Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Степанова А.В., Степанов Ю.Г. Что отразилось в зеркале?

Степанова А.В., Степанов Ю.Г. Что отразилось в зеркале? Рец.: Сафронова Ю. Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2014. 376 с. (Серия HISTORIA ROSSIKA) // Историческая Экспертиза. № 1. 2016. С. 161-166.

Работа Ю. Сафроновой, помимо прочих несомненных достоинств, привлекает внимание сложностью поставленной исследовательской задачи: увидеть российское общество, отраженное «в зеркале русского террора». Понять феномен общества в России, как считает Ю. Сафронова, можно лишь в «зеркале кризиса, заставляющего отдельных людей проблематизировать само его существование, возможности, а также свой статус в нем» (Сафронова 2014: 19). Иными словами, народовольческий террор способствует предметному анализу русского общества начала 1880­х гг. Лишь под грохот динамитных взрывов и небывалой в истории православной Руси «охоты» на «царя­батюшку» русское общество пробудилось и проявило себя. Такова сознательная методологическая установка автора монографии. Отметим, что вне зависимости от того, насколько Ю. Сафроновой удалось доказать свой исходный тезис (об этом речь далее), ее книга — интересное, оригинальное и многогранное исследование. [1]

Труд Ю. Сафроновой — первая в историографии специальная работа о восприятии террора русским обществом. У Н.А. Троицкого эта проблема рассматривается под иным, нежели в рецензируемой монографии, углом зрения (Троицкий 1979). Саратовский историк, как верно подчеркивает исследовательница, и не ставил задачу исчерпывающе изучить отношение российского социума к террору «Народной воли».

Как и любому «первопроходцу», Ю. Сафроновой пришлось искать свой путь для решения поставленных задач, в частности определить круг источников и способы их интерпретации. Эти важнейшие для реализации исследовательского замысла условия блестяще выполнены автором. В монографии представлен обширный корпус источников: от высочайших манифестов и законодательных актов до «сведений», «сообщений», слухов, толков, предложений, извлеченных из мемуаров, писем, разного рода проектов, прошений и пр. При анализе этого огромного свода данных Ю. Сафронова успешно сочетает методы на стыке истории, политологии, социологии, статистики и отчасти демографии.

Основной текст «Русского общества…» поделен на две неравные час­ти. В первой, большей по объему, реконструируются источники «формирования информационного поля проблемы терроризма». Во второй автор, аналитически обобщив полученные данные, стремится дать ответ на главный вопрос: чем было (если оно было) русское общество в 1879–1881 гг.?

Каждый из источников, отражавших реакцию власти, церкви или общественных групп на террористические акты, подвергнут тщательному системному анализу.

Согласимся с петербуржской исследовательницей, что наиболее скупой на информацию и малоубедительной для общества оказалась пропагандистская модель, предложенная властью. Этот факт не вызывает удивления. Сама риторика и конструкция правительственных сообщений и манифестов не претерпела существенных изменений с начала XIX столетия. Как и прежде, взяв «в поддержку» всевышнего, Александр II «со товарищи» сохраняли, за редким исключением, безадресность публичных актов коммуникации, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно. Даже в тех случаях, когда верхи сигнализировали о необходимости поддержки и помощи со стороны «русского народа», язык этих посланий оставался казенным, безличным, риторика — сугубо назидательной, а информация тщательно дозировалась.

И всё же, как убедительно показала Ю. Сафронова, в тональности официозной пропаганды конца 1870­х — начала 1880­х гг. чувствуется вполне объяснимая растерянность. Впервые в истории России власть оказалась в осадном положении. Несмотря на репрессии и чрезвычайщину, верхи не контролировали ни положение в стране, ни информационное пространство. Именно неуверенностью, граничащей с бессилием, на наш взгляд, объясняется обращение самодержца к «благоразумным отцам семейства» с просьбой повлиять на молодое поколение, или заигрывание c либералами полувластелина империи графа М.Т. Лорис­Меликова. «Власть, взывавшая к помощи общества, кажется, не очень ясно представляла себе, чего она добивается», — отмечает Ю. Сафронова (Сафронова 2014: 70).

Красноречивым примером растерянности и нервического состояния власти является и беспрецедентная для российского абсолютизма практика апелляции к западному общественному мнению. Автор монографии обратила внимание на регулярное воспроизведение в правительственных изданиях сообщений ряда западных СМИ, осуждавших террор вообще и особенно покушения на Александра II. Никогда ранее самодержавие не обращалось к Западу за сочувствием и поддержкой (воззвания к покоренным Наполеоном народам Европы в 1813–1814 гг. имели исключительно военно­пропагандистский характер).

Ю. Сафронова подводя итоги информационной политики власти, заключает, что официальные круги проиграли борьбу за общественную поддержку из­за «отсутствия разработанной и скоординированной пропагандистской политики» (Сафронова 2014: 70). Вывод историка о пропагандистской немощи администрации Александра Освободителя неоспорим. Невозможно добиться расположения общества, не доверяя ему и полагаясь в основном на цензуру, как справедливо отмечает автор. Что же касается главной причины подобной несостоятельности, то здесь, думается, дело не только в организационном бессилии имперской администрации.

Последняя четверть XIX в. — время структурных общественно­политических сдвигов и стремительного распространения новых идей в естествознании, социологии, политике. Западные идеи и ценности, пусть наскоро усвоенные и плохо понятые, формировали мировоззрение русского образованного класса, заодно подтачивая и самодержавную бюрократию. Пропагандистский арсенал власти обветшал, в нём просто не было интеллектуально привлекательных для публики идей, а противопоставление потоку модернистских учений архаичной уваровской триады было бессмысленно и практически бесполезно. Заведомо несостоятельными были и все попытки верхов обеспечить информационную блокаду «крамолы» средствами цензуры.

Примитивными оставались формы непосредственной вертикальной коммуникации власти с представителями общества Доказательство тому — отдельная глава рецензируемой монографии (Сафронова 2014: 209–225). После каждого покушения в ответ на поток адресов, поднесений, записок и проектов о борьбе с террором власть ограничивалась скупым выражением благодарности верноподданным гражданам. С другой стороны, и многие предложения от общества по искоренению террора не отличались содержательностью и разнообразием. Большинство таких «проектов» сводилось в лучшем случае к завету литературного героя Г. Успенского будочника Мымрецова: «Тащить и не пущать». Вынашивались в недрах русского общества и сценарии искоренения крамолы, в сравнении с которыми «Священная дружина» не более чем конфуз. Так, иные «политические активисты», не останавливаясь на полумерах, настаивали, что заподозренных в сочувствии к крамоле необходимо «ловить и вешать» на месте, без суда и следствия. Правительство, даже если предприняло бы глубокий анализ таких «общественных инициатив», вряд ли решилось бы на их воплощение в жизнь.

Ю. Сафронова обстоятельно доказала, что российская пропагандистская машина работала на холостом ходу, уступая в мобильности и правым, и «умеренным», и левым. Вдобавок к тому, как превосходно показано в монографии, каждый теракт, поднимая «седьмой вал» слухов и толков, захлестывал Россию от центра к периферии и камня на камне не оставлял от официальной трактовки происшествия. В повседневной жизни русский обыватель и поныне предпочитает верить не сообщениям властей, а «г­ну имярек», получившему «самую достоверную информацию», разумеется, «из первых рук». К слову, раздел монографии Ю. Сафроновой о роли слухов в «формировании информационного поля» один из самых интересных и познавательных. Ни в отечественной, ни в зарубежной историографии по исследуемому периоду нет работ, в которых была бы столь впечатляюще воссоздана картина самой настоящей паники, охватившей все слои русского общества после цареубийства 1 марта. Очень любопытна и подмеченная автором «бессословность» эпидемии слухов и толков, проникавших и в крестьянский мир, и в дворницкую, и в салон генеральши А.В. Богданович, и в рабочий кабинет обер­прокурора Святейшего синода.

Итак, реальную борьбу за монополию своей интерпретации русского террора в 1879–1881 гг. вели неправительственные агенты политического действия.

Православная церковь в борьбе за внимание публики имела явное преимущество перед конкурентами. Идеологические установки Синода проповедовали перед многомиллионной паствой приходские священники по всем городам и весям необъятной державы. Как правило, внушительно тиражировались и подготовленные церковными публицистами издания «на заданную тему». Священное Писание было поистине бездонным источником для создания тех или иных образов. Как следует из текста монографии, главное внимание духовные пастыри уделяли фигуре монарха, «мученику», и жертве. Смерть Александра II на Екатерининском канале уподоблялась искупительной жертве Христа на Голгофе, а вина за гибель царя­освободителя возлагалась на весь русский народ, подобно тому как распятие Вероучителя считалось смертным грехом всего рода иудейского.

Образ же террористов рисовался официальной церковью двояко. В наиболее непримиримой и фантастической трактовке они «зверински мысляще» и «зверински живяху» тайные агенты «беззаконного синедриона». В более умеренной и рациональной церковно­пропагандистской модели народники — «заблудшие чада», дети своих «отпавших» от истиной веры отцов.

Ю. Сафронова полагает, что предложенное церковью объяснение терроризма имело большое влияние «на информационное поле» (Сафронова 2014: 93). Да, общий, так сказать, «удельный вес» церковной пропаганды в потоке информации о терроре был действительно велик. Однако в чём именно сказывалось влияние церковной интерпретации событий 1879–1881 гг. на русское общество — исследовательница не уточнила. Более того, чуть ранее она констатировала, что для церкви «вопросы о том, кто такие террористы и какова роль общества в этих событиях, отходили на второй план» (Сафронова 2014: 91). Получается, что второстепенными церковь считала проблемы генезиса терроризма и поиски его корней в обществе. С другой стороны, насколько авторитетным и убедительным было церковное морализаторство для политически активной части этого самого общества, учитывая равнодушие или даже подчеркнутую враждебность значительной части образованного класса к вопросам церкви и веры?

По нашему мнению, из текста исследования Ю. Сафроновой видно, что наиболее методично, упорно и последовательно сражение за благосклонность общества вели публицисты. Именно в материалах легальной и нелегальной печати очевидны попытки создать объективную и доступную для понимания большинства картину происходящего. Общим для консерваторов, либералов и народников было стремление создать собственную культурно­политическую модель с конкретным объяснением причин и последствий террора. Интерпретация же террора оказывалась только средством, чтобы предложить русскому обществу некие «идеальные» образы политического и гражданского бытия империи. В сущности, численно небольшие, но политически мобильные группы охранителей, умеренных и радикалов себя и только себя считали подлинными представителями общества.

Печать казалась самым действенным и быстрым способом утвердить в обществе разработанные основными политическими течениями культурно­политические идеалы. С этим и связано крайнее ожесточение, с которым велась полемика в русской публицистике конца 1870 — начала 1880­х гг. (Сафронова 2014: 158). Воздействие на общественное сознание было тем более необходимо, что, как отмечает Ю. Сафронова, продолжал «углубляться разрыв в понимании того, что есть “общество”, у представителей административного аппарата и у журналистов, в это время претендовавших на роль руководителей общества и производителей смыслов» (Сафронова 2014: 13).

В нелегальной литературе опровержение церковной пропаганды было не главным. Основной огонь критики народовольцы сосредоточивали на оппонентах — публицистах светского направления.

Либеральные издания по соображениям цензуры выпады против официоза себе позволить не могли, но противников справа зачастую представляли в самом неприглядном, карикатурном виде, легко переходя на личности, пренебрегая принятыми в обществе нормами этики. Так, например, Ф.М. Достоевского публицисты «Слова» и «Русского богатства» «непринужденно сравнивают с раритетом из кунсткамеры, с монстром, помещенным в банку, вокруг которой толпятся праздные зеваки». Великий писатель, уверен критик «явление совершенно той же категории, к которой относится <…> двуголовый теленок» (Волгин 1991: 303–304).

К сожалению, именно «производители смыслов» либеральной ориентации в наибольшей степени стремились опорочить, унизить, морально уничтожить неугодного оппонента, вывести его за пределы культурного поля, видимо, считая это своим «гражданским долгом». В целом же русская пресса последней четверти XIX в. действительно отражала интересы и чувства той или иной сравнительно небольшой категории читателей. Как говорилось, террор народников использовался публицистами как предлог для битвы за симпатии публики. Беда только, что в пылу сражения истинные потребности общества порой отходили на второй план перед политической ангажированностью субъектов политического действия.

Думается, что анализ ключевых проблем, представленных в монографии Сафроновой, приводит к однозначному выводу: национальные информационные источники периода народовольческого террора не дают возможности понять, чем же было русское общество. Образно говоря, «в зеркале русского террора» отразились лишь смутные штрихи, контуры, очертания фигур и предметов. Ясного и объемного отражения мы не видим. Вероятно, это не случайно. Что могло отразиться в этом воображаемом зеркале, если само общество той эпохи было взбудоражено и находилось в состоянии, близком к психическому срыву?

К сходному выводу приходит в итоге и автор монографии, констатируя, что «обращаясь ко всему обществу, власть разговаривала с фантомом, которому она сама всячески препятствовала обрести плоть» (Сафронова 2014: 333–334). Добавим только, что этот фантом привиделся не только власти, но и другим «созидателям» информационного поля. А привидение, как известно, в зеркале не отражается.

Монография Ю. Сафроновой — серьезное, выполненное на высоком профессиональном уровне исследование. Отметим и стилистическую выверенность текста книги, достоинство, увы, не так часто встречающееся в современной исследовательской литературе. Можно не соглашаться с выводами автора, но книга, несомненно, вызывает читательский интерес и будет востребована профессиональным сообществом.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Волгин 1991 — Волгин И.Л. Последний год Достоевского: Исторические записки. М., 1991.

Сафронова 2014 — Сафронова Ю. Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы. М., 2014.

Троицкий 1979 — Троицкий Н.А. Царизм под судом прогрессивной общественности. М., 1979.

REFERENCES

Volgin I.L. Poslednyi god Dostoevskogo: Istoricheskie zapiski. Moscow, 1991.

Safronova Y. Russkoe obchestvo v zerkale russkogo terrora. 1879‑1881 gody. Мoscow, 2014.

Troitskyi N.A. Tsarizm pod sudom progressivnoyi obshestvennosti. Мoscow, 1979.

 

 

 

[1]© А.В. Степанова, Ю.Г. Степанов, 2016

 

114