Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Стыкалин А.С. По следам одной публикации в Фейсбуке. Кому оказался опасен великий философ-марксист XX века, едва не сгинувший на Лубянке? Некоторые размышления об исторической политике орбановской Венгрии

 

Дьёрдь Лукач

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                                   

При обращении к Фейсбуку обратил внимание на запись давно знакомой венгерской коллеги: «Сегодня [24.05.2018] последнему научному сотруднику Архива Дьёрдя Лукача Венгерской академии наук было отказано в доступе к Архиву после 28 лет трудовой деятельности. На основании этого решения Академия - при содействии собственной библиотеки и после ликвидации исследований и захвата рукописей - закрыла архив единственного всемирно известного венгерского философа, существовавший с 1972 года. Архив перестал существовать как место, привлекающий международный интерес и исследователей путем замены замка в дверях. Международный фонд Архива Лукача (https://www.facebook.com/lukacsarchivum/) продолжает бороться за сохранение наследия философа с минимальным шансом на успех». 

         Любой, кто пребывает, что называется, «в теме», сразу мог поставить эту ёмкую, но кричащую реплику в длинный событийный ряд. Ведь еще в 1990-е годы крайне правые разбили мемориальную доску на доме в Будапеште на Белградской набережной Дуная, где всемирно известный философ Д. Лукач жил в 1945-1971 гг. С весны 2016 г. из венгерской столицы приходили вести о предполагаемом закрытии Архива Лукача. Решение было подготовлено на том основании, что архив якобы неэффективно функционирует, и у него мало посетителей – всего два человека в месяц. Это не соответствует истине, и автор этих строк, начиная с ноября 1990 г. побывавший не менее полусотни раз в стенах архива, может лично засвидетельствовать, что туда постоянно приходили исследователи из разных стран. Другим аргументом, также, впрочем, опровергаемым многими друзьями Архива Лукача, была якобы плохая сохранность наследия мыслителя в его мемориальной квартире и недостаточная археографическая подкованность сотрудников – философов-лукачеведов во главе с бывшим директором института философии Венгерской академии наук Ласло Сиклаи, посвятивших десятки лет изучению творческого пути одного из титанов европейской марксистской мысли. Именно в целях (как объяснялось) улучшения сохранности и составления новейших описей немалая часть документально-эпистолярного наследия философа была перенесена в отдел рукописей Библиотеки Венгерской академии наук, возглавляемый не только опытным археографом, но видным венгерским литературным критиком и уважаемым филологом-русистом членом правления союза венгерских писателей Анталом Бабушем. Именно отделу рукописей, собственно говоря, и подчиняется мемориальная квартира (Архив Лукача), хотя решения о судьбе архива и – шире – сбережения наследия этого выдающегося деятеля венгерской культуры принимаются на другом уровне. Весной 2016 г. архив удалось отстоять. Сыграли, видимо, роль приходившие в Венгрию из разных стран коллективные письма с выражением недоумения по поводу происходящего. Письмо протеста было организовано и сотрудниками Института философии РАН, в котором Лукач проработал (с перерывами) около 10 лет после эмиграции в 1933 г. из нацистской Германии в СССР.

         Через год, в конце зимы 2017 г., разыгрался новый скандал. Памятник великому философу в одном из уютных будапештских скверов решено было снести. Среди аргументов был подчеркнуто «гуманистический» – негоже ставить памятник человеку, который летом 1919 г., будучи политкомиссаром Венгерской советской республики на румынском фронте, позволил себе (надо сказать, вполне в духе того времени) отдать приказ о расстреле нескольких дезертиров. Дело, впрочем, отнюдь не сводилось к моральному осуждению поступка фронтового политкомиссара. На месте снесенного памятника Лукачу предполагалось возвести другой – историку межвоенной эпохи Балинту Хоману, министру культуры крайне правых правительств, еще весной 1945 г. выведенному из Венгерской академии наук за причастность к введению жесткого антисемитского законодательства, предшествовавшего Холокосту 1944 г. Правда, в конце концов под влиянием общественного мнения восторжествовал компромиссный проект – городское собрание венгерской столицы, отказавшись от слишком скандальной затеи с памятником Хоману, постановило установить на этом месте новый (далеко не первый в стране) памятник королю Иштвану, основателю средневековой венгерской христианской государственности.

Всё происходящее заставляет еще раз задуматься над судьбой творческого наследия одного из самых крупных философов-марксистов XX в., и о том, почему его имя оказалось столь неугодным правительству консерватора и евроскептика Виктора Орбана. Отношение к архиву Лукачу вовсе не кажется случайным в свете стремления нынешнего венгерского премьера осуществить в стране своего рода неоконсервативный ренессанс, если не культурную революцию под знаменем консервативного национализма. Столь же симптоматичны для исторической политики сегодняшней Венгрии и замалчивание имени Лукача в экспозиции большой постоянной выставки к 1000-летию венгерской государственности, организованной Орбаном еще в годы его первого премьерства (2000 г.), и планы возведения на месте снесенного памятника всемирно известному марксисту-ревизионисту монумента крайне правому по своим убеждениям и почти никому не известного за пределами Венгрии человеку.  

        Дьердь Лукач (1885 – 1971), сын богатейшего будапештского банкира, по матери также имевший родственников в среде буржуазной элиты Вены, проделал в своей жизни удивительную, во многом беспрецедентную духовную эволюцию. Автор написанных по-немецки в юношеские годы изысканных эссе, известных рафинированному читателю не только в Австро-Венгрии, но и в Германии (да и в России, где журнал «Логос» опубликовал в 1912 г. одно из них – «Метафизику трагедии»), с началом первой мировой войны вступает в смертельную схватку с миром «абсолютной греховности». Сначала он ищет спасение в романах Достоевского, написав признанный литературоведческий шедевр «Теория романа», с которым соотносил некоторые свои идеи внимательно читавший его в 1920-е годы Михаил Бахтин. К тому времени, впрочем, Лукач становится марксистом. Он разочаровывается в этой книге и на какое-то время даже меняет амплуа кабинетного мыслителя на стезю профессионального революционера, вполне достойную пера мастеров авантюрного романа. После падения Габсбургов осенью 1918 г. Лукач примыкает к компартии, руководит культурной политикой венгерской коммунистической диктатуры 1919 г., которая установилась на 133 дня в центре Европы как продолжение (неудавшееся) российского большевистского эксперимента и первое (по сути единственное) детище начавшейся мировой революции, вскоре остановленной. После падения диктатуры три месяца скрывается от полиции, бежит в Вену, тогда как дома заочно приговаривается правым режимом Хорти к смертной казни. В Вене участвует в работе коминтерновских структур, в конце 1920-х годов на три месяца нелегально возвращается в Будапешт, где направляет работу подпольной компартии в соответствии с установками московского центра. Работы, в которых содержится этическое обоснование его политического выбора, получили не меньшую известность в кругах философов, чем незаконченная гейдельбергская «Эстетика», академический труд, писавшийся Лукачем по требованию учителя, знаменитого Макса Вебера в одном из лучших немецких университетов – не дописав, Лукач положил его на хранение в сейф гейдельбергского банка (по символическому совпадению это произошло 7 ноября 1917 г., ознаменовав собой начало новой жизни философа в совершенно новую эпоху). Из этого сейфа, уже после смерти Лукача работу извлекли в 1970-е годы, опубликовав, его ученики во главе с Агнеш Хеллер.

Особенно знаменита среди лукачевских работ «История и классовое сознание» 1923 г., резко раскритикованная идеологами Коминтерна, но сильно повлиявшая на западный неомарксизм, Франкфуртскую школу Т.Адорно, Г. Маркузе и Э. Фромма, а в конце 1960-х годов ставшая своего рода Библией для наиболее интеллектуально продвинутых представителей движения «новых левых». Сам Лукач, не возражая против переиздания этой работы на Западе, в специально написанном для немецкого издания 1968 г. предисловии дистанцировался от своих ранних идей.

В начале 1930-х годов Лукач, к тому времени едва не исключенный из венгерской компартии «правый уклонист» – влиятельнейший литературный критик веймарской Германии, одна из центральных фигур духовной жизни страны на ее левом фланге. Начатая еще в Берлине, но законченная в Москве и опубликованная в 1948 г. на Западе работа «Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества» стала настольной книгой для всех, кто занимается творчеством классика немецкой философии.

После прихода к власти в Германии Гитлера в 1933 г. Лукач переселяется в Москву (где жил некоторое время и раньше, занимаясь изучением рукописей молодого Маркса). Его работы по истории романа и классического реализма оказываются в центре дискуссий, своей неортодоксальной (тем более по меркам сталинской эпохи) трактовкой проблем соотношения идеологии и художественного мастерства они привлекают внимание интеллигенции и вызывают резкий отпор официозной эстетики, доходивший до жестких политических обвинений. Одна из дискуссий (вокруг книги Лукача «К истории реализма») оказалась не совсем проходной и совсем не типичной для сталинского времени по постановке проблем. Начавшись в месяцы, когда во всем мире (не в последнюю очередь в стране «победившего социализма») отмечалось 150-летие Великой Французской революции, она вполне закономерно (хотя и довольно неожиданно) вышла на проблему Термидора – не просто конкретного контрреволюционного переворота 1794 г., а символа перерождения революционной власти. Между тем, 23 августа 1939 г. был заключен договор СССР с фашистской Германией, повлекший за собой полный отказ от антифашистской пропаганды и даже преследование тех, кто на ней настаивал. Параллели прочитывались невооруженным взглядом, ведь это событие как никакое другое могло навести современников на далеко идущие размышления о глубоком перерождении власти, легитимизированной событиями октября 1917 г., об отступлении ее от неких идеалов большевистской революции. Таким образом, за рассуждениями участников дискуссии о событиях 150-летней давности даже невооруженным глазом легко прочитывались современные аналогии, и в результате напрашивалась постановка вопроса о соотношении преемственности и разрыва между революцией 1917 г. и реалиями сегодняшнего дня. Этот крайне нежелательный поворот в ходе дискуссии не сразу был обнаружен бдительными идеологическими цензорами, что только ужесточило реакцию властей – журнал «Литературный критик», главная трибуна Лукача в московский период его творчества был закрыт в начале 1941 г. К этому добавим, что Лукач много пишет в Москве и для немецких эмигрантских изданий, довольно смело противопоставив в одной из статей конца 1930-х годов тип «народного трибуна», рожденного революцией, типу бюрократа, функционирующего от имени революции, но органически ей чуждого. После всего этого не кажется удивительным, что Лукач не избежал в Москве ареста, проведя в 1941 г. два месяца в застенках Лубянки. Его освобождение было связано прежде всего с усилиями Георгия Димитрова, ходатайствовавшего перед Сталиным[1].

В последние годы жизни Лукача вопрос о двух месяцах, проведенных на Лубянке, не раз затрагивался им в ходе бесед, однако философ не был склонен вдаваться в подробности. Даже в разговорах со своими ближайшими учениками (более откровенных) он не слишком-то охотно делился воспоминаниями о том времени. Когда он все же обращался к первым неделям после нападения Германии на СССР, то говорил прежде всего о своем везении. Молва приписывает Лукачу и такое изречение. В одной из бесед он как бы в шутку заметил: мои жилищные условия были довольно скромны и едва ли кто-то из чинов НКВД мог позариться на его две комнаты в коммунальной квартире у Курского вокзала. А потому его и можно было с легким сердцем отпустить на волю.

Столь сниженно-иронические отзывы Лукача об этом моменте своей биографии не меняют, однако, сути дела: поскольку в основе мировосприятия любого философа лежит его личный жизненный опыт, двухмесячное пребывание на Лубянке не прошло бесследно для осознания сущности левых диктатур. Но, впрочем, оно не поколебало и его приверженности марксистской традиции.    

После войны, вернувшись 31 августа 1945 г. в родной Будапешт, Лукач прожил еще четверть века. Он активно участвовал в культурной жизни Венгрии, снова и снова критиковался идеологами компартии за свой «правый уклон», «буржуазно-демократические иллюзии», приверженность ценностям старой культуры[2]. Часто выезжал в Германию, Швейцарию, Италию для участия в международных философских форумах. По справедливому замечанию своего соотечественника, французского политолога венгерского происхождения Ф. Фейтё, «непримиримый враг упрощенчества, Лукач мог успешнее чем кто бы то ни было, представлять марксизм “большого масштаба” – во всем его отличие от вульгарного марксизма – перед “декадентскими философами” Ясперсом, Мерло-Понти и Сартром».  

В дни венгерской антитоталитарной революции, осенью 1956 г. Лукач – министр культуры в «ревизионистском» правительстве Имре Надя. С подавлением революции получает убежище в югославском посольстве, после выхода оттуда незаконно депортируется советскими спецслужбами в Румынию. Хотя через пять месяцев Лукач получил разрешение вернуться на родину, вопрос о его восстановлении в партии затягивается до 1967 г. В конце 1950-х годов без дежурной критики венгерского «ревизиониста» Лукача обходился редкий советский университетский учебник по эстетике и литературоведению. Повод дала опубликованная в Германии и Италии брошюра «Против неверно понятого реализма», в которой отстаивался еретический для советской эстетики тезис о социалистическом реализме как о критическом реализме современной эпохи. Несколько позже право писателя на глубоко критическое изображение современной действительности в социалистических странах Лукач отстаивал в двух своих работах о творчестве А.И. Солженицына.

Правда, венгерские коммунистические власти совершенно не препятствовали Лукачу в публикации на Западе его новых работ, в том числе итогового фолианта «Своеобразие эстетическое». В 1960-е годы скромная 3-комнатная квартира Лукача на Белградской набережной Дуная в Будапеште, напротив горы Геллерт, одного из символов города, становится не только одним из центров интеллектуальной жизни Венгрии, но и местом паломничества левых интеллектуалов со всего мира, хотевших знать его мнение по наиболее насущным проблемам современного общественного развития; интервью с Лукачем публикуются в газетах многих стран. «Белой вороной» оказался на этом фоне лишь великий француз Мишель Фуко, при посещении Будапешта демонстративно отказавшийся встретиться с «мастодонтом европейской марксистской ортодоксии». Это была своего рода манифестация, адресованная интеллектуалам мира: марксизм бесповоротно умер и разговаривать с Лукачем больше не о чем.

К середине 1960-х годов обозначилось расхождение позиций двух партий – КПСС и Венгерской социалистической рабочей партии – в отношении к Лукачу. Если в Венгрии творчество Лукача признается (хотя и с оговорками) частью марксистской парадигмы, то в СССР критика его «ревизионистской» эстетики, затихнув к середине 1960-х годов, сменилась многолетним замалчиванием его работ. Правда, новое поколение советских литераторов («шестидесятники», в то время в большинстве своем еще верные идее «социализма с человеческим лицом») пытается прорвать завесу молчания. Представители журнала «Новый мир» В. Лакшин, И. Виноградов и другие не только пытались установить некоторую преемственность своего направления литературно-критической мысли с определенным образом интерпретированными традициями довоенного журнала «Литературный критик», но и интересовались современным творчеством Лукача. Вполне естественно, что, посетив в середине 1960-х годов Будапешт, В. Лакшин не упустил возможности познакомиться с крупным венгерским литературоведом и философом, о чем оставил воспоминания, опубликованные в «Иностранной литературе» в 1988 г. В отделе же культуры ЦК КПСС в том же 1965 г. было принято решение не отмечать в советской прессе 80-летний юбилей Лукача. Более чем скептическая позиция философа, занятая в августе 1968 г. в связи с военным вмешательством СССР и ряда его союзников в Чехословакии, только усилила неприязнь идеологов КПСС к венгерскому философу. Осенью 1968 г. и несколько позже по поручению аппарата ЦК в гуманитарных академических институтах Москвы составлялись длинные записки о том, как в канун 100-летия со дня рождения Ленина надо реагировать на личность Лукача, которого кое-кто на Западе (включая итальянских коммунистов) называет в пику Ленину крупнейшим марксистом XX столетия. Публикация даже наиболее ортодоксальных марксистских трудов позднего Лукача затянулась до эпохи Горбачева, когда она стала в известном смысле холостым выстрелом – авторитет марксизма в сознании отечественной гуманитарной интеллигенции упал к тому времени почти до нулевой отметки.

Впрочем, самого Лукача возня партийных идеологов вокруг его имени мало занимала. При восстановлении в партии в 1967 г. он заметил, что воспринимает этот акт лишь как восстановление справедливости в отношении своей позиции, занятой в 1956 г., и менее всего хочет себя видеть в амплуа официозного философа.

Со смертью Сталина венгерский философ, сознательно избрав позицию критики реального социализма изнутри, прилагал огромные усилия для того, чтобы реанимировать марксистскую идею, вдохнуть в нее свежие силы. В последние годы жизни Лукача, особенно после советской интервенции в Чехословакии в августе 1968 г., эта позиция уже все менее находила понимание европейской интеллектуальной элиты. Зная, что леваческое бунтарство чревато тоской по жестким догмам, престарелый венгерский философ отмежевался от своих «духовных детей», устраивавших в мае 1968 г. потасовки на парижских улицах под знаменем идей, близких Лукачу в начале 1920-х годов. Но по иронии судьбы ни одна из его поздних работ не имела такого влияния на умы современников и потомков, как отвергнутая автором «История и классовое сознание», без которой невозможно себе представить ни Франкфуртской школы, ни интеллектуального движения «новых левых». И в этом тоже заключался драматический итог жизненного пути выдающегося философа. Лучшие из учеников Лукача пришли от марксизму к левому либерализму, став яркими представителями леволиберальной мысли конца XX в. Именно Агнеш Хеллер возглавила кафедру, основанную и долгие годы руководимую Ханной Арендт.

Ополчившись прежде всего против либерализма и либерального космополитизма, их сегодняшние венгерские критики справа увидели союзником своих оппонентов великого марксиста-ревизиониста Лукача, с которым левых либералов объединяют открытость ценностям мировой культуры, духовный космополитизм и презрение к национальным перегородкам в культуре, приверженность идее прогресса и философский рационализм.

Важно при этом иметь в виду, что отношение к Лукачу, от которого как от марксиста в той или иной мере дистанцируются, как правило, и венгерские либералы, представляет собой довольно частный, хотя и весьма показательный момент в сегодняшних войнах исторической памяти в орбановской Венгрии. Главные битвы разворачиваются на другом поле – тогда, когда дело касается отношения не к отдельным фигурам, пусть значительным, а к наиболее знаковым событиям венгерской истории новейшего времени. К их числу, несомненно, принадлежит Холокост 1944 г. – 70-летие этого трагического события, широко отмеченное в 2014 г. не только в Венгрии, но и далеко за ее пределами, особенно в еврейском мире, в немалой мере отразило сегодняшнее состояние исторической памяти на разных флангах венгерской общественно-политической жизни. При этом в юбилейном 2014 г. для донесения до широкой публики определенных (и прежде всего, конечно, поддержанных властями) исторических концепций опять-таки использовались художественные средства монументального искусства. Весной 2014 г. отмечалось 70-летие оккупации Венгрии 19 марта 1944 г. нацистской Германией, стремившейся тем самым удержать отбивавшегося от рук союзника (правительство М. Каллаи после Сталинграда все более целенаправленно устанавливало контакты с западными демократиями, обсуждая через своих эмиссаров с их дипломатами условия сепаратного мира). К этой дате на будапештской площади Сабадшаг был установлен памятник, воплотивший в себе в художественной форме некоторые весьма характерные черты официальной концепции исторической памяти. Хортистская Венгрия вопреки своему активному участию во второй мировой войне на стороне Третьего рейха была изображена в ангельском облике в виде невинной жертвы, подвергшейся нападению более сильного хищника. Это явно вступало в противоречие с исторической правдой и не могло не вызвать острой полемики со стороны либеральных и левых историков и политиков как в прессе, так и на многочисленных мероприятиях памяти Холокоста, жертвами которого в Венгрии, по оценкам разных историков, стало 450 – 550 тыс. человек[3]. 2014 год был объявлен с согласия правительства Годом памяти Холокоста, что включало в себя большую программу выставочной, издательской, лекционно-просветительской деятельности, наполнение которой сверху определенным конкретно-историческим и актуально-политическим содержанием показательно для понимания политики исторической памяти в орбановской Венгрии на одном из ее существенных направлений. Либеральные историки, выступая в рамках Года памяти (в том числе на альтернативных акциях, инициированных в пику официальным историческим концепциям), указывали на моральную неприемлемость позиции, когда жертвы ставятся на одну доску с их убийцами; остро критиковались попытки снять ответственность за Холокост с тогдашнего венгерского крайне правого правительства Д. Стояи, всецело переложив ее на вермахт и германские спецслужбы. Приходилось напоминать о том, что в акциях по депортации венгерских евреев не только в Аушвиц, но и в пределы большого будапештского гетто, где было сосредоточено около 80 тыс. человек, по большей части спасенных в результате освобождения Будапешта Красной Армией зимой 1945 г., непосредственно участвовали десятки тысяч венгерских полицейских, чиновников местных органов власти, военнослужащих. Кроме того, немалая часть общественного мнения, ожидая от передела «еврейской собственности» снижения цен на продукты, а иногда и приобретения материального имущества, взирала весьма бесстрастно на творимые грубейшие беззакония[4]. При этом, как отмечалось в ходе дискуссий, речь идет не просто об искажении историками отдельных фактов (весьма существенных), замалчивании и нарушении пропорций, а о ложном нарративе в целом, создающем у многих венгров довольно отстраненное представление о Холокосте 1944 г. как о феномене, хотя и привязанном территориально к Венгрии, но относящемся не столько к национальной венгерской, сколько к еврейской истории – и это несмотря на то, что подавляющее большинство евреев было хорошо ассимилировано в венгерскую культуру и внесло в нее немалый вклад[5]. Тем более как эпизод «чужой», невенгерской истории преподносилась трагедия с депортацией хортистами уже летом 1941 г. в угоду Гитлеру десятков тысяч евреев, бежавших в Венгрию из Польши, на территорию Украины, где большинство из них было расстреляно (в г. Каменец-Подольский). Искажение оптики проявилось не только в выступлениях многих СМИ, но и сказалось на школьных учебных пособиях, поддержанных правительством. Идеализация хортистской эпохи и режима проявляется также в замалчивании историками, близкими к власти, подлинного значения той массированной и направлявшейся сверху антисемитской кампании, которая предшествовала Холокосту и по сути увенчала его, создав предпосылки (в том числе социально-психологические) для столь радикального решения «еврейского вопроса» в 1944 г. (речь идет о целой серии законов конца 1930-х – начала 1940-х годов, все более ограничивавших позиции евреев в экономике и общественной жизни[6]). Трудности, стоящие перед официальной историографией, вполне понятны – трагедия Холокоста слишком плохо вписывается в идеализируемый светлый облик предшествующей более чем 20-летней эпохи…    

Возглавив впервые венгерское правительство по итогам выборов 1998 г. и находясь у власти вплоть до реванша социалистов в 2002 г., В. Орбан уже в период первого своего премьерства пытался реализовать в целой серии масштабных проектов определенную концепцию исторической памяти. Наиболее значительными из них были «Дом Террора» с большой музейной экспозицией по истории как нилашистского террора, так и террора времен коммунистического правления Ракоши (конец 1940-х – начало 1950-х годов)[7], а также постоянная выставка «Миллениум», открытая в знак символического 1000-летия венгерской государственности: из ее исторической экспозиции были сознательно вычеркнуты (как Лукач) или отодвинуты на второй план люди левых и леволиберальных убеждений независимо от их вклада в венгерскую и мировую культуру. Ко времени возвращения ФИДЕСа к власти в 2010 г. и в последующие годы его концепция исторической политики претерпела изменения, теперь можно говорить уже не о сознательном сведении к общему знаменателю нацистско-нилашистского и сталинско-ракошистского террора, а о принижении роли собственных крайне правых сил в преступлениях, совершавшихся на венгерской территории во время второй мировой войны, об объяснении всех негативов той эпохи прежде всего давлением нацистской Германии.

Характеризуя сегодняшнюю венгерскую ситуацию, нельзя, впрочем, забывать о том, что силы, стоящие во главе страны (партия ФИДЕС, руководимая В. Орбаном), испытывают главный вызов для себя не слева, а справа, не со стороны социалистов, резко ослабленных в 2010-е годы, а со стороны крайне правой и обладающей большим парламентским представительством партии Йоббик. В этих условиях они вынуждены позиционировать себя как консервативную правоцентристскую партию и действительно немалой частью общественного мнения воспринимаются как партия центра, подвергающаяся давлению разных крайностей – как либеральных космополитов, чуждых национальным ценностям, так и радикальных националистов. Как бы то ни было, давление справа ощутимо куда сильнее, а крён вправо выглядит куда весомее, что проявляется в явной идеализации эпохи Хорти (такие крупные и не одиозные политики того времени как премьер-министр в 1921-1931 гг. граф Иштван Бетлен, впоследствии последовательно выступавший против сближения страны с нацистской Германией, а также многолетний министр просвещения и культов, блестящий менеджер в деле строительства институтов элитарной культуры граф Куно Клебельсберг заняли особенно видное место в официальном пантеоне национальной памяти[8]), замалчивании или умалении крайне правых тенденций, отчетливо проявлявшихся в венгерской политике начиная с 1932 г., с приходом к власти правительства Д. Гёмбёша. Вопреки множеству фактов явно преувеличиваются экономические успехи хортистского правления: согласно некоторым официальным версиям, конец успешному развитию страны положила только вторая мировая война.

Разумеется, войны исторической памяти в сегодняшней Венгрии отнюдь не ограничиваются спорами об эпохе Хорти, они происходят и на других полях. Для официально поддерживаемых консервативных исторических концепций характерна идеализация эпохи дуализма (1867 – 1918), хотя в то время в Венгерском королевстве (одной из формально равноправных половин двуединой Австро-Венгерской монархии) так и не были разрешены острейшие национальные проблемы, как и не был достигнут консенсус между австрийской и венгерской элитами, что привело в конечном итоге к краху всей дуалистической конструкции в 1918 г. В определенной мере можно говорить даже о культе эпохи дуализма в «орбановской» Венгрии, что нашло выражение среди прочего и в новой топонимике венгерской столицы (известная всем советским и российским туристам, посещавшим Будапешт начиная с 1960-х годов, площадь Москвы названа теперь в честь Кальмана Селла, далеко не самого выдающегося премьер-министра дуалистической эпохи).

Абсолютному отрицанию подвергается демократическая революция осени 1918 г. как проложившая дорогу последующему коммунистическому эксперименту (Венгерская Советская республика 1919 г.), а затем и унизительному для Венгрии Трианонскому мирному договору 1920 г. «Смена вех» в оценке традиций 1918 г. очень рельефно проявилась и на уровне монументальной пропаганды. Поставленный еще при Я. Кадаре, в 1975 г. близ здания венгерского парламента памятник первому премьер-министру, а затем президенту республиканской Венгрии 1918-1919 гг. Михаю Каройи (один из шедевров выдающегося скульптора Имре Варги) был в 2012 г. удален, а на его месте через два года возведен монумент его антиподу и непримиримому политическому противнику графу Иштвану Тисе, крупному венгерскому консервативному политику начала XX в., члену узкого руководства Австро-Венгрии в момент ее вступления в первую мировую войну, погибшему в день революции 30 октября 1918 г. в перестрелке с революционными солдатами, попытавшимися захватить его будапештский особняк.

Отошло в тень и едва ли не наиболее славное событие всей 1000-летней венгерской истории, оставившее громадный след в национальной культуре – речь идет о революции 1848-1849 гг., с которой было связано не только решение задач национальной эмансипации в условиях австрийского правления, но и утверждение в политической практике традиций венгерского либерализма. Консервативной команде В. Орбана чужда распространенная в среде венгерских либералов трактовка 1848 г. как торжества либеральных политических концепций, поставленных на службу национальному идеалу. Если и происходит апелляция к традиции антигабсбургской революции 1848-1849 гг., то это великое событие венгерской истории трактуется исключительно как национально-освободительное движение, при этом явно остаются в тени ее завоевания, связанные с обеспечением демократических свобод, политического равноправия, созданием правовых основ современной венгерской государственности и формированием условий для возникновения в Венгрии гражданского общества[9].  

Вернемся же снова к всемирно известному венгерскому марксисту. Возлагая на представителей венгерской либеральной и особенно леволиберальной и левой традиции (вопреки фактам) всю полноту ответственности за унизительный для нации Трианонский договор 1920 г., разрушение Венгрии в ее тысячелетних исторических границах, Виктор Орбан открыто позиционирует себя духовным наследником этих традиций Великой Венгрии. Однако при этом не до конца может быть понимает, что для интеллектуалов иного дискурса во всем мире фигура Лукача в большей мере знак вклада венгров в мировую культуру, нежели спорные для всех соседей Венгрии дотрианонские границы страны. И дело не слишком сильно меняется от того, что, будучи ярко выраженным космополитом, философ иной раз – что правда, то правда – проявлял недостаточную чувствительность к некоторым выдающимся ценностям венгерской культуры, давал спорные оценки и т. д.

Что же касается планов сооружения (благодаря давлению общественного мнения, к счастью, несостоявшегося) на этом месте памятника Балинту Хоману (человеку за пределами Венгрии известному разве что самому узкому кругу специалистов по венгерской истории), то это тоже знак. Знак ограниченности духовных горизонтов современного консервативного евроскептицизма, в том числе в его радикальном венгерско-орбановском варианте. Ибо масштаб этих двух рядом поставленных фигур несопоставим. Как венгерская либеральная и леволиберальная интеллигенция ответит на все эти вызовы – покажет будущее.

 

 

 

[1] См. подробно об этом эпизоде в жизни Лукача: Беседы на Лубянке. Следственное дело Дердя Лукача. Материалы к биографии / Редакторы-составители и авторы комментариев В.Середа и А. Стыкалин при участии Р.Мюллера, А.Дмитриева, Я.Рокитянского. М., 1999 (2-е, исправленное и дополненное издание – 2001; венг. издание – 2002).  

[2] Подробнее см.: Стыкалин А.С. Дьердь Лукач – политик и мыслитель. М., 2001.

[3] См.: Стыкалин А.С. Долгая дорога к Холокосту. О предпосылках антиеврейской политики в Венгрии // Сайт общества «Мемориал» «Уроки истории. XX век” (февраль 2015 г.). Количество евреев в Венгрии в ее границах 1941 г., расширившихся в 1938-1941 гг. вследствие частичного пересмотра итогов Трианонского мирного договора 1920 г. и возвращения ряда территорий, относившихся в межвоенный период к соседним странам (Северной Трансильвании, Южной Словакии, Подкарпатской Руси, Воеводины), составляло 725 тыс. человек из 14 млн. всего населения.

[4] Исторические корни бытового антисемитизма в Венгрии анализирует крупный венгерский политический мыслитель И. Бибо в работе, написанной во второй половине 1940-х годов: Бибо И. Еврейский вопрос в Венгрии после 1944 года. М., 2005.

[5] См.: Стыкалин А.С. К вопросу о роли еврейской буржуазии в модернизации Венгрии и эволюции отношения властей и общественного мнения к еврейскому вопросу (1900 - 1940-е годы) // Человек на Балканах. Власть и общество: опыт взаимодействия (конец XIX - начало XX в.). Отв. ред-р Р.П. Гришина. Спб., "Алетейя", 2009. С.218-232.

[6] См. подробно: Бибо И. Еврейский вопрос в Венгрии после 1944 года. Комментарии. С. 233-236. Из важнейших научных публикаций последних лет в связи с венгерским Холокостом см.: A Holokauszt Magyarországon hetven év múltán. Történelem és emlékezet / Szerk. R.L. Braham és Kovács A. Bp., 2014.

[7] Количество его посетителей превысило к настоящему времени 1 млн человек.

[8] Культу Бетлена немало способствовала и его драматическая, почти мученическая кончина, дающая все возможности представить его как жертву международного коммунизма. Арестованный советскими спецслужбами в апреле 1945 г. 70-летний Бетлен, которого воспринимали в Москве как харизматического лидера прозападных сил в послевоеннй Венгрии, умер в октябре 1946 г. в заключении в СССР, в больнице Бутырской тюрьмы.

[9] В категориях национально-освободительного движения трактуются и события осени 1956 года. Эта тема заслуживает отдельного большого разговора. См. статью крупного современного венгерского историка Яноша Райнера: Райнер М. Янош. Память о 1956 годе в сегодняшней Венгрии // Стыкалин А.С. Венгерский кризис 1956 года в исторической ретроспективе. М., 2016. С. 7-19.

 

1060