дела), а то, что практика не привела к существенному изменению доктрины — новый кризис застал те же основные линии размежевания, исчерпав единственный ресурс — неопределившихся, сторонников компромисса, так как весь промежуточный опыт продемонстрировал недолговечность любых соглашений, которые оказывались решением конкретных вопросов, но не приводили к созданию институтов. Характерным образом Временное правительство начало с того, что отказалось от единственного сохранившегося института, способного его легализовать и легитимировать, не возобновив сессию Государственной Думы — и тем самым зафиксировав несостоятельность репрезентативной функции последней.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Маклаков 1936 — Маклаков В.А. Власть и общественность на закате старой России (воспоминания современника): В 3 ч. Париж: Иллюстрированная Россия, 1936.

Маклаков 2006а — Маклаков В.А. Первая Государственная Дума. Воспоминания современника. 27 апреля — 8 июля 1906 года. М.: Центрполиграф, 2006.

Маклаков 2006б — Маклаков В.А. Вторая Государственная Дума. Воспоминания современника. 20 февраля — 2 июня 1907 года. М.: Центрполиграф, 2006.

Маклаков 2006в — Маклаков В.А. Воспоминания. Лидер московских кадетов о русской политике 1880–1917 гг. М.: Центрполиграф, 2006.

Представительные учреждения… 2014 — Представительные учреждения Российской империи в 1906–1917 гг.: Материалы перлюстрации Департамента полиции / Отв. ред., автор предисловия В.В. Шелохаев; сост. и автор коммент. и предисловия К.А. Соловьев. М.: Политическая энциклопедия, 2014.

Тесля б./д. — Тесля А.А. Надзирать и выслушивать // http://www.russ.ru/pole/Nadzirat­i­vyslushivat (дата обращения 27.05.2016).

REFERENCE

Maklakov V.A. Vlast’ i obschestvennost’ na zakate staroi Rossii (vospominaniia sovremennika): 3 p. Paris: Illiustrirovannaia Rossiia, 1936.

Maklakov V.A. Pervaia Gosudarstvennaia Duma. Vospominaniia sovremennika. 27 aprelia — 8 iiulia 1906 goda. Moscow: Tsentrpoligraf, 2006.

Maklakov V.A. Vtoraia Gosudarstvennaia Duma. Vospominaniia sovremennika. 20 fevralia — 2 iiunia 1907 goda. Moscow: Tsentrpoligraf, 2006.

Maklakov V.A. Vospominaniia. Lider moscovskikh kadetov o russkoi politike 1880–1917 gg. Moscow: Tsentrpoligraf, 2006.

Predstavitel’nye uchrezhdeniia Rossiiskoi imperii v 1906–1917 gg.: Materialy perliustratsii Departamenta politsii / Ed. V.V. Shelokhaev, comp. K.A. Solov’ev. Moscow: Politicheskaia entsiklopediia, 2014.

Teslia A.A. Nadzirat’ i vyslushivat’. URL: http://www.russ.ru/pole/Nadzirat­i­vyslushivat (date of access 27.05.2016).

 

 

[1]© Тесля А., 2016.

Исследование выполнено: (1) в рамках работ по гранту Президента РФ № МК­5033.2015.6 «Формирование украинского национализма: между Польшей и Москвой (1840–1900­е гг.)»; (2) научно­исследовательской работы в рамках международного научно­образовательного сотрудничества по программе «Иммануил Кант» по теме: «Федералистские проекты в истории русской и украинской общественной мысли XIX века», № 28.686.2016/ДААД.

[2] Обильный материал для анализа представляют, в частности, материалы перлюстрации – использованные в рассматриваемой работе, а в дальнейшем откомментированные и опубликованные отдельно (Представительные учреждения… 2014; рец.: Тесля б./д.).

 

 

120