Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Стыкалин А.С. Венгерский историк Д. Секфю о русском национальном чувстве и советском патриотизме (1946 г.)

 

Одним из решающих итогов Второй мировой войны явилось укрепление позиций СССР (и как следствие — повышение его роли в международных отношениях), на что зарубежные наблюдатели обращали внимание еще до окончания военных действий с Германией. «В противоположность своему положению в конце первой мировой войны, из которой Советский Союз (тогда Советская Россия — А.С.) вышел экономически разбитым и политически отверженным, к концу настоящей войны СССР появится на мировой арене, конечно, несколько ослабленный потерями, но по-прежнему сильный, со значительно возросшим престижем и уверенностью в себе и сможет выступить на мировом совете с требованиями, по меньшей мере равными требованиям остальных наций, <...> членов победоносной коалиции», — так охарактеризовали послевоенную ситуацию составители опубликованного весной 1945 г. карманного пособия для офицеров армии США, которым в процессе освобождения Германии предстояло встретиться на Эльбе и вступить в непосредственный контакт с советскими войсками [«Пожимайте руки…», 2008: 77; Русский «национальный характер»…, 2005: 462‒497]. За державной мощью управляемого коммунистами государства стоял большой моральный авторитет страны, внесшей решающий вклад в победу над нацистской Германией. Как отмечалось далее в том же документе, за годы войны «мир начал признавать силу правительства и армии Советского Союза, высокий моральный уровень его народа и величину его вклада в наше общее дело»[«Пожимайте руки…», 2008: 91].

Роль СССР в победе над нацизмом способствовала усилению если не просоветских, то, во всяком случае, уважительных по отношению к СССР настроений среди интеллигенции и более широких кругов общественности во всем мире. Вот что писали члены советской делегации в своем отчете по итогам поездки на международный конгресс юристов в Париж в октябре 1946 г.: «К СССР на Конгрессе господствовало очень благожелательное отношение <...> Заявление представителя французской делегации <...> (о том — А.С.), что Советскому Союзу народы обязаны своим спасением от порабощения фашизмом, было встречено одобрением всего Конгресса, перешедшим в овацию»[1]. А в отчете о поездке группы советских кинематографистов во главе с М. Калатозовым на первый Каннский фестиваль в том же 1946 г. отмечалось: хотя в фестивальном жюри не было ни одного коммуниста и состав съехавшейся аристократической публики «не давал оснований предполагать, что в ее лице мы встретим почитателей советской культуры, <...> каждое появление тов. Сталина (при демонстрации фильма М. Чиаурели «Клятва» — А.С.) вызывало аплодисменты как жюри, так и зрительного зала»[2].

Не за горами, правда, уже было резкое усиление антисоветских настроений в последующие месяцы, связанное с началом холодной войны, постепенным ухудшением отношений между СССР и западными державами, непосредственным столкновением их интересов в Иране, Турции, Греции и т. д. Опросы общественного мнения, проведенные в 1946‒1947 гг. Институтом Гэллапа, свидетельствуют об обозначившейся тенденции к снижению симпатий к стране Советов на Западе[3]. Но в определенных кругах западной (и восточноевропейской) некоммунистической интеллигенции продолжал и дальше сохраняться интерес к той социально-экономической системе, которая сумела обеспечить решающую роль СССР в победе над нацизмом. По замечанию графа Михая Каройи, европейски известного леволиберального политика (первого премьер-министра и президента Венгрии в 1918‒1919 гг.), профессора Карра, влиятельного автора передовиц лондонской «Таймс», в 1919 г. преследовали бы в Англии как опасного большевика за его сегодняшние высказывания о возможностях плановой экономики. «Тот факт, что даже английские консервативные газеты пишут сегодня о преимуществах планового хозяйства, яснее всего показывает ход исторического развития. Всего этого нельзя себе представить без успеха русской революции». «Новая Россия», по мнению Каройи, не только выдержала испытание временем, но и широко распространила в мире влияние своих идей. По итогам Второй мировой войны Советский Союз не просто стал «всеми признанной великой державой, с которой вместе Запад боролся против фашизма. Принцип капиталистического свободного рынка в Европе окончательно провалился, а социализм везде стал хорошим тоном. Социалистическая мысль о плановом хозяйстве завоевывает все новые и новые территории... Даже самые закоренелые консерваторы не могут закрывать на это глаза»[4]. Такое, способное вызвать сегодня у многих читателей улыбку, отношение графа Каройи к плановому хозяйству как к панацее от бед, порождаемых рыночной стихией, не может быть понято, конечно, без учета негативного опыта «великой депрессии» 1929‒1933 годов и успехов «нового курса» президента Ф. Рузвельта по выведению США из кризиса.

Каройи полагал, что в послевоенных условиях «формируется новая европейская демократия, которая принимает в каждой из стран свой специфический оттенок соответственно конкретной исторической обстановке. В этом движении должны встретиться Восток и Запад». По мнению Каройи, «новая демократия» «не должна быть и не может быть 100 % коммунистической, но о 100 % капиталистической демократии тем более не может быть речи». Эта «новая демократия» не может копировать ни русских, ни английских или американских образцов, хотя должна учиться их опыту. «Вследствие исторического опыта и произошедших в мире изменений есть возможность избежать многого из того, через что прошла Россия, но это не значит, что надо отбросить учение Маркса и Ленина»[5]. Сходных взглядов о синтезе западного и «восточного» типов демократии в то время придерживались люди различных идейно-политических ориентаций, не чужды они были и Дьердю Лукачу, всемирно известному философу-марксисту, члену венгерской компартии [Стыкалин, 2001]. Такие взгляды, однако, лишились почвы под собой уже к середине 1947 г. в условиях начавшейся холодной войны, усиления конфронтации между СССР и Западом. В Венгрии послевоенный режим антифашистской левоцентристской коалиции к середине 1948 г. сменила жесткая коммунистическая диктатура. Граф Каройи, с 1947 г. представлявший свою страну в Париже в качестве посла, в 1949 г. в знак протеста против судебного процесса по делу деятеля компартии Ласло Райка, всецело сфабрикованному, порвал со своим правительством и навсегда остался во Франции.

Внешне более благополучно, но все же не просто складывались отношения с установившимся коммунистическим режимом у крупного историка Дюлы Секфю, человека консервативных убеждений, который благодаря своей последовательно антифашистской позиции в годы войны снискал определенное доверие левых сил, всецело поддержавших идею о его командировании в 1946 г. в Москву в качестве посла новой Венгрии.  

Дюла Секфю (1883–1955) начал карьеру в канун Первой мировой войны в качестве сотрудника одного из венских архивов, находившегося в системе министерства иностранных дел Австро-Венгрии. Позже работал университетским профессором в Будапеште. Прекрасный знаток новейших течений западной (особенно немецкой) историографии и историософии, Секфю стал подлинным реформатором венгерской исторической науки, которая прежде всего с появлением именно его работ освобождается от былой провинциальной узости, выходит в концептуальном и методологическом отношении на передовые европейские рубежи[6]. Последовательный консерватор и противник революций, он много сделал для обоснования исторической продуктивности союза Венгрии с домом Габсбургов, а известной работой «Три поколения» (1920) даже внес свою лепту в формирование идеологии хортистского режима[7]. Однако после 1933 г., с установлением нацистского режима в Германии и наступлением фашизма по всей Европе, Секфю примыкает к антифашистскому движению, представляя в Венгрии наряду с известным политиком графом Иштваном Бетленом его христианское, консервативно-гуманистическое крыло.

В 1946‒1948 гг. Дюла Секфю был первым послом послевоенной Венгрии в СССР. Именно в Москве, в особняке на Поварской (в то время улице Воровского), где теперь размещается венгерский культурный центр, была написана его книга «После революции», первая из работ выдающегося венгерского историка, ставшая достоянием и русскоязычного читателя [Секфю, 2011]. Наиболее парадоксальная в обширном творческом наследии крупного историка, эта работа отразила важный этап в его духовной эволюции. Венгерский консервативный историк не только открыто и в полный голос призвал соотечественников выразить благодарность Советскому Союзу и Красной Армии, ценой огромных потерь внесшей решающий вклад в победу над нацизмом. Не перестав быть глубоко верующим католиком и венгерским патриотом-государственником, Секфю вместе с тем приходит к убеждению в исторической целесообразности и закономерности долгосрочного союза Венгрии с Россией, хотя и выступавшей в год написания книги (1947 г.) в мало приглядном для респектабельной европейской интеллигенции обличье сталинского СССР[8]. «Прежде всего, — писал Секфю, — мы должны лучше узнать нашего соседа, к которому нас прибил ветер мировой истории». Бросив вызов глубоко укоренившимся в сознании венгерской интеллигенции антироссийским предубеждениям (ведь Россия еще в XIX в. воспринималась прежде всего как оплот панславизма, смертельно опасного для Венгрии), Секфю шел наперекор общественному мнению, и отклик на его книгу в родной стране был по меньшей мере неоднозначным.

Именно перу Дюлы Секфю принадлежит публикуемое ниже дипломатическое донесение. Пытаясь понять внутренние истоки державной мощи СССР, выявить причины поддержки народом большевистской власти, историк связывал прочность сталинского режима с усилением в его идеологии русского патриотического начала, со все большим осознанием коммунистами своей преемственности многовековым российским государственным (в первую очередь военно-патриотическим) традициям. Без опоры на эти традиции режим, формально не отрекшийся от марксистских доктрин о приоритете узкоклассовых интересов, но в условиях войны отдавший предпочтение воспитанию в своих подданных гражданского патриотизма, не получил бы столь массовую поддержку общества в годы тяжелых испытаний и едва ли сумел бы одолеть мощнейшую военную машину нацистского вермахта.  

Внимательно изучавший не только внешнюю и внутреннюю политику сталинского режима, но и советскую повседневность во всех ее многогранных проявлениях, Секфю приходил к выводам, которые разделяли другие заинтересованные наблюдатели, в том числе и в его родной Венгрии. В 1947 г. венгерский публицист право-народнической ориентации Я. Кодолани, в отличие от Секфю не бывавший в СССР, но следивший за происходящим в стране по всем доступным источникам, обратил внимание на то, что советская национально-патриотическая традиция сумела объять совершенно разнородные и, на первый взгляд, казалось бы, несовместимые явления: цари, носители имперской идеи Иван Грозный и Петр I и великие полководцы прошлого Александр Невский, Суворов и Кутузов причудливо уживаются в этой традиции с «крестьянским анархистом» Львом Толстым, славянофилом-почвенником Достоевским и активистом-авангардистом Маяковским[9]. Активное внедрение в годы Второй мировой войны в государственную идеологию СССР российских национально-патриотических ценностей не укрылось от внимания многих западных наблюдателей. Как отмечалось в уже цитированном нами пособии для офицеров Вооруженных Сил США «СССР — порядки, учреждения и народ» (весна 1945 г.), проявившаяся в полной мере в годы войны «тенденция подчеркивать значение русского прошлого» «расширила основу народной поддержки режиму и дала ему дополнительную силу во время войны и обещает то же самое в послевоенный период»; «хотя патриотизм и не заменил марксизм, тем не менее он продолжает существовать как элемент советской идеологии» [«Пожимайте руки…», 2008: 81‒82].

Публикуемый ниже документ свидетельствует о проницательности венгерского историка, отдавшего всего два года жизни амплуа карьерного дипломата. Наблюдая (с неизменной доброжелательностью и открытостью к иной культуре!) непосредственную реальность, повседневную жизнь СССР эпохи позднего сталинизма, следя за культурной жизнью многонациональной страны, он не только с присущим ему аналитическим мастерством показал (пусть в предельно сжатой форме) эволюцию базовых идеологем большевистского режима от интернационализма 1920-х годов к патриотическим и державным ценностям, ускорившуюся в условиях войны, когда российские патриотические традиции были востребованы властью во всей их исторической глубине и при помощи средств пропаганды прочно укоренились в официально признанной режимом массовой культуре. Будучи не просто карьерным дипломатом, но прежде всего профессиональным историком высочайшей квалификации, Дюла Секфю сумел поставить идеологические процессы, происходившие на его глазах в стране пребывания, в контекст многовековой истории российской государственности.

Публикатор и переводчик благодарят за предоставление документа и содействие в подготовке его к печати на русском языке бывшего руководителя венгерского архивного института в Москве Еву Марию Варгу. На венгерском языке документ публиковался в сборнике: Lázár Gy. Szekfű Gyula követ és a moszkvai magyar követség jelentései (1946–1948). Bp., 1998.

 

 

 

 

Москва, 6 февраля 1947 г.

Донесение посла Дюлы Секфю о новом советском фильме «Адмирал Нахимов» и о русском национальном чувстве.

 

«Адмирал Нахимов»[10] — название нового советского фильма, который, рано или поздно, можно будет увидеть в Будапеште. Нахимов был русским адмиралом, который погиб во время Крымской войны при штурме Севастополя, защищая город. Газета “Красная звезда” в номере от 4 января 1947 г. раскритиковала картину, утверждая, что в ней не показано, какими бесчестными проявили себя англичане в эту войну. 6 января газета “Правда” всем своим авторитетом опровергла критику и отчитала журналистов “Красной звезды” за недовольство в отношении замечательного советского фильма, выдающегося как в содержательном, так и в техническом плане[11].

Во всей этой истории интересна не полемика двух советских газет — подобные внутренние споры в области литературы и искусства не редки, — но сам фильм, ставший очередным шагом по встраиванию досоветской эпохи, то есть царской России в систему советского мировосприятия. С тех пор, как в период революции и гражданских войн новая власть была вынуждена волей-неволей отрекаться от всей предшествующей царской истории, именно Сталин стал тем, под чьим руководством страна признала национальную значимость отдельных периодов и личностей дореволюционной российской истории. Из этих событий и личностей выхолостили, если можно так выразиться, все царское, и оставили извечно русское и извечно человеческое, а это уже можно представить современному советскому человеку как пример для подражания. Так произошло сначала с Петром Первым, Екатериной, затем, посредством романов и пьес, театральных постановок, с Иваном Грозным, — а теперь, в лице Нахимова, и с российской армией, которая хотя и потерпела поражение под Севастополем, но своими героическими действиями заслужила, чтобы стать образцом для народных масс, только что прошедших “Великую отечественную войну”.

Известно, что крымское поражение в свое время считалось серьезной неудачей и позором царского режима. Иностранные (английские и французские) солдаты общей численностью 70‒80 тысяч человек, находясь вдали от складов оружия и провианта, сумели захватить укрепленную военную гавань, а миллион вооруженных солдат и офицеров царской армии так и не смог им в этом помешать. Тогда обнаружилось все: недостатки артиллерийского и прочего снаряжения, нехватка провианта и отсутствие хотя бы одного талантливого военачальника; согласно историческим исследованиям, всего несколько морских офицеров, учеников адмирала Лазарева[12], хорошо разбирались в своем деле. Среди них был и погибший при штурме Нахимов, которого авторы фильма умело выводят на первый план и превращают, с его помощью, поражение в образец для подражания, способный вдохновить сегодняшнего советского зрителя на великие свершения[13].

Тогдашние враги царской России — французы, англичане и турки — также наделены в картине своими ролями. Хотя англичане втягивают турок в войну, однако при этом английский офицер-посредник благоразумно бежит, когда флот Нахимова в начале войны вдруг неожиданно атаковал турецкие корабли в ходе сражения при Синопе. Все это показано ненавязчиво и тонко, зрителю весело и смешно, он не испытывает раздражения и ненависти. Таким образом, в фильме все-таки присутствует современный внешнеполитический контекст, понимания которого не хватило «Красной звезде», но проявляется он куда более приглушенно, нежели привычные выпады прессы в моменты полемики между Советами и англосаксами. Царизм присутствует в фильме лишь в образе молодого офицера, похожего на великого князя, который, стоя на нижних ступенях парадной лестницы, приветствует и обнимает возвратившегося после синопского рейда адмирала-победителя; этот же офицер во время бомбардировки крепости трусливо прячется в грязной луже, Нахимов закрывает его собой и в этот момент получает смертельную пулю. Царизм уже давно мертв, его не возродить, он не опасен, поэтому авторы фильма могут справиться с ним одним взмахом руки.

Общий вывод: Советы принимают историю царской России как свое прошлое не только в научных исследованиях, но и помогают народным массам усвоить то ценное, что было в царистском прошлом, в плане национального самосознания. Идеологическая сторона (и основа) русского коммунизма ничуть не меняется от того, что сегодня он наполняет русским национальным содержанием сознание масс, используя исторические образцы. Напротив, построенные на коммунистических принципах советское государство и общество одновременно являются русскими национальными образованиями, и эти два признака уже неотделимы друг от друга. Вбирая в себя через государство и общество национальное прошлое и национальное сознание, коммунистический режим становится действительно неотделимым от русского народа и русской земли[14]. На этот процесс стоит обратить внимание и друзьям, и врагам Советского Союза!

 

Подпись: Дюла Секфю

Посол»

 

Magyar Országos Levéltár (Венгерский национальный архив)

 

MOL-XIX-J-42-a 8 ящик 32/biz.

 

 

Публикация А. Стыкалина, перевод с венгерского языка О. Якименко

 

REFERENCES

Hatosh P. Djula Sekfju v 1945‒1955 godah // Slavjanovedenie, 2013. № 3. S. 32‒43.

 

Havanova O.V. K 130-letiju so dnja rozhdenija vengerskogo istorika Djuly Sekfju (1883–1945) // Slavjanovedenie, 2013. № 3. S. 27‒31

 

«Pozhimajte ruki pri vstrechah...» Arhivnyj dokument SShA o Rossii i russkih (publikacija A.S. Stykalina) // Vojna i obshhestvo v XX veke. Kniga 3. Vojna i obshhestvo v period lokal'nyh vojn i konfliktov vtoroj poloviny XX veka. Otv. red. M.Ju. Mjagkov, Ju.A. Nikiforov. M., 2008.

 

Russkij «nacional'nyj harakter» i rossijskie patrioticheskie tradicii. Vzgljad iz Ameriki, 1945 (Vstupitel'naja stat'ja, publikacija i primechanija A.S. Stykalina) // Slavjanskij al'manah. 2005. M., 2006.

Sekfju D. Posle revoljucii. M., 2011.

 

Stykalin A.S. D'erd' Lukach — myslitel' i politik. M., 2001.

 

Stykalin A.S. Trianonskij mirnyj dogovor 1920 g. i ideologija hortistskogo rezhima // Avtoritarnye rezhimy v Central'noj i Vostochnoj Evrope (1917–1990-e gody). Central'noevropejskie issledovanija. Vypusk 1). M., 1999. S. 52‒71.

 

 

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

«Пожимайте руки при встречах...» Архивный документ США о России и русских (публикация А.С. Стыкалина) // Война и общество в XX веке. Книга 3. Война и общество в период локальных войн и конфликтов второй половины XX века. Отв. ред. М.Ю. Мягков, Ю.А. Никифоров. М., 2008.

 

Русский «национальный характер» и российские патриотические традиции. Взгляд из Америки, 1945 (Вступительная статья, публикация и примечания А.С. Стыкалина) // Славянский альманах. 2005. М., 2006.

 

Стыкалин А.С. Дьердь Лукач — мыслитель и политик. М., 2001.

 

Хаванова О.В. К 130-летию со дня рождения венгерского историка Дюлы Секфю (1883–1945) // Славяноведение, 2013. № 3. С. 27‒31

 

Стыкалин А.С. Трианонский мирный договор 1920 г. и идеология хортистского режима // Авторитарные режимы в Центральной и Восточной Европе (1917–1990-е годы). Центральноевропейские исследования. Выпуск 1). М., 1999. С. 52‒71.

 

Секфю Д. После революции. М., 2011.

 

Хатош П. Дюла Секфю в 1945‒1955 годах // Славяноведение, 2013. № 3. С. 32‒43.

 

 

 

[1]  Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 125. Д. 395. Л. 124.

 

[2] Там же. Д. 469. Л. 58, 62.

[3] Там же. Д. 392. Л. 132.

 

[4] Из доклада графа М. Каройи в будапештской опере 21 января 1947 г. по случаю очередной годовщины смерти В. Ленина. См.: Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 5283. ВОКС. Оп. 17. Д. 144. Л. 202‒205.

 

[5] Там же. 

[6] О творческом пути Д. Секфю и его вкладе в развитие венгерской исторической науки см.: [Хаванова, 2013: 27‒31]

[7] См.: [Стыкалин, 1999: 52‒71].

[8] О духовной эволюции Д. Секфю в 1940-е годы см.: [Хатош, 2013: 32‒43].

[9] Из обзора венгерской прессы за 1947 г., подготовленного во Всесоюзном обществе культурных связей с заграницей (ВОКСе): ГАРФ. Ф. 5283. ВОКС. Оп. 17. Д. 134. Л. 152‒153.

[10]  Фильм режиссера В.И. Пудовкина. В главной роли актер А.Д. Дикий.

[11] См.: По поводу одной рецензии на фильм «Адмирал Нахимов» (Правда. 6 января 1947 г.). Опубликовано за подписью генерал-майора В. Галактионова. Отклик на рецензию В. Ильенкова в «Красной звезде» (4 января 1947 г.).

[12] Михаил Петрович Лазарев (1788‒1851) — российский флотоводец, морской путешественник, адмирал. Участвовал в русско-шведской войне 1808‒1809 гг., а в 1812 г. — в Отечественной войне с армией Наполеона. В период 1819‒1821 гг. вместе с капитаном Ф.Ф. Беллинсгаузеном возглавлял экспедицию, в ходе которой была открыта Антарктида.

[13] Павел Степанович Нахимов (1802‒1855) — российский адмирал. Сыграл заметную роль в событиях Крымской войны 1853‒1856 гг. Под предводительством Нахимова российский флот разбил турецкий флот при Синопе в ноябре 1853 г. С 1854 г. адмирал руководил обороной Севастополя. В 1855 г. был смертельно ранен. В 1944 г. имя Нахимова было присвоено военно-морским училищам.

 

[14] Ср. с тем, что писал Секфю в книге «После революции» в 1947 г.: «Недавно отгремевшая война в России была во многом похожа на борьбу с наполеоновским вторжением. Словно ожили Кутузов и Суворов: правительство само напомнило своему народу об актуальности их подвига. Со времени войны историческое сознание все укрепляется, появилось ощущение того, что советский народ — лишь поколение в ряду многих, связанных веками российской истории. Иными словами, русской коммунистической культуре удалось вобрать в себя царскую, капиталистическую, феодальную эпоху, ибо даже революция не снесла все до основания: в Ленинграде гордо красуются памятники Петру Великому, Екатерине II, Александру III, бережно сохраняются дворцы царей и аристократов. Выдающиеся писатели и блестящие актеры делают понятными народу фигуры Ивана Грозного и иных исторических деятелей: все, что было в русской истории действительно великого или характерно русского, ныне передается советской общественности — правопреемнице древнего русского народа. Совсем недавно подвиг одного из героев обороны Севастополя, адмирала Нахимова, был запечатлен в художественном фильме, а в Невском порту ему установлен памятник» [Секфю, 2011: 161‒162].

 

 

201