Тесля А.А. Одиночество идеолога

Тесля А.А. Одиночество идеолога. Рец.: Дневник Л.А. Тихомирова. 1905–1907 гг. / Сост.: А.В. Репников, Б.С. Котов; авт. предисл., коммент и примеч. А.В. Репников. М.: Политическая энциклопедия, 2015. 599 с..: ил. // Историческая Экспертиза. № 1. 2016. С. 172-177

Лев Александрович Тихомиров (1852–1923) — одна из наиболее значительных фигур в пространстве русской политической мысли последних десятилетий XIX — начала XX в. На первый взгляд может вызвать удивление относительная малочисленность откликов на его тексты и суждений о нём современников — если «народовольческий» период в этом отношении вполне обилен, учитывая специфику положения и своеобразие соответствующей мемуаристики, то заметок и воспоминаний о нем после возвращения в Россию — гораздо меньше, чем следовало бы ожидать. Но подобная ситуация, на наш взгляд, отнюдь не случайна — вытекая из своеобразия и взглядов, и занимаемой Тихомировым позиции в пространстве русской публицистики. [1]

Вернувшись в Россию и получив высочайшее прощение, Тихомиров рассчитывал вновь, теперь уже по другую сторону политического размежевания, стать ведущим теоретиком и идеологом. Проблема заключалась в том, что, во­первых, режим не нуждался (или, точнее, не считал себя испытывающим нужду) в теоретическом и идеологическом окормлении. Отмечаемая самим Тихомировым скудость широких обобщений и отсутствие запроса на глубокую аналитику в русской публицистике 1880­х — 1890­х гг. вытекала из того обстоятельства, что для сторонников существующего порядка прояснение ситуации было невыгодно. Неясность идеологического курса, ограничивающегося лишь несколькими общими лозунгами, позволяющими ситуативно реинтерпретировать их, давала свободу маневра, а для оппонентов в условиях административных стеснений не было возможности прояснять свою контрпозицию — да и с точки зрения общего идейного противостояния это было избыточно, поскольку лишь ослабляло единство оппонентов, сходящихся в тезисе о ненормальности существующего порядка вещей (но более чем различно представляющих его возможное изменение). Во­вторых, теоретическое осмысление привносит сложность, неоднозначность — и, начинаясь с выявления проблемы (там, где ее нет, нет нужды и в теории — достаточно «голой фактичности»), ведет к изменению — по меньшей мере в перспективе.

Тихомиров оказался в положении пишущего «письма без адреса» — независимо от того, насколько глубоко и серьезно он анализировал ситуацию, у него отсутствовала социальная и политическая группа, способная и желающая принять его программу в качестве своей. Существующему режиму требовались сторонники, «охранители», а не союзники — требовались защитники наличного порядка вещей (в каждый новый момент — нового), а не те, кто имеет собственное ви2дение ситуации и желаемой эволюции системы. Противники режима, независимо от того, насколько радикально было их ви2дение, исходили из отрицания его оснований — тогда как для Тихомирова речь шла, напротив, об истинности оснований самодержавного правления и ложности, ошибочности текущей политики. Иными словами, он оказывался критиком существующего порядка вещей с позиций защитника самодержавия — предлагал радикальную эволюцию режима, при этом исходя из того, что режим сам должен взять на себя ее осуществление как ради общего блага, так и для собственного выживания. Однако предлагаемое Тихомировым ви2дение и в самом режиме не могло опереться на какую­либо группу, способную отождествить свои взгляды с его на основе долговременного совпадения интересов: риски подобной эволюции были велики, а преимущества гадательны.

Уже в дальнейшем, во времена редакторства «Московских ведомостей» (1909–1913) Тихомиров писал:

«Если наша реакция, как и полагается всякой реакции, начет превращаться в “реставрацию” того, что начало разрушаться само собой даже до революции и что могло капитулировать даже перед такою жалкою (а потому и бессильною) революцией, — если у нас начнется воссоздание именно этого прежнего строя, то наша “реакция” будет только мимолетным отдыхом между двумя революциями. Реакция — это момент усталости, не больше. Отдохнут, позабудут всё, чем себя компрометировала революция, и опять начнется ее поступательное движение. Такова судьба всех реакций. <…>

Реакция держится только тем фактом, что революция себя скомпрометировала. Но не забудем, что революция тоже могла явиться только потому, что принципы, реакцией восстановляемые, еще раньше себя скомпрометировали» (МВ. 1910. № 219) (Тихомиров 2003: 396).

В этой передовице хорошо выразилась позиция Тихомирова его зрелого периода — он боролся с революцией как с разрушающей условия жизни, препятствующей в своем стремлении к радикальным переменам устроению лучшего порядка вещей, но в равной степени ему была противна и реакция, то, что становилось основным объектом борьбы — зависело от ситуации, от условий места и времени, от того, что являлось главной угрозой. 19 октября 1905 г., на следующий день после получения манифеста 17 октября, он записывает:

«Темно, черно, беспорядочно в городе. Да, впрочем, теперь везде[2] жизнь на волоске. Боже, как тяжело это, и особенно для меня, понявшего, что единое благо — в эволюции и социальном мире. Остаешься одинок среди революции и реакции, одинаково готовых тебя уничтожить по историческому недоразумению» (с. 139–140).

На протяжении большей части жизни Тихомиров вел подробный дневник, ценность которого была сознаваема и современниками, и ближайшими по времени исследователями, свидетельством чему являются публикации фрагментов дневника в «Красном архиве» в период с 1930 по 1936 г.[3] Научной публикации дневника пришлось ждать гораздо дольше — только в 2008 г. вышел дневник Тихомирова 1915–1917 гг., а ныне издан его дневник 1905–1907 гг.[4] — остается надеяться, что в обозримое время выйдут и последующие части дневника, охватывающие период членства в Совете Главного управления по делам печати (по приглашению П.А. Столыпина) и редакторства «Московских ведомостей».

Характеризуя опубликованный дневник за 1905–1907 гг., необходимо прежде всего отметить, что Тихомиров в эти годы был далек от практической деятельности — это записки наблюдателя событий, мало в них участвующего. К тому же, как отмечалось выше, не принадлежащего целиком ни к одной из групп, не видя никого, чью бы позицию он мог разделить — и в то же время не имеющего сил, возможностей и/или дарований, чтобы самому стать лидером кружка или направления. Подобное положение приводит к тому, что оценки Тихомирова — преимущественно критические, адресованные самым разным сторонам; это дистанцированная фиксация сначала быстро нарастающего кризиса, а затем революционных событий.

Наиболее жесткие оценки даются Тихомировым «правым», «консерваторам», правительству — отчасти потому, что это оценки тех, с кем он себя отчасти ассоциирует, от кого ждет иного (и потому это критика «изнутри»), отчасти вследствие того, что с «революционерами» ему «всё понятно», они действуют так, как он и ожидает — размежевание здесь вполне полное и посему позволяет искать в их действиях и в последствиях оных уже иных, благих с его точки зрения результатов. Так, в самом начале 1905 г., 5 января, он записывает:

«Так называемые консерваторы — либо глупы, либо мошенники. Они не знают монархии, а знают только бюрократию и также презирают “сермягу”… Ну а сермяга молчит и не имеет никаких способов заговорить. Гнусная организация государства погубит и Царя и народ» (с. 28).

9 октября 1905 г., реагируя на железнодорожную забастовку, Тихомиров отмечает: «Одна эта гнилая сволочь, именуемая правительством, ничего не делала и не делает! Неужели у них не осталось уже ни одного честного человека? Как бы то ни было, невольно начинаю желать скорейшего наступления революции, которая смела бы всю эту мерзостную дрянь…» (с. 128). Еще ранее, 29 августа, «вспоминая времена молодости», Тихомиров пишет, «что ныне господствует не “освободительное”, а “революционное” направление: это умственно “зеленая молодежь” и отрицатели русских начал <…>, вообще всё обиженное, озлобленное так называемым “существующим строем”…» (с. 100), тогда как «сил для реформы — почти не видно. Они малочисленны, да и не активны. Они неспособны сдержать ни реакции, не революции» (там же). Отсюда вытекает, что правительство неспособно осуществлять осмысленные реформы — оно «не благоустраивает Россию, а “делает уступки” из страха бунтов и особенно бомб…» (там же) — и потому колебание «маятника» оказывается заданным: к революции, а затем от нее — к реакции, поскольку найти «умеренное», стремящееся к реформам, тех, кто желает «просто разумного, свободного строя» (там же) нельзя по причинам его бессилия: большинство пассивно и потому на него невозможно опереться[5].

Для понимания позиции Тихомирова этих лет в особенности значимо то обстоятельство, что именно в 1905 г. им пишется «Монархическая государственность». Последнюю часть он заканчивает в июле 1905 г., в Троице (с. 89), куда для этого уезжал почти на два месяца, чтобы отойти от текущих событий — в эти дни он не ведет и дневник, целиком погрузившись в свой, стремительно утрачивающий актуальность, текст. В записях, относящихся к созданию этой работы, особенно характерно вырисовывается личность Тихомирова — теоретическое у него превалирует над практическим, сама революция воспринимается как помеха в работе:

«Начал печатать последнюю часть “Монархической государственности”, хотя не написал еще и половины… Уж и сам не знаю, как справлюсь с этой “галерой”.

А тут еще эти революции! Надоели, так всё глупо, прямо сумасшедшая страна. Правительство же совершенно не существует» (с. 84–85, запись от 13.V.1905).

В поисках причин происходящего он видит водораздел в царствовании Николая II — времени, когда правительство отвернулось от идеала самодержавия и восторжествовала абсолютная монархия:

14.III.1905: «А между тем мало­мальски сносное правительство могло бы всё устроить мирно. Но его нет и не может быть.

Вот что значит абсолютистская монархия! Каких­нибудь 10­ти лет достаточно, чтобы сокрушить себя и погубить страну» (с. 72).

17.V.1905 (после первых известий о Цусимской катастрофе): «А кажется недавно, совсем недавно, мы были не таковы. Гордо гремело русское имя на весь мир при Александре III… Да я тогда и не замечал такого разврата, подлости, трусости… И вот в течение каких­нибудь 11 лет — погибла вся нация!

Но действительно погибла, пала нравственно до состояния, видимо, сволочи, без чести, без искры ума. Это зрелище ужасное в своей страшной поучительности» (с. 86).

Этот взгляд Тихомиров сохранит до последних лет — он позволит ему утверждать истинность своего выбора, подлинность надежд на Александра III, не­утопичность того понимания, с которым он возвращался в Россию и той позиции, которую отстаивал до 1905 г. Десять лет спустя он записывал в дневнике:

«И это всего через 20 лет после Александра III! Двадцати лет было достаточно, чтобы всё уничтожить, чем жила Россия 1000 лет! Конечно, Людовик XVI уничтожил ее (Францию. — А.Т.) быстрее, но перед ним был долгий период ничтожного правления. А у нас? Вспомнить только эпоху Александра III: ведь это вовсе не миф, не сказка, не сон, всё это был факт. И какое страшное крушение. Боже, Боже! Никакое ничтожество, никакая злонамеренность не могли бы этого сделать, если бы не было на это Твоей Воли… <…>

Как мы были “маньчжурцы”, так и остались “маньчжурнцы”, куропаткинцы, бездарные, малодушные, отступленцы. А уж если военная доблесть иссякла, то что же остается? Ума не было, культуры не было, даже простой порядочности было очень мало, даже простого патриотизма было мало. Да и какой может быть патриотизм у страны, которая не знает сама, зачем живет, и каков смысл ее жизни для мира и человечества?

Казалось, что мы вспомнили при Александре III, но, видно, всё держалось личностью царя. Умер Царь, и оказалась в стране гнилая пустышка» (запись от 31.VIII.1915 (Дневник Л.А. Тихомирова 2008: 115–116))[6].

Задаваясь вопросом, «что такое делается с Россией?», он отвечал: «Это просто рушится старый строй, сгнил, не может держаться, и вот отчего революция. У него не хватает уже силы и ума произвести реформу. Запоздал! <…> Я лично думаю, что в основе это все­таки есть кара Божия. Бог покидает на ее собственные силы изменившую ему страну, и вот собственные силы ее оказываются гнилыми, никуда не годными» (с. 114–115, запись от 22.IX.1905), о себе же и своем судя так:

«Сам я, очевидно, конченный человек. Слаб силой, одолевают старческие болезни и старческий же объективизм. Я еще хороший наблюдатель, но уже никуда не годный деятель.

Господи, дай мне опору, дай мне “христианскую кончину” и “добрый ответ”. И да свершают Твое дело те, кому поручит это Воля Твоя! Аминь!» (с. 294, запись от 17.XII.1906).

Впрочем, для корректной оценки приведенных и многих других аналогичных записей Тихомирова следует помнить о жанровых и личных особенностях текста — дневник для него — это пространство не только «разговора с самим собой», но еще и выход для собственного настроения, где можно выговориться, поместить свои печали и сомнения, выплеснуть раздражение дня — и где мало места надеждам, подъемам, очарованиям. Когда он одержим работой, когда надеется достигнуть успеха — минутного или долговременного — тогда он действует, пишет, говорит вовне: дневнику отведено или сожаление о потерянном или предохранение от излишних надежд, как, например, отправив очередную статью, письмо, переговорив о делах, он отмечает, что «ничего не выйдет», заклиная судьбу.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Дневник Л.А. Тихомирова 2008 — Дневник Л.А. Тихомирова. 1915–1917 гг. / Сост. А.В. Репников. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008.

Репников 2013 — Репников А.В. Дневник Л.А. Тихомирова (декабрь 1905) // Социологическое обозрение. 2013. Т. 12, № 1. С. 86–120.

Тихомиров 2003 — Тихомиров Л.А. Церковный собор, единоличная власть и рабочий вопрос / Сост., вступ. ст., коммент. М.Б. Смолина. – М.: Москва, 2003.

REFERENCES

Dnevnik L.A. Tikhomirova. 1915–1917 gg. Sost. A.V. Repnikov. Moscow: Rossiyskaya politicheskaya entsiklopediya (ROSSPEN), 2008.

Repnikov A.V. Dnevnik L.A. Tikhomirova (dekabr’ 1905). Sotsiologicheskoe obozrenie. 2013. Vol. 12, N 1. P. 86–120.

Tikhomirov L.A. Tserkovnyy sobor, edinolichnaya vlast’ i rabochiy vopros. Sost., vstup. st., komment. M.B. Smolina. Moscow: Moskva, 2003.

 

 [1]© А.А. Тесля, 2016

 Исследование выполнено в рамках работ по гранту Президента РФ № МК­5033.2015.6 «Формирование украинского национализма: между Польшей и Москвой (1840–1900­е гг.)».

 [2] Здесь и далее — подчеркнуто Л.А. Тихомировым.

 [3] Еще ранее, в 1927 г., вышли написанные Тихомировым в последние годы «Воспоминания», сопровождаемые вступительной статьей Веры Фигнер.

 [4] Фрагмент данного издания — дневниковые записи Л.А. Тихомирова за декабрь 1905 г. — был опубликован А.В. Репниковым (сопроводившим публикацию вступительной статьей и комментарием) ранее: (Репников 2013).

 [5] Умный наблюдатель современности, Тихомиров отмечает новые, индустриальные реалии времени: «Мне кажется, что еще не было такого ужасного времени на земле. Прежде никакие смуты и революции не могли так безысходно скрутить человека, п[отому] ч[то] по хозяйственным условиям все были более самостоятельны. Теперь же всё “обобществлено”. Человек не может ни двигаться, ни есть, ни пить без общественной организации. И когда она распадается, как у нас, прямо гибель приходит для каждого человека» (с. 153, запись от 3.XI.1905). Война и революция в новом мире — это события, охватывающие каждого, от которых практически невозможно укрыться, они затрагивают всю повседневность существования — опыт, качественно отличный даже от ситуации середины XIX в.

 [6] Ср. с записью от 15.X.1906: «Скучно! Всё встают мысли о прошлом… Давно ли были дни Александра III, дни славы и великих побед? Как начисто всё это истреблено и стерто с лица земли! “Они” толкуют о революции… Революция не снизу, а сверху! Сгниет верх — и рушится: вот и “революция”.

Мне говорят многие, будто бы нынешнее царствование опровергает самый принцип Монархии… Неправда! Оно опровергает только принцип абсолютизма и бюрократии. При истинно “монархических” учреждениях и нынешнее царствование могло бы быть очень хорошо. Царь имел бы опору в Соборе, и злоупотребления властных людей не могли бы вырасти до преступлений против России.

Но — всё это теория, отвлеченный принцип, а на практике — при этих людях, какие уже есть, может ли не рухнуть монархия? При нынешнем Государе — как ей удержаться? А если она рухнет, то, что мыслимо установить вместо нее?

По­моему — прямо ничего нельзя устроить. Нет данных ни для чего, ни для парламентаризма, ни для республики… Столыпин имеет идею сочинить такое правление, чтобы для народа оставалась “форма” Царя и вселяла доверие, а в то же время чтобы Царь в действительности не имел власти… Но это ужасная фантазия. Построить государство на фикции!» (с. 282).

28