Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Суслов А.Б. Акценты политиков как вызов для историков. Заметки на полях одного интервью

                       

 

(ФСБ расставляет акценты // Российская газета - Федеральный выпуск №7454 (288) - 20 декабря 2017 г.)

 

Интервью главы ФСБ А.В. Бортникова имеет очевидный общественный контекст. По этому поводу у меня уже была возможность высказаться [Суслов, 2017]. В относительно узком кругу читателей данного издания хотелось бы поделиться мыслями о том, какие проблемы для профессионального сообщества возникают в связи с этим и подобными высказываниями в публичном пространстве.

На мой взгляд, наиболее значимая проблема – различия в восприятии исторических событий профессиональным сообществом и обществом в целом. Это касается как понимания современных научных представлений, так и оценки степени достоверности тех или иных утверждений об исторических событиях из уст политиков, журналистов и т.д.

  Рассуждая о деятельности ВЧК в первые годы советской власти, А.В. Бортников фактически оправдывает все методы чекистов: «чрезвычайность ситуации диктовала необходимость принятия чрезвычайных мер».        Для обывателя такое утверждение выглядит вполне убедительно. Исследователь же постарается выяснить, какие чрезвычайные меры применялись. Современные историки, используя прочную источниковую базу, установили и весьма подробно описали такие использованные чекистами методы, как бессудные казни, массовые расстрелы заложников и т.д. [Булдаков, 1997; Литвин, 2004; Мозохин, 2006; Ратьковский, 2005; Рассказов, 1994 и др.]. Возникает вопрос: глава ФСБ заявляет о нормальности подобных методов? В таком случае возрастают риски применения произвольного насилия, оправданного маркировкой той или иной ситуации как чрезвычайной, тем более, что немало наших сограждан готовы согласиться с подобным подходом.

  А вот ответ А.В. Бортникова на вопрос о наличии доказательной базы для репрессий 1930-х гг.: «Хотя у многих данный период ассоциируется с массовой фабрикацией обвинений, архивные материалы свидетельствуют о наличии объективной стороны в значительной части уголовных дел, в том числе легших в основу известных открытых процессов. Планы сторонников Л. Троцкого по смещению или даже ликвидации И. Сталина и его соратников в руководстве ВКП(б) – отнюдь не выдумка, так же как и связи заговорщиков с иноспецслужбами. Кроме того, большое количество фигурантов тех дел - это представители партноменклатуры и руководства правоохранительных органов, погрязшие в коррупции, чинившие произвол и самосуд».

Открытые московские процессы изучены довольно обстоятельно. Благо в распоряжении историков был значительный и довольно полный комплекс документов. Механизмы фальсификаций детально описаны в ряде монографий [Хаустов, Самуэльсон, 2010; Петров, Янсен, 2008; Хлевнюк, 1996; 2010; Роговин, 1996; Артамонова, 2011; Гинцберг, 1991 и др.]. Анализ рассекреченных документов позволяет исследователям вполне аргументированно утверждать, что «вскрытые» на процессах планы ликвидации Сталина и сведения о работе подсудимых на иностранные разведки опираются на сфабрикованные материалы и самооговоры, ставшие результатом применения физического и психического насилия. Исследователи с опорой на источники разного происхождения установили, что подготовка таких процессов, как точно сформулировали В. Хаустов и Л. Самуэльсон, – «это выполнение задания высшего руководства, а не результат оперативных разработок ГУГБ НКВД» [Хаустов В., Самуэльсон Л., 2010, с.90].

Но если ученые не склонны верить на слово в существование зловещих связей и планов «заговорщиков», то широкие массы готовы принять позавчерашние мифы. Тем более, что воспроизводится еще один миф – о направленности террора, в основном, против зарвавшихся номенклатурщиков. И это несмотря на то, что мы сегодня в состоянии провести количественный анализ баз данных относительно лиц, арестованных НКВД в годы Большого террора. И мы может утверждать, что рабочих и крестьян среди них было более 2/3, тогда как доля руководителей высокого ранга была весьма незначительна.

При прочтении следующей цитаты Бортникова закрадывается подозрение, нет ли здесь положительной оценки деятельности Л.П. Берия: «Массовые политические репрессии закончились после принятия постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР "Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия" от 17 ноября 1938 года. Назначенный на пост наркома внутренних дел Л. Берия восстановил ГУГБ НКВД и провел кадровые "чистки", изгнав карьеристов предыдущих призывов. Повысились требования к качеству следственной работы, что способствовало кратному сокращению приговоров к высшей мере наказания».

Конечно, Берия, как управленец, был сильнее Ежова. И от особо отличившихся заплечных дел мастеров аппарат почистил. Но заявление о закончившихся с приходом Берия массовых политических репрессиях очевидным образом противоречит известным сегодня и неоднократно упоминавшимся в печати многочисленным фактам. В их ряду и депортации народов (более 3,5 млн. человек), и развитие системы ГУЛАГа, и продолжившиеся аресты за «контрреволюционные преступления». Только с 1939 по 1952 гг., по официальным данным, было осуждено 1 107 024 человек, арестованных органами НКВД-МВД, из них 54 073 человек было расстреляно [Посчитано по: ГУЛАГ, 2000, с.432-434]. Это не массовые политические репрессии? А убийство польских офицеров под Катынью и в других местах (около 22 тыс. человек) не ведомством Берии было организовано? И это не массовые политические репрессии?

Надеюсь, о гуманности Берия мы не будем говорить всерьез. Равно, как и о его «заслуге» в сокращении количества смертных приговоров. На сегодняшний день можно считать доказанным, что и Ежов, и Берия не были самостоятельными в определении стратегических ориентиров репрессивных кампаний. И это нисколько не противоречит тому, что сталинская «вертикаль» не исключала инициативы наркомов внутренних дел или инициативы на местах. Более того, она предусматривала такую инициативу в определенных пределах.

Еще одна серьезная проблема – ограниченный доступ ученых к документам о деятельности спецслужб в советское время. Следствием этого становится повышенная осторожность в оценках, приводимых в научных трудах. Чем ближе к настоящему времени изучаемая эпоха, тем больше и больше препятствий в доступе к документам возникает у историков. Так, хотелось бы иметь полный комплекс отложившихся документов, характеризующих деятельность «Смерш», которую превозносит А.В. Бортников. Не будем спорить, на счету этой службы были выявленные предатели, обезвреженные шпионы, контрразведывательные операции и т.п. Но наряду с этим имеется немало воспоминаний фронтовиков, которые с ненавистью отзывались об этой организации. Изучение массива следственных дел, которые вели следователи «Смерш», создает впечатление, что большая часть «попавших под колпак» военнослужащих была репрессирована не за переход на сторону врага, а за неосторожные высказывания.

Вот только один пример – выдержка из протокола допроса воентехника I ранга И.Я. Белозерова следователем 4 отдела ОКР «СМЕРШ» 53 армии капитаном Зубиловым, 7 февраля 1945 г.: «…виновным себя признаю в том, что находясь на службе в ААРМ-53, среди рядового и офицерского состава военнослужащих я действительно распространял клеветнические измышления и выражал антисоветские высказывания, которые выражались в восхвалении капиталистического строя Румынии. Я говорил, что “население Румынии живет во много раз лучше, чем наше колхозное крестьянство”, при этом доказывал, что здесь крестьяне имеют много продуктов питания, скота и домашней птицы, а наши колхозники ничего не имеют» [Политические репрессии в Прикамье, 2004, с.370]. В результате Белозерцев получил 8 лет лишения свободы за «контрреволюционную агитацию».

Для обывателя будет достаточно описаний успехов в борьбе с врагом. Для профессионального сообщества необходимы доступ к документам, в засекреченности которых на сегодняшний день есть большие сомнения, а также полноценный диалог между историками ведомственными, имеющими допуск, и «гражданскими», как их именуют первые.

Продолжая ту же тему, нельзя не отметить ощущение неловкости, возникающее при чтении рассуждений Бортникова об открытости в деятельности КГБ при Ю.В. Андропове. Нельзя же всерьез называть открытостью выпуск ряда книг и фильмов о советских разведчиках. Документы о деятельности КГБ всегда были предельно закрытыми и сейчас во многом остаются закрытыми. В частности, очень интересно было бы познакомиться с документами, которые легли в основу упомянутого доклада Андропова для Политбюро «О враждебной деятельности ЦРУ США по разложению советского общества и дезорганизации социалистической экономики через агентуру влияния» 1977 года. Принципиально важное значение для общества будет иметь открытость документов о преследованиях КГБ инакомыслящих, особенно в отношении отправленных на принудительное психиатрическое лечение.

Таким образом, объективно присущим массовому сознанию особенностям восприятия информации (таким, как стремление к упрощению, приверженность к мифологическим построениям, отсутствие критичности и т.д.) сопутствуют ограничения в доступе к источникам, снижающие степень доказательности научных построений. В условиях стремления властвующей элиты к политическому использованию прошлого[1] это создает для профессионального сообщества серьезный вызов, препятствующий распространению научных представлений о советской истории.

 

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

 

Артамонова Ж.В. Московский открытый процесс 1936 г.: Дис. ... канд. ист. наук. М., 2011.

Булдаков В.П. Красная смута. М., 1997.

Гинцберг А.И. Московские процессы 1936–1938 гг. // Новая и новейшая история. 1991. № 6. С. 10–23.

ГУЛАГ: Главное управление лагерей. 1918-1960. М., 2000.

Литвин А.Л. Красный и белый террор в России. 1918–1922 гг. М., 2004 // http://litresp.ru/chitat/ru/%D0%9B/litvin-aleksej/krasnij-i-belij-terror-v-rossii-19181922-gg. Малинова О.Ю. Символическая политика властвующей элиты и дилеммы российской идентичности. М., 2015.

Мозохин О.Б. Право на репрессии. Внесудебные полномочия органов государственной безопасности (1918 - 1953). М., 2006.

Петров Н., Янсен М. «Сталинский питомец» — Николай Ежов. 2008.

Политические репрессии в Прикамье. 1918-1980 гг.: Сборник документов и материалов. – Пермь, 2004.

Ратьковский И.С. Всероссийская чрезвычайная комиссия и политика красного террора в Советской России в 1918 г. Дис. ... канд. ист. наук. СПб., 2005.

Рассказов Л.П. Карательные органы в процессе формирования и функционирования административно-командной системы в советском государстве (1917-1941 гг.). Уфа, 1994.

Роговин В.З. 1937. М., 1996.

Суслов А. Избирательная память: о чем не сказал глава ФСБ Александр Бортников //

https://www.rbc.ru/opinions/politics/21/12/2017/5a3b66499a79475258720bac?from=newsfeed (дата обращения – 23.12.2017).

Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936–1938 гг. М., 2010.

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 30-е годы. М., 1996.

Хлевнюк О.В. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. 2010.

 

Суслов Андрей Борисович - доктор исторических наук, профессор кафедры новой и новейшей истории России Пермского государственного гуманитарно-педагогического университета. 

 

[1] Подробнее об этой проблеме см.: Малинова, 2015.

1545