Таки В.В. Рец.: Figes O. Crimea: The Last Crusade. London: Penguin Books, 2011. 575 p.

Орландо Файджес написал очень британскую книгу. Она свидетельствует о широкой эрудиции автора, хорошо аргументирована и заставляет задуматься. Тема, уже много раз излагавшаяся историками дипломатии и войн, приобретает в этой книге новое звучание благодаря использованию автором методов и подходов, свойственных истории культуры. Файджес рассматривает борьбу православных и католиков за обладание Святыми местами, кратко и ясно освещает дипломатические переговоры, предлагает панорамный обзор и детальные зарисовки сражений, а также психологические портреты основных участников этой драмы — Николая I, Пальмерстона, Наполеона III, лорда Раглана и множества менее значимых, но не менее интересных персонажей. География книги не ограничивается Крымом и основными европейскими столицами, но включает также берега Дуная и Кавказ. Несмотря на эту всеохватность, повествование хорошо структурировано и позволяет читателю окунуться в подробности, не теряя при этом общей картины происходящего. Автор безошибочно чувствует, где прервать свой рассказ историческими экскурсами и биографическими зарисовками, которые позволяют читателю перевести дух, прежде чем снова погрузиться в стремительно развивающиеся события полуторавековой давности. Несмoтря на почти 500 страниц текста, книга Файджеса читается легко и с большим интересом и будет полезна как специалистам, так и широкой публике.

Файджес представляет Крымскую войну кульминацией многовековой борьбы православной России против мусульманской Османской империи, подобной крестовым походам Запада. В этом смысле автор выступает продолжателем линии Девида Голдфранка [Goldfrank, 2002] и Мары Козельски [Kozelsky, 2010], которые настаивали на религиозном характере Крымской войны для российской стороны. Согласно Файджесу, поведение Николая I накануне войны отражало его безграничную веру в свою священную миссию, в то время как жестокость, проявленная его солдатами, свидетельствовала о воздействии православной пропаганды на широкие массы населения. Из книги следует, что агрессивность России была следствием домодерного иррационального религиозного сознания, в рамках которого «границы и международные обязательства понимались исключительно в категориях веры» (p. 9).

Читателю не стоит торопиться принимать на веру основной тезис Файджеса. Дело тут даже не в религиозном характере Крымской войны, — она действительно имела элементы межконфессионального конфликта, — а в ретроспективном проецировании этого утверждения на предыдущие русско-турецкие войны. На самом деле двусторонние отношения между Московским государством и Османской империей до конца XVII столетия отличались редкостным миролюбием несмотря на религиозные различия. Последовавшие же затем столкновения были прямым следствием интеграции России в систему европейского равновесия. В 1686 г. австрийская дипломатия втянула Москву в антиосманскую коалицию, что повлекло за собой первую русско-турецкую войну петровского царствования. Вторая война Петра с Османской империей, в 1710–1713 гг., началась против его воли и была среди прочего следствием усилий Карла XII отыграть проигранное в Полтавском сражении. Война 1768–1774 гг. была объявлена Портой с подачи французской дипломатии, стремившейся подорвать российскую гегемонию в Речи Посполитой. Соперничество Великобритании и Франции в Средиземноморье позволило российскому флоту заручиться британской поддержкой во время Первой Архипелагской экспедиции, которая увенчалась разгромом турецкого флота при Чесме в 1770 г. Наконец, русско-турецкая война 1806–1812 гг. была производной противостояния России и Наполеоновской Франции.

Европеизация российских элит повлияла на способы легитимации агрессивной «восточной политики» Петербурга как внутри страны, так и за ее пределами. Знаменитый «греческий проект» Екатерины II начала 1780-х гг. уходит своими корнями в ее переписку с Вольтером. Предполагавшийся этим проектом раздел Османской империи должен был осуществляться в тесном сотрудничестве с Австрией — державой, которая являлась краеугольным камнем системы европейского равновесия. В 1804–1806 гг. министр иностранных дел Александра I Адам Чарторыйский предложил план балканской федерации под эгидой России. Этот план был частью проекта всеобъемлющего переустройства Европы, направленного против Наполеона, реализовывать который царь намеревался в союзе с Англией. С другой стороны, в своих манифестах по поводу начала войны с Османской империей в 1768, 1787 и 1828 гг. ни Екатерина II, ни ее внук Николай I ни словом не упомянули о «священной войне» против ислама в защиту угнетаемого православия. Вместо этого манифесты порицали нарушение османами российско-турецких договоров и попрание ими международного права или «права народов» терминологии того времени. Другими словами, пресловутое стремление России на Юг было в не меньшей степени следствием европеизации страны, чем реализацией формулы «Москва — третий Рим», к которой Файджес апеллирует (p. 9) не обращая внимания на многочисленные сомнения, высказанные историками относительно того, насколько эта формула могла определять политическую идеологию и конкретную политику царей.

В своем описании дипломатического кризиса приведшего к войне, Файджес рассматривает православие в качестве исходной детерминанты российской внешней политики, при этом не объясняя, каким образом оно стало выполнять эту функцию. В момент возникновения греческого кризиса 1820-х гг. Александр I, как известно, отказался объявлять войну султану в защиту единоверцев даже после того, как османы повесили православного патриарха Константинополя за то, что он якобы тайно поощрял греческое восстание. Вместо этого царь избрал курс на «умиротворение Греции» дипломатическими путями во взаимодействии с другими европейскими державами. Придя к власти в декабре 1825 г., Николай I в течение нескольких лет продолжал эту политику. Разрешение греческого кризиса в начале 1830-х гг. убедило царя в возможности договориться с Англией по восточным делам. К этому царь стремился и во время своего визита в Лондон в 1844 г., и в своих разговорах с британским послом в Петербурге лордом Гамильтоном Сеймуром в январе 1853 г. При этом и в конце 1820-х, и в начале 1850-х гг. Николай I и его дипломаты были заинтересованы в сохранении Османской империи в качестве удобного «слабого соседа», чему существуют документальные подтверждения. Вот почему если руководители российской внешней политики и преувеличивали возможность падения Турции, такая возможность для них было скорее проблемой, нежели поводом для радости. Хотя неосторожные слова царя о Турции как об «умирающем медведе» (которого издатели «синих книг» британского Парламента ради соблюдения приличий заменили на «больного человека») и могли быть неправильно интерпретированы европейскими дипломатами, современные историки не должны допускать той же ошибки.

Файджес предоставляет мало доказательств того, что Николай I «строил союзы со славянскими народами, готовясь в разделу Османской империи». Во всяком случае, стихи Тютчева, которые автор цитирует (p. 90–92), не могут являться свидетельством одобрения царем панславистских идей до разрыва отношений с Портой в июне 1853 г. Когда же к концу этого года Николай I почувствовал, что оказался в дипломатической изоляции, он действительно стал относиться к панславизму с большей симпатией, о чем свидетельствуют его пометки на полях писем М. П. Погодина. Однако даже если царь и обратился в конце концов в панславистскую веру, это обращение произошло лишь после того как поражение России в дипломатическом кризисе 1852–1853 гг. стало очевидным, а потому оно не может считаться фактором, приведшим к этому кризису. Другими словами, православие и славянство стали определять отношения России с остальным миром лишь после сбоя в привычном выступлении Петербурга в «европейском концерте». Описанная в книге психология Николая и непонимание им британской внутренней политики (p. 60–71) объясняют этот срыв гораздо лучше, чем попытка Файджеса приписать царю убеждение, что освобождение славян является его «священной миссией» (p. 133).

Описание боевых действий составляет примерно половину текста книги. Читатель найдет здесь доступное изложение событий на дунайском и крымском театрах, представляющее собой хороший пример культурной истории войны. Конечно, Файджесу стоило объяснить, почему определение «первая модерная война» более подходит конфликту в Крыму, а не Наполеоновским войнам, как на том весьма убедительно настаивает Дэниел Белл [Bell, 2007]. Однако отсутствие сравнения между Крымской войной и другими конфликтами, претендующими на звание «первой модерной войны» компенсируется описаниями тех аспектов войны, которые действительно изменились в ходе столкновения великих держав на Крымском полуострове (телеграф, журналистские репортажи, медицинская службы и логистика). Весьма любопытны и проводимые автором сравнения между британской и французской армиями, из которых можно сделать вывод о явном превосходстве последней. Файджес практически ничего не говорит о вызванных войной изменениях в кораблестроении, фортификации и тактике и, наверное, не стоит их ждать от автора, специализирующегося на истории культуры.

Файджес ведет повествование преимущественно с точки зрения союзников, особенно британцев. Если учесть, что существует обширная англоязычная литература, которая анализирует историю Крымской войны в том же ключе, появление еще одной подобной работы вызывает некоторое разочарование, особенно принимая во внимание, что написана она известным специалистом по истории России. Перекос особенно заметен, если обратиться к списку используемых Файджесом опубликованных источников. В то время как автор широко привлекает письменные свидетельства британских участников основных сражений Крымской войны, того же нельзя сказать о почти сотне дневников и воспоминаний российских ветеранов. Неизбежным следствием этого перекоса является ориентализирующее описание российской армии в битвах при Альме и Инкермане. Файджес удачно передает физические и моральные страдания участников «первой модерной войны». Однако избранная автором точка зрения и круг используемых им источников делают чувства, мысли и переживания французских и особенно британских военных гораздо более близкими читателю, чем чувства, мысли и переживания их российских противников. Последние зачастую заменяются ссылками на чудовищные размеры российских потерь.

Перекос в сторону союзников еще более очевиден в описании битвы за Севастополь. Файджес смотрит на этот центральный эпизод Крымской войны глазами осаждающих, но не осажденных. Как бы ни были велики испытания и лишения британских и французских солдат, участвовавших в это продолжавшейся почти год осаде, испытания и лишения российских защитников Севастополя были наверняка еще большими. И тем не менее автор лишь мимолетно описывает их чувства и настроения, в основном опираясь при этом на «Севастопольские рассказы» Толстого. Файджес упоминает инженерный гений Тотлебена, но практически не рассматривает стратегии и действия оборонявшихся. Роль флота в обороне Севастополя также не раскрывается сколько-нибудь полно. Файджес не упоминает, что российские флотские команды набирались из свободных людей, а не из крепостных и государственных крестьян, поступавших в солдаты. Поэтому читателю трудно будет понять исключительную стойкость и находчивость защитников Севастополя, составлявшую столь явный контраст с неэффективными действиями российских войск, противостоявших союзникам за стенами крепости. Наконец, при всем том, что Файджес пишет историю именно осады, а не обороны Севастополя, он уделяет больше внимание британцам, что вряд ли понравится французским читателям, чьи предки, по признанию самого автора, несли на своих плечах основное бремя осады.

В начале своего повествования Файджес справедливо критикует тех историков, которые сводили Восточную войну к действиям союзников в Крыму и осаде Севастополя. Однако используемые автором источники и ожидания его целевой аудитории не позволили ему в полной мере исправить этот недостаток. Военные операции 1854–1855 гг. на Балтике и в Малой Азии практически не получают освещения в книге Файджеса. Так, например, российской осаде Карса уделяется всего две страницы (p. 398–399) в контексте рассмотрения дипломатических маневров, приведших к Парижскому конгрессу. Тем самым из поля зрения читателя выпадают те театры войны, на которых действия российской армии были в целом успешны, а также минимизируется турецкий вклад в усилия противостоявшей ей коалиции. Оставляя русских, османов и французов в тени, Файджес, безусловно, создал очень британскую работу.

В книге относительно немного анахронических суждений, да и те касаются в основном контекста, а не основной сюжетной линии. Особенно бросаются в глаза слова автора о том, что «российские правители опасались исламской оси, угрожавшей южным окраинам империи, чье мусульманское население быстро увеличивалось отчасти за счет высокой рождаемости» (p. 17). Эти строки не только звучат так, как если бы они были заимствованы из современной публикации англоязычных СМИ о путинской России, но и к тому же отрицают весьма толерантную политику в отношении мусульман, проводившуюся Екатериной II и ее ближайшими преемниками[1]. Десятью страницами далее любой читатель, хоть сколько-нибудь знакомый с болгарской церковной историей, с удивлением прочтет, что «в первой четверти XIX в. национальные церкви (болгарская и сербская) обрели не меньшую значимость, чем константинопольская иерархия, в которой доминировали греки» (p. 29). В числе фактологических неточностей стоит отметить, что болезнь, поразившая российские войска в войне 1828–1829 гг. была чумой, а не холерой, как о том ошибочно пишет Файджес (p. 119). По завершении этой войны временная российская администрация в дунайских княжествах делала экономические уступки не крестьянам, как неверно утверждает автор (p. 42), а боярам-землевладельцам, стремясь заручиться поддержкой последних. В 1854 г. русские гренадеры никак не могли осаждать «хорошо укрепленную турецкую крепость Браилов» (p. 168), ибо она была взята ими еще в 1828 г. и по условиям Адрианопольского мира 1829 г. перешла под юрисдикцию Валахии. Наконец, «Одесский Вестник» не был «единственной российской газетой во всем Причерноморье к моменту битвы при Альме» (p. 313) — к тому времени существовали как минимум еще две.

Файджес анализирует, каким образом Крымская война повлияла на Российскую империю. Опираясь на исследования российско-османских «обменов населением» он описывает массовую эмиграцию крымских татар, ставшую неизбежным следствием православного «освоения» полуострова, описанного Марой Козельски [Kozelsky, 2008; 2010]. Файджес также упоминает решение царя и его военачальников раз и навсегда покончить с сопротивлением северокавказских племен после того, как гибель российского черноморского флота облегчила доставку британской помощи Шамилю. Практиковавшаяся в послевоенный период российскими военными властями на Кавказе политика насильственного переселения горцев и поощрение их эмиграции в Турцию является одним из истоков модерной «политики населения», впервые концептуализированной Питером Холквистом [Holquist, 2001]. Файджес также описывает политику царизма в 1860-е гг., сочетавшую имперскую экспансию в Средней Азии с внутренними реформами, необходимость которых была столь очевидно продемонстрирована поражением в Крыму. В этом контексте автор делает весьма спорное утверждение о том, что проявившаяся в период войны англофобия «имела давнюю традицию в России» (p. 315). Даже если не принимать во внимание очевидное англофильство русской аристократии, российское восприятие Британии в николаевский период было, безусловно, более сложным, чем британское восприятие России в тот же период[2]. В отличие от британской русофобии, расцветшей в 1830–1840-е гг. буйным цветом, российская англофобия в предвоенный период только зарождалась и не имела практически никакого влияния на решения царского правительства в период дипломатического кризиса 1852–1854 гг.

По мнению Файджеса, положение Парижского мира 1856 г. о демилитаризации Черного моря свидетельствовало о том, что Россия в глазах союзников была «азиатской страной» (p. 442). Тут автор повторяет глупость, афористически высказанную другим известным британским историком А. Дж. П. Тейлором 60 лет тому назад, согласно которой союзники никогда не навязали бы подобного условия потерпевшей поражение державе, которую они бы действительно считали европейской. Какой бы унизительной ни казалась Александру II демилитаризация Черного моря, она не идет ни в какое сравнение с тем, что Наполеон заставил испытать прусского короля Фридриха-Вильгельма в 1807 г. в Тильзите, когда он отобрал у Пруссии половину территории, обязал сократить армию до 40 тыс. человек и наложил на страну ежегодную дань. Навязчивое стремление Файджеса подчеркнуть унижение России скрывает от читателя, насколько малы были на самом деле российские потери, особенно если рассматривать их на фоне вынашивавшихся Пальмерстоном в период войны планов по территориальному расчленению империи Романовых. В этом контексте эпитет «полудикий», которым Пальмерстон охарактеризовал российского представителя на Парижском конгрессе графа А. Ф. Орлова, стоит рассматривать скорей как свидетельство раздражения главы британского правительства, вызванного искусным использованием российской дипломатией противоречий между союзниками. Конгресс был испытанием способности России минимизировать последствия поражения на поле боя посредством дипломатии — испытанием, через которое в какой-то момент приходилось пройти всем великим державам. Свидетельство успешного преодоления Россией этого испытания можно найти в словах французского министра иностранных дел графа Валевского, оброненных им по прочтении окончательной редакции мирного договора: «Et la puissance vaincue, où est-elle?»[3]

References

Bell D. A. The First Total War: Napoleon's Europe and the Birth of Warfare as We Know It. Houghton: Mifflin Co., 2007.

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Erofeev N. A. Tumannyj Al'bion: Anglija i anglichane glazami russkih, 1825–1853. M.: Nauka, 1982.

Fisher A. W. Enlightened Despotism and Islam under Catherine II // Slavic Review 27 1968. N 4. P. 542–553.

Gleason J. H. The Genesis of Russophobia in Great Britain. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1950

Goldfrank D. M. The Holy Sepulcher and the Origins of the Crimean War // The Military and Society in Russia, 1450–1917 / Eds. Erik Lohr and Marshall Poe. Leiden: Brill, 2002. P. 491–505.

Holquist P. To Count, to Extract, and to Exterminate: Population Statistics and Population Politics in Late Imperial and Soviet Russia // A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin / Eds. Ronald Suny and Terry Martin. Oxford, UK: Oxford University Press, 2001. P. 111–145.

Kozelsky M. Casualties of Conflict: Crimean Tatars During the Crimean War // Slavic Review. 2008. N 4, vol. 67. P. 866–891.

Kozelsky M. Christianizing Crimea: Shaping Sacred Space in the Russian Empire and Beyond. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2010.

Vishlenkova E. A. Zabotjas' o dushah poddannyh: religioznaja politika v Rossii pervoj chetverti 19 veka. Saratov: Saratovskij gos. un-t, 2002.

 

Библиографический список

Вишленкова Е. А. Заботясь о душах подданных: религиозная политика в России первой четверти 19 века. Саратов: Саратовский гос. ун-т, 2002.

Ерофеев Н. А. Туманный Альбион: Англия и англичане глазами русских, 1825–1853. М.: Наука, 1982.

Bell D. A. The First Total War: Napoleon's Europe and the Birth of Warfare as We Know It. Houghton: Mifflin Co., 2007.

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Fisher A. W. Enlightened Despotism and Islam under Catherine II // Slavic Review 27 1968. N 4. P. 542–553.

Gleason J. H. The Genesis of Russophobia in Great Britain. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1950

Goldfrank D. M. The Holy Sepulcher and the Origins of the Crimean War // The Military and Society in Russia, 1450–1917 / Eds. Erik Lohr and Marshall Poe. Leiden: Brill, 2002. P. 491–505.

Holquist P. To Count, to Extract, and to Exterminate: Population Statistics and Population Politics in Late Imperial and Soviet Russia // A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin / Eds. Ronald Suny and Terry Martin. Oxford, UK: Oxford University Press, 2001. P. 111–145.

Kozelsky M. Casualties of Conflict: Crimean Tatars During the Crimean War // Slavic Review. 2008. N 4, vol. 67. P. 866–891.

Kozelsky M. Christianizing Crimea: Shaping Sacred Space in the Russian Empire and Beyond. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2010.

 

 

[1] Что в свое время было наглядно проиллюстрировано работами Алана Фишера, Елены Вишленковой и Роберта Круза [Fisher, 1968; Вишленкова, 2002; Crews, 2006].

[2] Что следует из параллельного чтения работ: [Ерофеев, 1982; Gleason, 1950].

[3] И где же побежденная держава? (франц.)

17