Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Тартыкова-Сокольникова Г.Г. Об отце, о жизни в ссылке, о себе: уроки истории

Гелиана Тартыкова-Сокольникова (р. 1934) – дочь Григория Сокольникова.

Григорий Яковлевич Сокольников (Брилиант, 1888-1939) – один из участников Октябрьской революции, руководитель советской делегации во время подписания Брестского мира (1918), народный комиссар финансов (1922-1926), инициатор финансовой реформы, связанной с появлением золотого червонца. Репрессирован в 1936. Убит в Верхнеуральском политизоляторе по указанию Берии и Сталина в мае 1939 года.

Беседовал Константин Морев

– Вы не помните своего отца?

– Не помню. Сокольникова арестовали, когда мне было без недели два года.

– Что после этого было с Вашей матерью и Вами?

– Мама сначала чуть не сошла с ума. Её отправили в ссылку, но предложили выбрать место из нескольких вариантов. Она выбрала Семипалатинск, потому что там когда-то отбывал ссылку Достоевский. Мы приехали в Семипалатинск в 1937 году. Мне уже было три года.

А кто именно «мы»?

– Бабушка, мама и я. Потом присоединилась старшая сестра – дочь мамы от первого брака, Зоря Леонидовна Серебрякова. Ей было 14 лет. Таких детей отдавали в детприёмник, её отдали в тот, который был на территории Даниловского монастыря. Но ей как-то удалось оттуда удрать. Квартиру отобрали, хотя квартира была куплена на мамины деньги за её книгу «Юность Маркса». У Сокольникова квартиры не было.

– Но в фильме о Сокольникове («По следу золотого червонца») упоминается некая дача, то есть, все-таки дачу ему дали?

– Это была мышеловка! Еще задолго до этого Сокольников выступил против должности генсека, Сталин ночью ему три раза перед этим заседанием звонил, говорил: «Григорий, пожалеешь!». «Григорий» всё равно выступил, сказал, что должность генсека нам не нужна, что Ленин не был генсеком, и всё равно всё хорошо управлялось. Это было уже началом опалы. Отца почти сразу сняли с поста наркома финансов, потом отправили послом в Англию. И уже после возвращения Сталин его вызвал и сказал: «Говорят, ты так понравился англичанам, так, может, надо было там остаться?» Это было ужасное предупреждение, потому что, когда ты остаёшься за рубежом, ты предатель. Потом ему некоторое время не давали работы, потом он был какое-то время замом Литвинова, наркома иностранных дел. Он должен был отвечать за контакты с Востоком, Монголией и так далее. Но Сокольникову там было скучно, он написал три письма Сталину – я их видела в архиве – там он просил живой работы. Его сделали замминистра лесной промышленности.

– По-моему, это была последняя его должность…

– Да, это последняя должность. И тут как раз Сталин с ним стал играть, как кошка с мышкой. Он вызвал своего помощника и сказал: «Вот, человек отдал всю жизнь партии, а у него нету дачи!». И в Баковке стали строить дачу. Мы жили на ней полтора месяца. Была ещё одна история: «вождь» любил посиделки с вином, и в какой-то момент он пригласил Сокольникова и поднял тост «за моего старого друга Григория Сокольникова». А через несколько дней уже, это было в июле 1936, приехали ночью – девять человек… И навсегда Сокольников уехал. В 1939 он был убит в камере.

– А известно, при каких обстоятельствах?

– В книге Никиты Петрова «Первый председатель КГБ Иван Серов» подробно описаны обстоятельства убийства отца, названы фамилии участников этой операции. Из Москвы прибыли два работника НКВД (которые позже получили повышение по службе), а также заключённый Лобов, осуждённый в связи с убийством Кирова. В камеру вместе с ними зашёл начальник тюрьмы, и Сокольникова убили ударом по голове.

– Известно ли, что было с Сокольниковым в 1936-1939 годах?

– Он сидел в Верхнеуральском политизоляторе. Мне в 1991 году отдали три вещи – фотографию, на которой бабушка, мама, старшая сестра Зоря и я; портмоне очень скромное, которым Сокольников пользовался в Лондоне и восемь тетрадей. Их он вёл в Верхнеуральском политизоляторе. Причем эти кагэбэшники, которые мне их отдавали, сказали: «Мы могли бы эти тетради за доллары продать за границу, но Крючков сказал вам их отдать». Многие страницы написаны на английском, французском, итальянском языках. Это выписки из произведений, аннотации к прочитанным книгам. Кстати, прочитано было огромное количество книг (в тетрадях есть списки). Это и художественная литература (Гомер, Данте, Шекспир, Гёте, Толстой), и научная (геология, физика, география, математика). Есть конспекты трудов Маркса и Энгельса. Я думаю, что он таким образом держал себя в тонусе, а то можно было сойти с ума.

– Но это не были личные записи?

– Боже упаси! Кто бы это разрешил? А там на всех тетрадях штамп «Разрешено администрацией тюрьмы». Радек сидел в Тобольске, Сокольников в Верхнеуральском политизоляторе. Им обоим дали по десять лет, остальных расстреляли. Незадолго до убийства они, оказывается, писали, что «мы не виноваты, мы не террористы», говорили об инсценировании процессов. И Радека, и Сокольникова перед тем, как убить, перевели в одиночные камеры – Радека из Тобольска в Верхнеуральск, а Сокольникова как раз наоборот. Чтобы, видимо, замести следы, кто где был. Их убили практически в одно время. «Новая газета» писала об этом – «Как убивали Радека и Сокольникова».

– А отец выступил против должности генсека еще в 1925 году?

– Да, да.

– И ведь потом он присоединялся к «объединённой оппозиции»?

– Присоединялся, но именно к правым: Бухарину, Каменеву, Зиновьеву. Никогда не был с Троцким.

– Но Каменев и Зиновьев тоже в какой-то момент объединялись с Троцким…

–    Шли дискуссии, была оппозиция. Когда власть в одних руках – и ЦК, и правительство – это опасно, и именно против этого они выступали. Они сделали всё, что могли для страны. Причем, у отца не было ни машины, ни квартиры. Он даже после командировок приезжал и деньги командировочные сдавал в банк. Кто так бы ещё стал делать?

– И после 1925 года уже стало всё идти по нисходящей…

– Да, мышеловка уже захлопывалась.

Но потом его всё-таки в Англию отправили, и в Англии, действительно, не получилось бы остаться?

– Нет, оставаться было нельзя. Был Раскольников, который не вернулся, и его всё равно убили – при невыясненных обстоятельствах, в поезде [имеется в виду полномочный представитель СССР в Болгарии Фёдор Раскольников, который в апреле 1938 отказался возвращаться в СССР. В августе 1939 Раскольников умер в психиатрической клинике, как предполагается, в результате самоубийства; версия его убийства агентами НКВД существует, но не считается вероятной – Прим. Ред.].

– После того, как Сокольникова забрали, Вашей маме предъявили какие-то обвинения, её арестовали? Какое было основание для её ссылки?

– Сначала не арестовали, а именно выслали. Основание – «жена врага народа». Ей дали восемь лет, но вместо восьми она отсидела одиннадцать.

– В Семипалатинск Вы поехали с мамой, бабушкой и сводной сестрой. Как там складывалась жизнь?

– Складывалась ужасно, ведь бабушке уже было больше шестидесяти лет, Зоре всего четырнадцать. И там маму очень быстро арестовали, без суда и следствия… Прошёл жуткий обыск, был даже трактор во дворе. Нашли коробочку с кольцами, многое изъяли.

– Это в том же году, в 1937?

– Да.

– Ссылка, получается, была для отвода глаз, чтобы потом уже арестовать и…

– Я думаю, да. Сначала быстренько из Москвы убрали, изъяли квартиру, мебель… И в Семипалатинске мы остались втроём, я жутко заболела, была опасность, что я вообще не выживу. Бабушка стала ходить по всем врачам в Семипалатинске. Врачи узнавали, что мы ссыльные, и отказывались приходить. Но один согласился, старичок, ещё дореволюционной школы. Посмотрел на меня и сказал: «Будете брать грудное молоко в консультациях, где женщины сдают лишнее молоко из груди». Как только начали меня поить молоком, я ожила. Я что-то рисовала, естественно, какие-то каракули, и я ему дарила свои «картины». Но подарили ему и настоящую картину – вывезенный из Москвы подлинник картины Тропинина.

– А кто подарил?

– Семья, Буся (бабушка) и Зоря…

– То есть им удалось вывезти что-то из Москвы?

– Да, кое-что удалось.

– А как вы жили в Семипалатинске, ведь жилья сначала никакого не было?

– Мама за деньги, которые остались от гонорара за книги, купила маленький дом. Бабушка всегда говорила по-польски: «Счастлив тот, у кого есть свой уголок».

– То есть, мама была уже известным писателем? Я думал, она была совсем молодая…

– Да, конечно! В 1927 году – ей было 22 года – она была собственным корреспондентом в Китае, причем она была рекомендована Горьким. Так вот, был куплен домик, страшненький деревянный домик, одноэтажный, две половины: в одной – две комнаты и сени. Никаких удобств, всё во дворе. А там 40 градусов зимой. Вторая половина всегда сдавалась. А на первой поставили рояль, тоже вывезенный из Москвы. Бабушка, Бронислава Сигизмундовна Красуцкая, сразу села и стала давать уроки, она была дочкой фабриканта, пианисткой – окончила Варшавскую консерваторию. Так вот, она стала учить всех окрестных детей. Каждый приносил, что мог – кто хлеб, кто деньги… Таким образом она нас и содержала. А как жить было?

– Удивительно, что не изъяли этот рояль…

– А куда ещё и рояль, кому он там нужен.

Я представлял так, что всё конфисковывалось…

– У отца – да, конфисковали всё в его кабинете. Я потом после его реабилитации получила 4000, огромные деньги по меркам 1988 года. В том числе 2000 за его Орден Красного Знамени, который он никогда не носил, он получил его в Гражданскую войну. Отец говорил: «Носить орден за Гражданскую войну неправедно». Он до сих пор в Гохране, видимо. После реабилитации дали даже 11 рублей за его костюм, за шкаф с книгами – 600 рублей…

То есть кто-то всё это так подробно высчитывал уже постфактум?

– Да, причем прошло уже две реформы.

– Всё высчитывалось, вплоть до пиджака…

– Ужасно! Посол – и 11 рублей костюм, как вам нравится?

Да, я читал, что и в 19601970-е советские дипломаты одевались очень бедно, что даже представители других государств недоумевали…

– Они одевались в советское, а в Советском Союзе лёгкая промышленность сами знаете, какая была. Когда убрали Сокольникова из Минфина, он был назначен в Госплан. Он там выступил с идеей, что надо не только индустриализацию проводить, сталинскую, которую сейчас все восхваляют, но и лёгкую промышленность развивать. К этому никто не прислушивался. В итоге потом докатились до того, что молодежь у нас фарцевала – за жвачку и за джинсы готовы были родину продать.

– А когда это было, с Госпланом?

– Это в 1927, как только убрали его из Минфина. Но он оттуда очень быстро ушёл, ему там не нравилось: чтобы пуговицы пришить, нужно было писать план. Это было не его. Он в это время ещё преподавал в трёх вузах. Написал 26 работ, 280 раз выступил.

– То есть, в то время еще он не совсем был в опале, разрешали выступать?

– Да, тогда ещё опала была такая «тихая». Вот уже после того, как свернули НЭП, когда начали коллективизацию… Кстати, отец очень резко выступал против коллективизации. Сокольников считал, что Россия – страна сельскохозяйственная, и ни в коем случае нельзя разорять деревню. Это он писал в 1925-28 годах.

– Расскажите ещё немного о вашей жизни в Семипалатинске. Как всё шло после того, как Вам удалось вылечиться?

– Как всё шло?.. Маленький ребёнок, пожилая бабушка… Утром меня высаживали в палисадничек, который около дома был, я целый день там тихо сидела. Я росла довольно симпатичным ребёнком. В то время была очень популярна фотография Сталина с девочкой на руках. Девочку звали Мамлакат. Я была вылитая Мамлакат – чёрная челочка, полная маленькая девочка.

Однажды меня украли. Был Новый год. Подошла женщина, сказала: «Девочка, хочешь на ёлку?». Я говорю: «Хочу». Она меня увела на ёлку, я там резвилась, а бабушка сходила с ума, подняла милицию, меня нашли. Был скандал, меня поставили в угол, чтобы я никогда ни с кем никуда не ходила. Был ещё такой случай: я всё время бегала летом… Бабушка постоянно давала уроки на пианино – я вообще не помню, чтобы у меня был какой-то обед. Просто кусок хлеба давали – и побежала. Бабушка знала, что далеко от дома я не уйду. Так вот, там ходил какой-то мужчина, он меня называл «цыганочка». Он пришёл однажды к бабушке и сказал: «Разрешите вашей внучке ходить к нам». Все жили на одной улице. У них не было детей, и они стали меня туда брать. И оказалось, что это был следователь моей мамы. Оказывается, мама умудрилась в него бросить чернильницу, когда он ей что-то сказал.

– То есть, злого умысла там не было?

– Нет, наоборот, он меня жалел, знал, что я сирота. Потом бабушка решила, что мне нужно лечить зубы. Мне было пять лет. Врач: «А где мама? Где папа?». Бабушка сказала, что она воспитывает. Врач, женщина сердобольная, говорит: «Вам, наверно, тяжело все время с ней сидеть, не хотите отдать её в танцевальный кружок?» Бабушка отвечает, мол, она же толстенькая, какая из неё балерина? А та женщина сказал, что это просто танцевальный кружок, не балетный, и что она сама там работает по совместительству. В итоге меня привели в этот кружок и я стала там заниматься.

А мама, ещё когда была спецкором в Китае, в 1920-е, привезла оттуда маленький очень красивый костюм. Он как-то пережил все обыски, он никому не был нужен. И мне поставили танец китайский, я была в этом костюме.

Тут началась война. Кружок закончился, руководитель кружка уехал на фронт, госпиталь наполнился ранеными. Администрация госпиталя говорит: «Оставьте нам эту девочку, она будут для раненых танцевать».

– А как это связано, кружок и госпиталь?

– Кружок был как раз при госпитале, почему эта женщина-врач там и подрабатывала. Администрация вся осталась. И меня оставили. Сшили мне костюм Матрёшки. Говорили: «А сейчас выступит самая большая актриса…». Я выходила и танцевала русский народный танец. Раненые – кто рыдал, кто детей вспоминал. Потом они просили, чтобы я вышла к ним со сцены, я выходила – и они давали мне в руку кусочки сахара, который они экономили, чтобы мне потом дать, когда я приду и выступлю.

В это же время руководитель танцевального кружка присылает письмо в Дом пионеров города Семипалатинск, чтобы меня взяли в кружок. К нам домой приходит завуч этого Дома пионеров. И я стала танцевать там, есть даже вырезка из «Семипалатинской правды», там описывается, как я станцевала какую-то Лису в «Зайкиной избушке». Бабушка сказала: «Раз ты ходишь туда танцевать, попробуй там и на фортепиано позаниматься». Я пришла, она меня подготовила сразу в третий класс, и очень быстро из него меня перевели в шестой.

В это же время я пошла в школу, в восемь лет. Первое, что я увидела, – портрет Сталина в парадном мундире, от пола до верха. Рука, звёзды… И вскоре произошёл «первый урок истории». Я пришла к своей соседке, которая у бабушки брала уроки фортепиано. Ко мне подошёл её отец, подозвал вот так пальцем – очень некрасиво – и спросил: «Как твоя фамилия?». Я: «Сокольникова». Он мне в ответ: «Так это про твоего отца в «Истории партии» написано, что он японский и английский шпион, отравлял колодцы, пускал под откосы поезда?!». Я в ужасе прибежала к бабушке. Говорю: «У меня ужасный папа, оказывается!» Бабушка, как партизан, молчала.

– И вообще никаких разговоров об этом не было?

– Нет, что вы. Единственное, что когда я пошла в первый класс, как-то раз учительница сказала: «Завтра у нас родительское собрание, папы или мамы должны прийти». Я подняла руку: «У меня нет ни папы, ни мамы, у меня есть только бабушка». Вот тогда я поняла, что со мной, видимо, что-то не так. А национальный вопрос вообще не стоял: я не знала, кто я по национальности, кто мой отец, кто моя мама.

– Но интересно, что у Вас была фамилия Сокольникова, но это никак не мешало в детстве выступать, и кроме этого человека, который Вас подозвал в доме соседки, никто на это не обращал внимания...

– А может, и не знал даже. Всё-таки такая глухомань.

– То есть Вы учились в самой обычной школе.

– Да, причем была отличницей. К нам в школу приходили на практику студенты и друг другу говорили: «Вон сидит девочка, вызывай её, она так рассказывает, ой-ой-ой как! Получишь «пять» за практику!». Что интересно, я никогда всерьёз не учила уроки, просто легко всё давалось – до пятого класса, когда началась математика.

– Какой контингент был в школе?

– Про контингент точно не могу сказать, но там в какой-то момент появились эвакуированные. И украинцы, и евреи… Трудно сказать, кто именно. Я подружилась с одной девочкой, Дорой. Нас водили в баню и мыли, чтобы у нас не было вшей. И оказалось, что у этой Доры были вши, ей было сказано, мол, надо срочно постричься налысо. Так вот, я пошла за компанию, пришла домой лысая. Бабушка и Зоря упали в обморок, и мне пришлось ходить какое-то время в косынке.

Я была главный завхоз нашей семьи. Я получала хлеб, к пяти часам утра я приходила к магазину, где продавали хлеб, чтобы быть в десятке первых, чтобы получить белую булочку.

– Их было очень мало, хватало на десять человек?

– Да. Остальные получали просто черный хлеб. Всё было по карточкам. Как они распределялись, исходя из чего – не могу сказать. Но получали на всю семью. Дело в том, что Зоря вышла замуж за человека, который влюбился в мамин голос, когда она в тюрьме пела, и нашёл Зорю… Влюбился в неё. Он потом ушёл на фронт вскоре погиб. Поэтому мы получали карточки как семья человека, который воевал.

– Я не очень понял, когда мама пела? Как произошло это знакомство?

– Когда маму арестовали, она какое-то время сидела в Семипалатинской тюрьме, потом её отправили в Котлас или куда-то на север. И пока она сидела в этой Семипалатинской тюрьме, бабушка меня туда водила, к этой тюрьме, мы стояли с ней… Были рельсы и огромный дом без окон. И раздавался голос, шикарный женский голос. И бабушка говорила: «Это поёт твоя мама». Люди проходили мимо и говорили: «Что это, радио, что ли, поёт?». Тогда были очень массовые посадки, и многих потом выпустили. Но все были влюблены в этот голос, хотя никто не знал, что это моя мама. И песни были такие, романсы… «Прощай, жизнь моя, кто бы так тебя любил, как я». И вот появился Илья Иванович, он влюбился в мамин голос…

– Он тоже сидел в то время?

– Да, сидел в то время, но его очень быстро отпустили, просто нечего было предъявить, инженер… Он стал искать Серебрякову, нашёл нас.

– А как он узнал, что это именно Серебрякова?

– Это вся тюрьма знала, там бросали такие бумажки, была какая-то система, чтобы общаться.

– И он нашёл вас?

– Да. Он нашёл нашу семью, звали его Илья Иванович Переверзенцев. Он нас пожалел – бабушка, маленькая девочка, Зоря… Влюбился в Зорю. Он очень нам помогал, привозил картошку, ещё что-то, – ненадолго появился мужчина в доме. Но очень быстро его взяли на фронт, и он погиб. А чуть раньше из Польши, из Кракова через Львов, бежали в Россию три польских еврея. У них была большая семья: шесть братьев и одна сестра. Маму с девочкой в Освенциме сожгли. Отца и одного брата отправили в Бухенвальд, его прятали в чемодане, есть фильм «Голый среди волков», он о нём. А три брата удрали. Младший был Генрих, будущий муж Зори.

Как они попали в Семипалатинск?

– Они бежали в Советский Союз, а их отправили в Сибирь на лесозаготовки.

– Именно как в ссылку?

– Да. Они без гражданства были. «Что это за люди явились?». И Генрих отморозил в Сибири кисть левой руки и сам себе отрезал все пальцы, кроме одного. Потом они как-то перебрались в Семипалатинск. С ними подвизался ещё один парень – пианист. И вот они идут по улице и слышат, что играет музыка – это играла бабушка. Пианист вздыхает: «Ой, как давно я не играл на пианино, давайте попросим войти в дом». Они вошли в дом, бабушка заговорила с ними на чистейшем польском языке… Потом они не раз приходили к нам. Зоря влюбилась в самого младшего брата, Генриха, того, который отрезал пальцы. Он был неимоверным красавцем, воспитание западное, языки знал. Все русские девушки, Зорины подруги, попадали тоже от этого Генриха. А Зоря уже успела побывать замужем за Ильёй Ивановичем, причем Генрих даже был на этой свадьбе, они уже были знакомы. Уже любовь была, видимо. Так вот, когда Илью Переверзенцева убили на фронте, пришла похоронка. Генрих зачастил к нам – к Зоре. У них была любовь огромная. Бабушка говорила: «Что ты делаешь: ты угробишь себя и семью! Ты дочь врагов народа, а он – поражённый в правах, без гражданства!» Потом это аукнулось, в 1949 году.

Мама в 1947 году была выпущена, но оставалась ссыльной и жила в Сыктывкаре. В 1943 году вышел указ, что женщины, которые рожают за колючей проволокой, должны быть освобождены. Серебрякова родила девочку – мою младшую сестру. Но маму не освободили. Непонятно до сих пор, кем был её отец, но его сразу же отправили на фронт – за связь с Серебряковой. Мама осталась с девочкой, до трёх лет девочка была в лагере.

– Где это было?

– Это было в Вельске, в Архангельской области. Места менялись – всё время по этапам, с собаками… Так вот, в 1947 её выпустили в Сыктывкар…

– На поселение?

– Да. Нужно было постоянно ходить отмечаться.

– Выбирать уже ничего не разрешили?

– Нет, до ХХ съезда она в таком состоянии была. Так вот, девочку надо было забирать из лагеря. Она не говорила, ничего не ела… Никаких условий не было. И поехала за ней Зоря, забирать эту девочку. Она, Зоря, была уже замужем за Генрихом. Она училась в Пединституте, на третьем курсе. Генрих же преподавал в школе немецкий язык, хотя по-русски плохо говорил. Гражданства он не имел. Короче говоря, Зоря привезла эту девочку к нам. Ей было три года, она почти не говорила, но была до невозможности красивой. Мама же, которая осталась в Сыктывкаре, стала чем-то там заниматься, у нее же медицинское образование. Она была ещё молода, около 40 лет, и нравилась мужчинам, они знали, что это Серебрякова.

– Все знали, что это жена «врага народа»?

– Знали, но там многие такие были, высланные. И вот они гурьбой за ней. Она говорит: кто усыновит мою девочку и посадит десять картошек (мерзлота же, цинга, зубы выпадали) – я за того выйду замуж. И нашёлся такой Булгаков Иван Иванович, моя сестра носит эту фамилию. А родного её отца звали Анисим, он через двадцать пять лет к нам явился. Он не погиб. Короче говоря, Зоря сестру привезла к нам, и когда везла, то остановилась в Москве и пошла к жене Молотова.

– Зоря забрала эту девочку и поехала в Семипалатинск, и увиделась с мамой в Сыктывкаре?

– Да. [Здесь необходимо уточнение, очевидно, Г.Г. Тартыкова-Сокольникова путает хронологию событий: младшую дочь Серебряковой забрала Зоря, когда сама Серебрякова была ещё в лагере; Иван Иванович Булгаков появился уже когда Серебрякова жила на поселении в Сыктывкаре. Очевидно, поездка за Таней и визит к жене Молотова произошли в разное время – Прим. Ред.].

– Но вы с ней не виделись на тот момент?

– Нет, я увижусь, когда ей дадут разрешение приехать в Семипалатинск.

– А зачем она забрала младшую сестру, если, как Вы говорите, они собирались жить там с этим Иваном Булгаковым?

– Не знаю, это у мамы надо было спросить. Она в это время была уже замужем за Булгаковым.

– И разрешили забрать только одну девочку, маме тогда не удалось к вам приехать?

– Девочку Зоря забрала, ещё когда мама была в лагере.

– То есть, девочка была у вас ещё до того, как маму освободили из лагеря?

– Да, она была у нас. И Иван Иванович приехал к нам, чтобы забрать её и отвезти в Сыктывкар, когда мама там оказалась. А когда маме разрешили из Сыктывкара приехать к нам, то они приехали уже втроём – мама, Иван Иванович и девочка, Тереза (Таня).

– Получается, в Сыктывкаре мама сначала жила одна?

– Да, девочки не было, она была с нами. Потом появился Иван Иванович, забрал девочку в Сыктывкар, а потом уже они приехали к нам. Так вот, когда Зоря проезжала через Москву, она зашла к жене Молотова, Полине Семёновне Жемчужиной. Все же были знакомы, это же старая коммунистическая гвардия. Зоря позвонила, та говорит: «Заходи». Она, Жемчужина, была министром промышленности, кажется, легкой.

– Это был какой год, 1947?

– 1946.

– И ей так легко удалось добиться посещения Жемчужиной?

– Не знаю, как им удалось встретиться. Не знаю, как она это сделала. Факт в том, что она пришла к Жемчужиной и та сказала, мол, оставь девочку, я буду её покровителем. Зоря ответила: «Нет, мы детей в детдом не отдаём». Тогда Жемчужина сказала: «А ты, Зоря, что хочешь?» Зоря ответила: «У меня муж без гражданства, он не может никуда выезжать из Семипалатинска. А я учусь на третьем курсе Пединститута и мечтаю поступить в МГУ, на исторический факультет». Полина Семёновна снимает трубку и звонит в МГУ. Там учится дочь Сталина, дочь Молотова. Она звонит и говорит: «Исторический факультет? Сейчас к вам придёт Серебрякова Зоря Леонидовна, запишите её на четвёртый курс». Там, наверное, упали. И Зоря начинает учиться в МГУ. Она так хотела.

– Как так получилось, что Жемчужина стала покровителем? Просто бескорыстно?

– Абсолютно. Она же понимала, что процессы высосаны из пальца. [В 1949 году Полина Жемчужина, которая помогала своей приятельнице Галине Серебряковой и Зоре, была арестована. В этом же году Зорю Серебрякову тоже арестовали, обвиняя в том, что она выполняла какие-то поручения Жемчужиной – Прим. Ред.].

– Меня просто удивляет, что Зоря, просто будучи студенткой из далёкого города, смогла встретиться с Жемчужиной.

– Да… Факт в том, что она была зачислена в МГУ, а Генрих жил с нами. Когда была возможность, она приезжала. В МГУ на её курсе учился будущий помощник Горбачёва, Черняев.

– А почему Вы сказали, что свадьба Зори с Генрихом аукнулась в 1949 году?

– Вот слушайте. Мама приехала в 1947 году. Встречать её поехала я, мне было 13 лет, такой гадкий утёнок, колючий подросток. Зоря была беременна от Генриха, бабушке было под 70. Кто пойдёт встречать на вокзал? Заносы, зима, поезда ходят очень редко.

– Как вы узнали, что она приедет, она телеграфировала?

– Да, наверное, она написала из Сыктывкара. Ссылка не закончилась, просто ей разрешили поменять место на Семипалатинск после её писем. Я еду ее встречать на вокзал в бабушкиной шубке, перешитой из чего-то. Какие-то жуткие шаровары, на голове немыслимая шапка. Жили очень бедно, всё, что когда-то было привезено из Москвы, уже истратилось. Это 1947 год. Я прихожу и сижу на вокзале, сижу сутки. Поезд не приходит. Я вообще удивляюсь: как я выжила? Маленькая девочка сидит на вокзале…

– Может, были какие-то милиционеры? Никто не удивился?

– Нет. Сидит и сидит. Послевоенное время, ничего не было. Не было автобусов, только лошадиные упряжки. Семипалатинск. Дыра. Наверно, кто-то кормил, яйцо давал.

– Бабушка волновалась, наверное?

– Волновалась, но что она могла сделать. Вокзал был очень далеко, за городом.

– Как Вы добирались до него?

– Не помню. Я знаю, что я сидела на скамейке двое суток. Поезда не приходили. Через двое суток появился поезд. А когда маму высылали, разбрасывали на хранение по знакомым вещи. Было какое-то каракулевое пальто, какая-то шапочка. Они у людей сохранились, у кого-то из дальних родственников. И Булгаков, когда ехал за девочкой к нам в Семипалатинск, заехал в Москву. И забрал эту шубу и шапочку. В этой каракулевой шубе и шапочке мама ехала в поезде. А я стою на платформе. Вижу, женщина. Черненькая такая… Откуда я могла её узнать?

– Вы её не помнили?

– Ну, кто что помнит в три года?

– Я себя смутно помню.

– Ну, я помнила только в одном варианте: я сижу на полу, её забирают, она стоит у стены, красивая чёрная женщина в коричневом платье с белым воротником и белыми манжетами. Вот всё, что я помнила…

– Учитывая, что она, наверно, сильно изменилась за это время…

– …И вот я вижу, стоит женщина, и что-то мне в сердце кольнуло: это твоя мама. Я стою, никто не выходит. А в пятнадцатом вагоне идёт выгрузка, стоит пар, вытаскивают какие-то тюки. Я подбежала туда. Никакой женщины нет, похожей на мою маму. Оборачиваюсь, а у второго вагона стоит женщина, в ногах у неё маленькая девочка (Таня), и мужчина выносит вещи. И вот от пятнадцатого вагона до второго я кричала «мама». Всё остановилось. Я не знаю, каким чутьём, звериным… Я оттуда бежала, как сумасшедшая. Подбежала к своей маме… И слёзы полились. И мама меня отстраняет: «А что это ты плачешь, ты не рада, что я приехала? А почему ты такая некрасивая? Веснушки, такой вид? А почему ты так плохо одета?» Замечательно! «А почему ты приехала встречать, где Зоря, где все?» Я говорю: «Зоря беременна». Мама через плечо обращается к Ивану Ивановичу: «Ивик, мы скоро с тобой будем дедушкой с бабушкой». Она любила такие имена сама придумывать – отец (Сокольников) – «Гаря», Иван – «Ивик». Мы поехали на лошади домой. Я прибежала сразу к бабушке: «Мама меня не любит».

Первое, что она сделала, она спросила у бабушки: «Лана умеет белить квартиру?». Бабушка: «Да нет, конечно, она же маленькая, ей только 14 лет». Мама: «Она умеет шить?». Бабушка: «Нет». Мама: «А что она умеет?» Бабушка: «Она у нас танцовщица, она прекрасно играет на фортепиано». Мама: «Отовсюду убрать». Пришла завуч, но мама сказала: «Никаких Домов пионеров. Меня в любой момент могут арестовать, дочь должна всё уметь делать». Она была права.

– Сколько времени вы пробыли вместе?

– Вместе мы провели несколько месяцев. Вскоре маму вызывают, говорят: «Галина Иосифовна, вам надо поменять место ссылки, вы поедете в город Джамбул». Ещё никто не написал об этом городе, а я всё об этом знаю. Это были последствия второго «37 года», который устроил Берия. Там были высланные чеченцы, ингуши, кубанские гречанки, поволжские немцы и вся интеллигенция – кого считали «неблагонадёжными» – доктора наук, кандидаты наук, была даже жена адъютанта Жукова. За что, про что – не знаю. Город, полный ссыльных – и полный энкавэдэшников. Когда их потом расформировали, безработных было вот сколько… Мама уехала туда.

– Тоже на поселение?

– Да, конечно. Ссыльная же. Она продала дом в Семипалатинске и купила там саманный домик, из глины и кизяка, с соломенной крышей. А дом, в котором остались мы с бабушкой и Таней, продали. Мама уехала одна и вызвала в Джамбул Ивана Ивановича. Мы с бабушкой и Таней остались в этом проданном доме. В этот момент у бабушки вдруг гнойный аппендицит. Больница – за городом. Я не могу ездить туда, за город. Каждый день стучат в стенку: «Когда вы уедете?»

– Вы жили уже на птичьих правах?

– Конечно.

– А вам не разрешили всем вместе уехать? Или она сама не хотела?

– Она поехала сначала одна. Идея была такая, чтобы встать на учёт, а потом нас перевезти. И вот в этот момент, когда у бабушки аппендицит, Таня заболевает корью. Бабушка в больнице, я одна с девочкой. Я не знаю, что с ней делать, знаю только, что нужно окна завесить красной тряпкой. Но как-то эта корь прошла, бабушка выжила, приехал Иван Иванович. Бабушку с сестрой на время отправили к соседям, дом-то уже был продан. А я должна была доучиться, я ведь не ходила в школу, когда они обе заболели. Меня пожалели учителя. Я стою в коридоре, но мне всё слышно: «Что поставим ей по русскому? Ну, давайте «четверку». А ты – «ну, она у меня хорошо занималась, давайте «пять». А математика – «тройку». В общем, они меня пожалели и всё поставили. Иван Иванович нанимает товарный вагон, всё туда грузит, в том числе концертный рояль, остатки библиотеки… И десять суток я еду с Иваном Ивановичем в этом товарном вагоне, с буржуйкой, с какой-то собачкой, которая к нам прибилась. Десять суток. Когда мы приехали в Джамбул, оказалось, что у меня ноги отморожены. Ну, не до конца, но подморожены.

– В каких вы условиях ехали?

– В ужасных: товарный вагон, сено, буржуйка. В общем, приехали, там уже была весна. В одну комнату поселились Таня, Иван Иванович и мама. И была маленькая пристройка, где была печка, сундучок и лежанка из кирпичей. Я спала на лежанке, а бабушка на сундучке. У меня ночью болели ноги от горячей лежанки, я плакала, мне стучали – «прекратить». Жизнь была та ещё.

Потом мама взяла мой табель и проставила все пятёрки за третью четверть, сама. Я поступила в школу, а школы были тогда раздельные, женская и мужская. Всё та же Бусина (бабушкина) шуба, какие-то сапоги кирзовые, которые мне подарил Иван Иванович. Вид был, конечно… Но я вдруг превратилась в красивую девушку! Мне было пятнадцать лет. Мама как-то вышла на улицу, какой-то старый узбек говорит: «У тебя дочь так похожа на узбечку, давай поженим её с моим сыном». Пятнадцать лет, можно женить! Мама приходит, говорит бабушке – та как начала за меня заступаться! Отбили.

И тут в 1949 году приходит штатский. Говорит: «Галина Иосифовна, можно вас на полчаса?». И всё. Мы её потеряли. Куда увели? Чего увели? Никаких объяснений не было. Бабушка пошла в НКВД, гоняли из кабинета в кабинет, но ничего не говорили. А Иван Иванович работает, его пока не трогают. По Джамбулу идут разговоры: «Арестовали шпионку, у неё сто платьев, у неё вынесли мешок бумаг, она описывала химзавод…» (а она писала произведения в стол). Пустили такой слух, специально, видимо.

Что делать со мной? Я только окончила семилетку, мне даже было не 15, а 14 лет. Я иду поступать в фельдшерско-акушерскую школу. Там была стипендия – 140 рублей. Жить-то на что-то надо.

– А Зоря с Генрихом остались?

– Да, они остались в Семипалатинске. Работали преподавателями. Генрих сам всё ещё преподавал немецкий язык, у них уже мальчик родился, Виктор, ему в этом году будет 70 лет, он 1948 года рождения. Бабушка опять села за пианино. Я поступаю в фельдшерскую школу. И вдруг приходит открытка из Семипалатинска: «Приезжайте кто-нибудь. Оба учителя арестованы. Квартира открыта. Ребёнок в детском доме». Ему было полтора года. Бабушке 70 с лишним лет. Кто поедет?

Вас двое осталось? Был ещё Иван Иванович?

– Его тоже уже арестовали, по той же статье 58, «антисоветская пропаганда». Так вот, я еду в Семипалатинск – а у меня даже паспорта нет, мне 15 лет. У меня только справка, что я студентка фельдшерской школы, второго курса. Я еду туда, прихожу в эту квартиру… Я очень люблю до сих пор Семипалатинск, хотя смутно помню этот город. Это были самые счастливые годы моей жизни. И вот я приезжаю и – не знаю, как я смогла это сделать? – но я продала всю мебель: кровати, шкафы. Получила двести рублей в панамку, поехала за мальчиком в «Дом малютки». Главврач говорит мне: «А ты сама кто? Ты ведь сама ребёнок, как мы тебе отдадим полуторогодовалого ребёнка?» Ещё я собрала два мешка вещей для Зори и Генриха, и передала в тюрьму, и пришла ещё к следователю на приём. А следователь, как Зоря потом рассказывала, ей сказал: «Не отдавайте ей ребёнка, потому что если мы вам дадим хотя бы год тюрьмы, то следующей будет она». Шверник издал закон, что дети «врагов народа» после 12 лет все подлежат аресту. «Она у нас тут на стуле сидит, а мы уже ждём, когда её арестуют» – примерно так он сказал. В общем, я всё сдала, продала, иду на вокзал.

Без ребёнка?

– Да, его не отдали. И я сижу на вокзале, а поездов нет. Ни в сторону Бишкека, ни в сторону Джамбула. Ко мне прибилась какая-то женщина за 40, она гоняла куда-то овец – «гуртоправ», называется. Ей надо во Фрунзе, мне – в Джамбул. И вдруг я вижу, по платформе идёт бандюган, которого я знала в Джамбуле, узбек. А у меня панамка, и в ней 200 рублей. Я бегу на почту, пересылаю бабушке эти 200 рублей. Кроме того, у меня узелок с вещами Зори, вещички этого Витьки, малыша. Узелок привычный – я не могла его ни передать Зоре, ни продать. Одета я – цыганка-цыганкой: блестящая юбка из маминых запасов, невозможная какая-то, кофточка, волосы ниже пояса и бант в виде розы. Ещё не помню, что на ногах было. Вдруг бежит солдат: «Кто хочет в район Фрунзе, Джамбул? У нас на запасном пути стоит товарный вагон!» Эта женщина говорит мне: «Побежали, заплатим им и поедем». Прыгнули – и поезд пошёл.

Вы понимали, что дело против Генриха и Зори сфабриковано?

– Откуда я чего могла понимать? Понимала только, что это беда, которая уже случалась и которая случилась опять. Мамы нету, мужа её нету, бабушка не знает, куда отправили маму. Короче говоря, мы сели в этот вагон. На какой-то остановке к нам в вагон приходят энкавэдэшники. Говорят солдатам: «Вы по какому праву взяли этих людей? Вы знаете, какой закон? Провоз частных лиц в вагоне – год тюрьмы! Так что мы с вами ещё разберёмся». А нас послали к следователю. Приходим мы к следователю в вагон, а я же боюсь сказать, что у меня по 58-й все сидят. Он мне говорит: «Ты кто? Ты, на букву «б», ты же села к солдатам! Зачем ты к ним села? Открывай вещи!» Я открываю – а там чужие вещи. Следователь: «О, ещё и воровка!» Он думает – цыганка, воровка, показывает какую-то липовую бумажку.

Мы подъезжаем к станции – на всю жизнь запомнила, станция Мотай, – и нас выводят. Отдают в следственный отдел при вокзале, ведут под ружьё. Заводят нас в кабинет, сидит мужик. Всё повторяется: «Развяжи вещи. А ты знаешь, что год тюрьмы, за то, что ты к ним села?»

То есть, на вас это тоже распространяется?

– Да. По крайней мере, это то, что я узнала от следователя. И вот мы сидим, и вдруг – то ли это отец с того света помог, то ли мой «компьютер» в голове срабатывает – я говорю: «У вас тут есть кто-нибудь из медицины?» А я знаю, что там сроду нет никакой медицины, потому что это такое захолустье! Я говорю: «У вас есть какой-нибудь врач или медсестра?» – «А зачем?» – «А затем, что я хочу, чтобы меня проверили, что я честная девушка!». Он открыл рот, вот такие глаза… Берёт телефон, пододвигает: «Касса? Сейчас к вам придут две женщины, выдайте им билеты, одной до Джамбула, другой до Фрунзе». И мы вышли.

Совершенно удивительная история!

– Потрясающая.

То есть, он не стал ничего пытаться делать, узнавать, кто вы?

– Он обалдел от моего тона, от того, что я говорю.

А помните, Вы говорили, что был «первый урок истории». А какие ещё были, кроме этого первого?

– Да, было еще несколько уроков истории. Второй был в Джамбуле. Бабушка уже умерла, или ещё была – не помню… Я в арыке мыла посуду. По улице течёт такой канал, вокруг города. Все улицы в арыках. Кто-то делает запруду, поливает огород, по очереди… Скандалы, всё прочее. А для пищи вода только из колонки. Водопровода там не было. Это жуть какая-то.

Короче говоря, я уже училась в фельдшерской школе, ко мне подходит чеченец-сосед, из переселенцев и спрашивает: «Как твоя фамилия?» Я: «Сокольникова». Он говорит: «А ты знаешь, что твой отец на деньгах расписывался? Я в двадцатые годы работал в Нальчике, в банке, и видел – на деньгах было написано – «Народный комиссар Григорий Сокольников».

Как он понял, что Вы именно та Сокольникова?

– Он подошёл без всякой мысли. Нас же называли «ссыльные жиды». Там сидели бабки, высланные во время коллективизации, еще за двадцать лет до того. Они там обжились, домища, внуки.

Я думал, они там ущемлены как-то были…

– Да бросьте! Сидели, щелкали семечки – такие бабки, по 50 лет – тогда казалось, что это много. «Федька! Ты куда пошёл, к жидам? К репрессированным?»

То есть, они чувствовали себя хозяевами положения…

– Там много чего было: были баптисты, раскольники. Был в ссылке там знаменитый адвокат Фонштейн, который сыграл огромную роль в моей судьбе, я до него дойду. В свое время была там в ссылке и Лина Штерн, которая изобрела лекарство и в войну спасла массу раненых [арестована в 1949, с 1952 в ссылке в Джамбуле – Прим.Ред.].

То есть, высланным крестьянам удалось обжиться там, по крайней мере, некоторым?

– Ещё как! «Федька, ты куда пошёл». После этого я сказала, что никогда не выйду замуж за еврея, потому что не хочу, чтобы моих детей дразнили «жиды». Короче говоря, это был второй урок истории.

Потом появился третий урок. Я училась на отлично в этой школе, и вот в 70 лет умирает бабушка, в 1950-м году. Она до последних лет преподавала. Мы остаёмся на могиле: я и Таня. Зоря посажена. Её муж посажен. Мама посажена. Мамин муж посажен. С ребёнком Зори неизвестно что. Мы стоим на могиле с сестрой, и ко мне подходит соседка – по науськиванию НКВД. Говорит: «Лана! Уже приходили твой домик смотреть. Домик-то Серебрякова покупала, потом переписали на Красуцкую!» – бабушку. «А ты-то кто? Сокольникова! Домик тебе не принадлежит, его уже горкомхоз [городское коммунальное хозяйство] приглядел». Представляете, остаться на улице, вдвоём с девочкой? «Девочку, конечно, в детдом заберут, а тебя ссыльной сделают».

Зачем она всё это говорила?

– Чтоб я вот (показывает) – помешалась. Дано было задание.

Такое психологическое давление оказывать?

– Конечно. А я, когда поступала в фельдшерскую школу, со мной поступала девочка. Я маленького роста, а она ещё меньше – Ляля Бринь. Я её тогда спросила: «Ляля, а где ты живёшь?» Она говорит: «Мы живём в сарае, у узбеков. Я: «Как же, скоро зима!» Она говорит: «А мы скитаемся по Средней Азии. Нам родственники присылают из Москвы тряпки и продукты. Мама чуть-чуть тронулась, она даже от узбека родила ребёнка. Так что нас трое. Потому что папа мой, парикмахер, в 1937 рассказал анекдот. И нас выслали, и мы скитаемся вот уже сколько лет»

Но её приняли в училище, тем не менее?

– Да, а её сестра училась в ветеринарном. А третья девочка, от узбека, ещё была маленькой. Вот они и жили в сарае. Я пришла домой, говорю бабушке: «Буся, вот со мной девочка поступает, они зимовать будут в сарае… Можно мы их пустим в пристройку?» Ту пристройку, где лежанка, и где я когда-то спала, пока мама ещё была с нами. Бабушка: «Конечно, конечно, давай её сюда». И они у нас зимовали.

Когда бабушка умерла и мне на могиле вот это сказали, я пришла к этой женщине. Какая-никакая, но всё-таки она была из Москвы, и всё-таки она меня немного знала.

Хотя она, как Вы говорили, немного помешалась.

– Так говорили. Ну, её никуда не брали на работу. К кому мне было ещё бежать? Я говорю: «Что мне делать, у меня дом заберут, девочку – в детдом, меня – ссыльной сделают!». Я думала потом, что даже могилу не найду. Она мне говорит: «Знаешь, что? Давай быстро на Садовую улицу, там живёт Фонштейн Игорь Романович, он в почётной ссылке, адвокат. Расскажи ему, что с тобой случилось». И я – бегом. Всё недалеко, маленький городок.

У меня в кармане три рубля – и всё. Бабушкины вещи я раздала, там почти ничего не было. Я прибегаю, там такой домик, калитка. На столе горит такая специфическая зелёная лампа, которую в фильмах показывали в советское время, у Ленина, у других. Я забегаю в дом, там всё в книгах, всё! И лозунг: «Не шарь по книгам жадным взглядом: здесь книги не даются на дом». Я говорю: «Вы Игорь Романович Фонштейн, адвокат?» – «Да, а ты кто?». «Я, – говорю, – Лана Сокольникова»

– А он был в ссылке, или он именно работал там?

– В ссылке. Но, конечно, он какую-то адвокатуру брал – жить-то как-то надо.

– То есть в ссылке люди были предоставлены сами себе и выживали, кто как мог?

– Абсолютно. Наверно, ходили куда-то отмечаться, я не знаю точно.

Но работу получить было можно?

– Не знаю. Не могу сказать. И вот он говорит: «Рассказывай всё, что произошло». Я рассказываю. И говорю: «Я знаю, адвокаты берут деньги, а у меня всего три рубля». Он отвечает: «Я всё сделаю. Бесплатно. Мы суд сделаем, позовём соседей, они подтвердят, что ты действительно дочь Серебряковой, девочку твою отстоим. А вот если в ссылку тебя отправят – я ничего не смогу [сделать]».

В итоге Зорю освободили быстро, ничего не смогли ей приписать. Присобачили: «Хранила карточку врага народа» – то есть, Серебряковой. После этого она мне велела все карточки – все! – порвать.

А Генрих?

– Ему дали 25 лет, потом заменили на десять. На него написали донос две учительницы, что он сказал, что Мицкевич как поэт лучше Пушкина; что в Польше во время политзанятий никогда бы не потух свет; и что он был сионист. Пять лет он отсидел в Джесказгане, это лагерь жуткий, в основном там были иностранцы. После смерти Сталина туда приехал Ворошилов и извинился, сказал, что их не имели права сажать, потому что они не наши граждане. Но Генрих остался в России.

Его освободили только после смерти Сталина?

– Да, конечно. Короче говоря, когда я стала уходить, Фонштейн мне сказал: «Знаешь, почему я тебе всё сделаю? Потому что у тебя глаза твоего отца. Не спрашивай, что это такое». В 1958 году я к нему, Фонштейну, еще раз прибежала: я родила девочку в татарской семье, а у них есть своё правило – первый ребёнок остаётся в семье мужа. Они отнимали у меня дочь. И я ночью побежала к Фонштейну, мне вслед камни кидали. Так вот, когда в 1958 году я к нему прибежала, он мне дал карточку: оказывается, в 1920 году Фонштейн служил под началом Сокольникова в Туркестане. Был он начальником Особого отдела. Он дал мне эту карточку на 20 минут, чтобы её переснять. Он хранил её у себя, тайно. Потом Фанштейн помог маме продать домик, вообще, он много помогал всем.

Я знаю, что у Вас было еще несколько «уроков истории»…

– Да, было еще три урока. Однажды меня вызвала завуч и сказала: «Сокольникова! Ты одна – не комсомолка». А почему я не была комсомолкой? Потому что я должна была, чтобы меня приняли, перед всем техникумом выйти и сказать: «Мои родители враги народа». Я отказалась. Завуч сказала: «Ты одна такая на весь техникум, хотя ты отличница. Ты дочь врагов народа, и у тебя ещё и маленькая сестра. Как ты думаешь учиться в Алма-Ате в институте? Поэтому не старайся даже сдавать госэкзамен на отлично». Я пришла на экзамен и сказала: «Ставьте мне “два”». Преподаватель, а это был узбек, чуть не упал в обморок: «Сокольникова, ты всегда была отличницей, почему “два”?» Он поставил мне «четвёрку», а мне это и было нужно. Весь курс поступил сразу в мединститут, потому что у нас в училище были преподаватели – доктора наук, высланные в Джамбул. И я написала: «Прошу послать меня в район стопроцентного сифилиса», был у нас такой район, где был бытовой сифилис – который не половым путём передаётся, а через посуду и так далее. Меня вызывают: «Что ты написала? Поедешь в Джамбульский район»

А зачем Вы так написали? Чтобы предостеречь себя от каких-то вещей?

– Со зла написала. Я знала, что меня никуда не пошлют.

Но в комсомол Вы в итоге не стали вступать?

Да, я никогда не была комсомолкой. И есть карточка, где мне 18 лет, это 1952 год, и меня послали на должность главврача десятикоечной больницы. Около двух лет я отработала главврачом в совхозе: одна улица, больница и школа под одной крышей, и магазин. Я там организовала художественную самодеятельность, купили пианино.

А теперь переходим к самой драматичной странице – это был «урок» на всю жизнь. Когда мне было 14 лет и мы приехали в Джамбул, я увидела около калитки потрясающей красоты узбека. Весь в чёрном, молодой парень… Я наблюдала за ним, он каждый день ходил в одну и ту же сторону – как оказалось, в Стат[истический] техникум. И вдруг – раз, и он перестаёт туда ходить. А я была первой танцовщицей на танцплощадке. И однажды я туда пришла, начала танцевать, и вдруг заходит совершенно пьяный взрослый узбек, берёт меня вот так вот за руку (показывает), раскручивает, чтобы я упала на пол (а пол там деревянный, дощатый, та ещё танцплощадка!). И тут из толпы выскакивает молодой человек, хватает этого узбека за руку, что-то ему говорит, и тот – фьюить! – и убегает. Я смотрю: а это тот, за которым я наблюдала. Он говорит: «Так, уходим отсюда». Мы с ним уходим. Это 1951, наверно, год. Он говорит: «Я вас провожу». Не знаю, почему в то время никого не было, я в доме была одна. Заходим домой. Я впервые в жизни накрасила ресницы какой-то жуткой тушью советского разлива, это же 1950-е годы. Он меня подводит к зеркалу (такое плохенькое зеркало было), а у меня вот так всё (показывает, что расплылась тушь). Я же всплакнула, когда тот меня толкнул. И он говорит: «Девушка, вы такая красивая, хорошенькая. Зачем вы накрасили свои глаза?!» Мне стало стыдно, я всё это быстренько ликвидировала. А он стоит, смотрит и говорит: «Боже мой, концертный рояль! Книжный шкаф! Шекспир! Пушкин! Бунин! Блок! Кто ваши родители?» Я: «Мои родители – враги народа». Он: «Какие ещё враги?» Он сказал, что из Статтехникума его послали учиться в Москву, почему он и исчез в какой-то момент. И он говорит: «Я поеду в Москву продолжать учёбу, я всё узнаю. Вы, наверное, что-то путаете, что вы должны отвечать за своих родителей». Потом этот узбек, Зуфаров, попросил меня сыграть на пианино, я сыграла песню из фильма «Кубанские казаки» и спела. И он уехал. Приезжает на следующий год на каникулы. Я его ждала, хотя какие-то кавалеры за мной ходили. И вот он приезжает – и не приходит. Потом вижу: катает другую девушку на велосипеде, не меня. Я подумала: «Ах ты, гад паршивый, ты же испугался!» И тогда я сказала себе: «Я выйду замуж хоть за дворника, только пусть он скажет, что не боится, что я дочь врагов народа». В итоге я вышла за соседа, татарина, родила девочку…

Это не крымские татары были?

– Нет-нет. Там отец его был то ли хакас, то ли горно-алтаец, а мать – из выкрещенных татар из Казани. Потом они жили в Новосибирске.

Они тоже из ссыльных?

– Да, отец его в 1937 году кого-то матом послал, и их выслали. Короче говоря, на танцплощадке был парень из этой татарской семьи, средний из братьев. Он помогал мне, когда меня вызывали на допросы, когда второй раз посадили и маму, и её мужа, Ивана Ивановича, сидел с девочкой. Просто как друг. А у него был брат, будущий мой муж, Нияз. В то время он служил в армии. Красавец невозможный, с пятью классами образования. В войну ему ставили чурбачок к станку, и он вытачивал снаряды в Джамбуле, подростком. В итоге этот брат, Нияз, приехал из армии, пришёл на танцплощадку. Пригласил на танец, проводил домой… А на нём девушки гроздьями висели, интересный такой парень, похож на артиста Сличенко. Короче говоря, он меня проводил, я ему отвесила пощёчину (он полез целоваться) и вроде бы всё. Через какое-то время он является, стучит в калитку и говорит: «Помогите мне учиться!» Он героически целый год ко мне ходил, и даже его мама, которая не разрешала сначала на русской жениться, меня знала. Он три смены отрабатывал и бежал ко мне. В итоге он сдал экзамены экстерном и сказал, что хочет ехать учиться в Ташкент, в техникум – там гособеспечение, стипендия... И выходишь уже мастером производственного обучения. Я говорю: «Давай потихоньку подадим документы». Мы послали документы, а сами пошли в ЗАГС и подали заявление. Моя сестра, Зоря, привязывала меня к дереву: «В какую семью ты идёшь? Что я маме скажу?»

А мама уже в Москве была? Это какой был год?

– Я вышла замуж в 1954 году, а мама освободилась в 1956. Она ещё была во Владимирском централе, вместе с Зоей Фёдоровой, с Лидией Руслановой.

В общем, мы послали документы и поехали в Ташкент, там хорошо поссорились. И он сказал: «Отвези мои вещи моей маме». Я приехала с его вещами к его маме, она намеренно стала говорить про него какие-то гадости, видимо, чтоб я от него отошла. Но в итоге он явился, и мы расписались.

А в это же время тот узбек, Зуфаров, который спас меня на танцплощадке, каждый раз, приезжая из Москвы, заходил к нам домой. Он всё время меня отслеживал. Он испугался, но не выпускал меня из поля зрения. Но и не предлагал жениться. Приходил, играл в шахматы с Зорей, я демонстративно уходила. Потом уже узнал, что я встречаюсь с будущим мужем. И когда я поняла, что с татарским браком я не туда попала, то как-то раз он пришёл ко мне на работу, говорит: «Ну как, ты счастлива, или нет?» Я говорю: «Нет». Он даёт мне бумажку: «Вот тебе адрес. Я становлюсь уже секретарём райкома в Ташкенте. Ты же мужа туда устроила и поедешь туда жить. Это адрес моей сестры, если тебе будет плохо, разыщи через неё меня. Я тебе помогу». Потом мы с мужем приехали в Ташкент, сняли квартиру. Муж начал прикладывать руку… Я поехала в Старый город, к этой сестре. Зуфаров приезжал ко мне, водил куда-то есть… Но не более. Я помнила, что он мне однажды сказал: «Фамилии “Сокольникова” и ”Зуфаров” никогда не могут быть вместе». Из-за того, что мой отец не был реабилитирован, а этот парень делал партийную карьеру. Это был урок на всю жизнь.

107