Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Солонарь В.А. Рец.: Sheila Fitzpatrick, On Stalin’s Team: The Years of Living Dangerously in Soviet Politics (Princeton: Princeton University Press, 2015) xi, 384 pp.

Солонарь В.А. Рец.: Fitzpatrick Sh. On Stalin’s Team: The Years of Living Dangerously in Soviet Politics. Princeton: Princeton University Press, 2015. xi, 384 pp. // Историческая Экспертиза. № 3. 2016. С. 234-244.

 

Шила Фитцпатрик — быть может, самый знаменитый и заслуженный историк сталинского Советского Союза, пишущий на английском языке. Родившаяся в 1941 г. в семье австралийского левого активиста и радикального историка, она выросла, по ее собственным словам, в «некотором смысле в просоветской» атмосфере. В 50-х и 60-х гг. Фитцпатрик училась в университете Мельбурна, а затем в английском Оксфорде, где изучала русскую историю и язык[1]. Поскольку в то время русская история была для Запада «терра инкогнита», Шиле пришлось самой находить тему для докторской диссертации и оттачивать свои исследовательские навыки методом проб и ошибок. Она окончательно сложилась как историк во время ее стажировки в Советском Союзе в 60-х гг., где ей посчастливилось почерпнуть бесценные сведения о советской истории межвоенного периода у некоторых представителей тогдашней московской либеральной интеллигенции, включая потомков отдельных коммунистических лидеров. Ее первая книга, посвященная деятельности Народного комиссариата просвещения при А.В. Луначарском, стала настоящим методологическим прорывом для своего времени, поскольку впервые показала раннее советское общество не как полностью подавленное партией-государством, но как полное сил и творческой энергии, которая «била ключом» (were bubbling-up) (Fitzpatrick 1970).

Книга принесла Фитцпатрик известность в англоязычном академическом мире, и в 1972 она получила престижную должность в Университете Чикаго. В начале ее карьеры Фитцпатрик воспринимали как лидера ревизионистского историографического течения, подчеркивавшего значение автономных акторов (агентов, как говорят на английском — agencies) в советской истории, а не только всемогущего, как утверждала господствующая до того времени «тоталитарная» школа социологии и политологии, государства-партии. Понятно, что такой ревизионистский подход открывал захватывающие перспективы для исследований самых разнообразных сторон советской общественной жизни, о которых до этого на Западе практически ничего не было известно. Однако он же был чреват и опасностью игнорирования сталинского контроля и наивной, некритической интерпретации советских официальных источников, особенно предназначенных для широкой публики (а к архивным источникам доступа в тот период практически не было), которые были переполнены прямой ложью и грубыми манипуляциями. Интуиция Фитцпатрик уберегла ее от ошибок, допущенных другими ревизионистами. Ее сосредоточенность на социальной истории в начале 20-х, а потом и 30-х гг. позволила избежать необходимости опираться на ограниченный и ненадежный круг источников, а потрясающая работоспособность, исключительный писательский дар и неиссякаемая любознательность привели к написанию целого ряда прекрасных книг по истории культурной революции в СССР, по социальной истории советской деревни в период после коллективизации, по истории советской городской жизни и массовой культуры в 30-х гг.[2] Неизменной особенностью стиля исследовательницы является ее проницательность при чтении и тонкая интерпретация первоисточников, которые она рассматривает в широком историческом и культурном контексте, постоянно демонстрируя способность уловить их полисемантичность и вовлеченность в социальный диалог на многих уровнях. В то же время Фитцпатрик проявляет скептицизм к различного рода новомодным литературным теориям, диктующим, по ее мнению (с которым я согласен), произвольно жесткие правила чтения источников, иногда преднамеренно игнорируя вопрос о том, до какой степени то или иное высказывание советского человека в контролируемом властью формате отражало его личную позицию.

До недавнего времени Фитцпатрик избегала собственно политической истории, за единственным исключением — брошюры «Русская революция», первое издание которой вышло в 1982 и которая с тех пор два раза подвергалась переработке (Fitzpatrick 1982). Эта маленькая книга (чуть более 200 страниц малого формата) оказалась настолько популярной в англоязычных колледжах, где преподается советская история, что с тех пор не прекращалось eе издание новыми тиражами. Первое, что бросается в глаза при чтении — оригинальное понимание самого феномена революции, который она описывает как процесс, начавшийся захватом власти большевиками и продолжавшийся до окончания сталинских чисток. Такое понимание приобретает смысл лишь если принять во внимание, что носителем революции Фитцпатрик считает большевистскую партию в целом. По ее мнению, эта партия была поражена своего рода революционной горячкой, которой она и заразила все российское общество. Болезнь-революция прошла несколько этапов: за Октябрьским переворотом и Гражданской войной последовал НЭП, своего рода ремиссия, а затем новый революционный кризис — сталинский великий перелом начала тридцатых. Только когда старая партия погибла в огне великой чистки 1936–1938 гг., советское общество стабилизировалось, организм излечился от революционной лихорадки.

Интерпретация Фитцпатрик поражает смелостью и оригинальностью. Она также оказалась весьма продуктивной, увязав единой нитью приход большевиков к власти и «великий перелом» начала 30-х, который в подходах других ведущих ревизионистов, например Стивена Коэна, был, скорее, сталинской прихотью, чем следствием большевистской идеологии и этоса. Книга перенесла внимание с действий отдельных лидеров и их решений на динамику социальной группы — большевистской партии — в целом. В этой книге акцент автора на социальной истории достиг своего логического завершения: социальная история как бы подменила собой историю политическую, упразднив последнюю.

Возможно, знаменуя собой высшее достижение Фитцпатрик как концептуализатора советской истории, эта книга тем не менее ясно указывает и на ограниченность социальной истории в отрыве от истории политической. В особенности это проявилось в авторской трактовке великих чисток как некоего стихийного пожара, пожравшего и большевистскую партию и носимый ею вирус. Фитцпатрик сравнивает это чудовищное явление с якобинским террором в 1793–1794 гг. во Франции и последовавшим за ним термидорианским переворотом, добившим остатки якобинцев; оба эти явления Фитцпатрик считает взаимосвязанными, частью одного и того же пожара, в котором погибли якобинцы как носители революционной лихорадки. Хотя и весьма суггестивное, такое сравнение мистифицирует сталинскую великую чистку, которая никак не была ни «стихийной», неконтролируемой катастрофой, ни событием, уничтожившим коммунистическую партию в том же смысле, в каком термидорианский переворот положил конец якобинцам как политической группе. В конечном счете такая трактовка (быть может, следовало бы сказать, «намек на трактовку») не объясняет, а скорее затрудняет понимание этой трагедии.

Вполне возможно, что такой взгляд на происхождение и сущность великой чистки отражал мнение ревизионистских историков, которые в конце 70 — начале 80-х гг. попытались перенести методологию, акцентировавшую полицентричный характер советский системы в 1920-х гг., на объяснение великой чистки 1936–1938 гг. Наиболее последовательно этот взгляд был изложен в книге Арча Гетти, которая была написана на основе докторской диссертации, защищенной им в 1979 г. в Бостон-колледже (Getty 1985). Книга Гетти произвела в свое время огромное впечатление и оставалась весьма популярной, пока открытие советских архивов в 90-х гг. не доказало ее полной несостоятельности. Гетти сам впоследствии отказался от своей первоначальной интерпретации, однако даже в пересмотренном виде его взгляды не выдерживают критики (Хлевнюк 2015: 218).

После «Русской революции» Фитцпатрик вернулась к социальной истории, неизменно сторонясь политической. В 2012 г. она возвратилась в Австралию и с тех пор занимает должность профессора в Университете Сиднея, продолжая активно публиковать книги, статьи и сборники. Последняя книга Фитцпатрик «О команде Сталина» — знаковая в ее исследовательской деятельности, потому что впервые после «Русской революции» она возвращается к проблеме великой чистки — центральному, наиболее трагическому событию сталинской эпохи, и потому что здесь впервые она выступает как политический историк.

Сказав это, я должен немедленно оговориться, потому что, обращаясь к политической тематике, Фитцпатрик всё же в значительной степени остается историком социальным, и отсюда ее интерес не только к Сталину и его политике, но именно к его команде, к группе единомышленников, на которых он опирался, которыми манипулировал, которых терроризировал, и от которых в то же время по крайней мере отчасти зависел. В этом смысле Фитцпатрик остается верной тому базовому для нее подходу, который ставил в центр внимания не личность, а группу, не идеологию в «чистом» виде, а именно то, как эта идеология ощущалась, переживалась и воплощалась в действия группы. Тем не менее, в отличие от «Русской революции», революцию в новой книге делает не вся партия, а только ее верхушка — «команда Сталина» — и это одно свидетельствует о существенном сдвиге в авторском понимании того, как делалась история при Сталине.

Книга эта не вполне академическая. Сразу бросается в глаза отсутствие детальных сносок, которые представлены скорее как расширенная библиография к отдельным главам. Однако в смысле академической строгости выводов, которые базируются на годах исследовательской работы, — это вполне «научная» (беру это слово в кавычки, потому что не люблю его из-за его претенциозности) монография. Первоисточниками выступают как архивные — опубликованные и неопубликованные — документы, так и воспоминания членов команды — В. М. Молотова, Л. М. Кагановича, Н. С. Хрущева и А. И. Микояна — их детей и других членов их семей. Последняя группа источников используется, однако, для реконструкции не столько политических событий (например роли того или иного члена команды в репрессиях), а для восстановления социальной жизни команды, ее общего климата.

Каково же происхождение сталинской команды и кто в нее входил? Как показывает Фитцпатрик, Сталин стал создавать ее в последние годы жизни Ленина, когда он уже был генсеком, но далеко еще не полновластным хозяином партии. Сталин не выдумал тут ничего нового, а просто следовал «заветам Ильича», который, запретив на Х съезде партии фракции, немедленно принялся укреплять свою и с ее помощью управлял партией и страной. Сталинская команда и была первоначально его фракцией. Он создал ее из своих друзей-«кавказцев» и военных, с которыми сошелся на Южном фронте во время Гражданской войны. «Кавказцами» сталинские соратники назывались не потому, что они были таковыми по своему этническому происхождению, а потому что участвовали в революционном движении в Закавказье, даже если были этническими русскими, как, например, Сергей Киров. Итак, костяк фракции помимо Кирова составили Серго Орджоникидзе, Климент Ворошилов, Анастас Микоян. По разным причинам к ним примкнули и другие коммунисты, которых выделяло из членов других фракций несколько качеств: среди них было больше тех, кто провел годы революционного подполья в России, а не в эмиграции. Это были русские: дворянин Валериан Куйбышев, мещанин Вячеслав Молотов, крестьянин Михаил Калинин, еврейский ремесленник Лазарь Каганович, грузинский крестьянин Лаврентий Берия, латвийский рабочий Ян Рудзутак. Состав группы менялся, некоторые ее члены выбывали, другие вовлекались (например А. А. Жданов и Г. М. Маленков). Границы команды только частично совпадали с формальным членством в Политбюро ЦК, которое всегда включало лиц, не обладавших статусом особо доверенных Сталина. Только некоторые провели в непосредственной близости от Сталина десятилетия, пережили его, управляли страной в период перехода к послесталинской эпохе и инициировали десталинизацию. С уходом в вынужденную отставку Хрущева (включенного в состав команды в середине 1930-х гг.) и Микояна последние члены команды покинули советский политический Олимп.

Итак, команда была, она демонстрировала удивительную для сталинской эпохи стабильность и играла существенную роль в политике страны, несводимую к роли простых подпевал Сталина, утверждает Фитцпатрик. Подозреваю, что многие серьезные историки не согласятся с этим утверждением, противопоставив ему тезис о всевластии Сталина и о его окружении как беспрекословных исполнителях его воли и капризов. Не знаю, кто в этом споре будет прав и, честно говоря, ответ на него, каким бы он ни был, не представляется действительно важным. Гораздо интересней проследить, к каким выводам, новым наблюдениям привели Фитцпатрик ее попытки прочитать историю сталинской эпохи, поставив в центр внимания команду вождя. И вот тут нас ожидает целый ряд блестящих идей и настоящих открытий.

Но вернемся к периоду формирования команды, т. е. к началу 20-х. Что привело ее членов к Сталину? Не только оппортунизм и ставка на наиболее вероятного лидера, но и страх перед фракционной борьбой в стране, едва примирившейся с новой властью и находящейся во враждебном «капиталистическом» окружении. Страх был реальным и во многом обоснованным. Члены команды считали или убедили себя, что Сталин благодаря своим политическим и организационным данным был наиболее способен сохранить единство партии, укрепить режим, придать ему целеустремленность и динамизм. Во многом благодаря поддержке команды, говорит Фитпатрик, Сталину удалось победить в борьбе с Троцким, а затем и «объединенной левой оппозицией» и с «правыми». Эта же команда помогла ему сохранить — при помощи невероятно жестоких мер — контроль над страной в период «великого перелома», поставившего СССР на грань новой гражданской войны.

Какова же была роль членов команды, что именно они делали? Историк показывает, что они выполняли роль «кураторов», по поручению Политбюро — фактически Сталина — управлявших целыми отраслями экономики, администрацией, регионами, армией, образованием и культурой. Eще до снятия «правого» Алексея Рыкова с поста председателя СНК в 1930 г. (напомним, при Ленине это был главный пост в стране), сталинцы курировали всё, что им поручал Сталин от имени партии. Члены команды хотя и имели некоторую специализацию, например Ворошилов — армия, Микоян — торговля, в принципе были готовы к переброске с одного «участка» на другой для «устранения недостатков» и обеспечения политического контроля. В своем большинстве они были людьми энергичными, работоспособными, хотя и не очень образованными, но, как говорится, способными учиться на ходу. При любых обстоятельствах Сталин, однако, оставлял контроль над госбезопасностью за собой, и это давало ему возможность контролировать не только страну и партию, но и команду.

Одним из наиболее интересных аспектов этой книги является трактовка роли команды в большой чистке. Причины чистки Фитцпатрик отказывается обсуждать подробно, ограничившись указанием на высказанные современниками и историками суждения по этому вопросу (стремление Сталина и его сторонников истребить подозреваемых в принадлежности к «пятой колонне» накануне приближавшейся, по общему мнению, войны, шпиономания, желание избавиться от «антисоциальных элементов», которые упрямо отказывались исчезать, несмотря на «построение социализма в основном» и т. п.). Историк просто замечает, что «мы никогда не получим окончательного ответа на вопрос о том, каковы были цели Великих чисток», и здесь мы явственно слышим отзвук ее прежнего сравнения этого события с некоей стихийной, неконтролируемой силой, которое мы уже зафиксировали при обсуждении «Русской революции». Однако буквально в следующем предложении Фитцпатрик продолжает: «Единственное, что мы можем с некоторой уверенностью утверждать, состоит в том, что в той степени, в какой чистки имели какой-либо политический смысл, этот смысл был тот, который придал им Сталин. Команда проследовала за ним» (р. 115). Несмотря на осторожность формулировок, Фитцпатрик здесь как бы нехотя соглашается с тем, что сторонники концепции тоталитаризма говорили с самого начала, а именно: Сталин был инициатором и проводником чисток. Ревизионисты были неправы.

«Команда проследовала» за Сталиным в том смысле, что не всем чистка была по душе, некоторые колебались и даже выражали сомнение, но в конце концов все сочли за лучшее согласиться. Оно и понятно: поскольку некоторые члены команды сами сгинули во время чисток — например Ян Рудзутак и Станислав Косиор — немного нужно было ума, чтобы понять, насколько опасно было сопротивляться Сталину в данных обстоятельствах (в другие периоды обсуждения в команде было несколько более свободными). И всё же страх был не единственным мотивом. В конце концов, все члены команды разделяли убеждение Сталина, что только бескомпромиссная борьба с «врагами» спасет непопулярный режим от краха, и по меньшей мере некоторые, как, например, Лазарь Каганович, считали, что колеблющиеся – а кто не колебался, даже на самом верху, и хотя бы только в душе? – тоже представляли собой реальную угрозу, и вполне разумно было избавиться от них. И всё же Сталину приходилось прилагать усилия, чтобы убедить команду поддержать его решения о жестоких расправах, особенно когда это касалось видных представителей правящей верхушки. Его методом, говорит Фицпатрик, было «дозирование», т. е. постепенная медленная подготовка команды к предстоящей расправе с еще недавним коллегой, а ныне «разоблаченным врагом»: вначале посеять сомнения, сообщив о поступившем сообщении из ГПУ/ОГПУ/НКВД о шпионских связях обреченного, но вопрос не обсуждать, потом спровоцировать предложение от какого-нибудь особенно «твердого» члена команды о необходимости исключения из партии и ареста «врага», потом направить для ознакомления новые данные, поступившие из того же источника, и наконец подвести дело к тому, что члены команды сами потребуют прекратить этот триллер, удалив успевшую всем поднадоесть жертву, чтобы поскорее о ней забыть. Всё это было возможно, конечно, именно потому, что Сталин единолично курировал «органы», которые неизменно оставались его личным доменом.

Понятно, что в таких случаях — когда дело касалось высоких партийных начальников, компрометирующая информация, поступавшая из органов, была именно такого свойства, которую Сталин приказывал им добыть. На вопрос, зачем ему это было нужно, Фитцпатрик дает тот же ответ, который с самого начала предлагали и наблюдатели, и многие историки, не склонные к ревизионистским изыскам: паранойя. Это, конечно, то самое объяснение, от которого Фитцпатрик старалась уйти на протяжении большей части своей исследовательской деятельности, при котором центральным действующим лицом является не социальная группа, а именно личность, обладающая колоссальной властью. Советскую историю оказалось всё же невозможно объяснить без пристального внимания к одному человеку, одновременно завораживающему и ужасающему, как взгляд удава. Политическая история торжествует над скептиками, уже столько раз объявлявшей ее устаревшей.

Но вернемся к фитцпатриковскому пониманию личности Сталина. Она описывает его не только как параноика и манипулятора, но, как я уже сказал, признает за ним политические и организационные таланты, я также считает его убежденным коммунистом-большевиком. С точки зрения Сталина, репрессии были необходимы для торжества большевистского проекта, и он действительно верил в разрушительную деятельность врагов на всех уровнях. Даже членов своих двух семей (по линии двух жен) он отправил в тюрьмы, лагеря и на расстрелы, потому что считал, что они завязали опасные связи и тем самым стали вредны для дела партии. Нет оснований считать, что такая необходимость доставляла ему удовольствие, но кодекс революционной чести, как он его понимал, определенно требовал от него ставить «общественное» благо выше личного. Аналогичным образом он ожидал от всех членов команды, что и они не будут заступаться за своих друзей и близких, если последние станут угрозой для «общего дела». Их аресты, заключения и расстрелы не обязательно были еще одним методом Сталина манипулировать своими соратниками; они могли отражать его ожидания, что и другие члены команды, так же как и он, должны были безукоризненно следовать этому кодексу, безропотно снося личные трагедии во имя общих великих целей.

Тут, конечно, может возникнуть вопрос: а какое всё это имеет значение? Если Сталин был организатором и проводником чисток, а другие члены команды следовали за ним, так ли нужно нам знать, что они при этом чувствовали и как в таких условиях могла функционировать команда? Как показывает Фитцпатрик, понимание того, что командный дух в ближайшем окружении Сталина сохранился даже после чисток, важно по целому ряду причин. Во-первых, только с учетом этого обстоятельства мы можем объяснить слаженную работу членов команды во время Второй мировой войны, которая серьезно способствовала успешной мобилизации ресурсов для военных нужд и победе над врагом. Оно также помогает понять, почему и каким образом члены команды сумели предотвратить новую чистку, которую Сталин затевал в последние месяцы своей жизни. Как предполагает Фитцпатрик, члены команды поняли, что хотя первыми жертвами намечавшегося кровопускания должны были стать Молотов и Микоян, было вполне вероятно, что за ними вскоре последуют и остальные. Представив общий фронт защиты членов команды, они заставляли Сталина изыскивать новые методы для того, чтобы этот фронт разорвать и подготовить их к новой волне внутригрупповой резни. Оттянув время, команда дождалась смерти вождя, которого некоторые из них к тому времени ненавидели, а другие всё еще чтили, но все боялись. Это спасло партию и страну от новой волны расправ.

Наконец, и это одна из самых интересных частей книги, Фитцпатрик обращает наше внимание на успешность и относительную безболезненность перехода к послесталинской эпохе. Это как раз тот момент, когда впору воскликнуть: как же так, ведь мы всегда это знали, но никогда не воспринимали этот факт как нечто, требующее объяснения! Между тем хорошо известно, что смерть диктатора в странах с чрезвычайно централизованной и репрессивной системой управления часто приводит к нестабильности и конфликтам, особенно если, как это было со Сталиным, диктатор не оставил явного наследника. То, что этого удалось избежать — за исключением расправы над Берией и его подчиненными, события столь же отвратительного, сколь и трагического, но всё же едва ли вызывающего сожаление в сравнении с возможными альтернативами — несомненная заслуга команды и свидетельство ее слаженности, сохранения между ее членами минимума взаимного доверия.

Еще более поразительной была способность команды немедленно приступить к важным реформам внутри страны, которые давно назрели, но были абсолютно невозможны при Сталине, который блокировал даже намеки на них. Реформы коснулись политики цен, особенно на сельскохозяйственные товары, инвестиций, сферы культуры, управления и в особенности репрессивной практики, включая постепенную «разгрузку» ГУЛАГа. Все эти меры, утверждает Фитцпатрик, отражали консенсус в команде, даже если были сомнения относительно того, как далеко и как быстро следует идти.

Освобождение и реабилитация политических заключенных неизбежно ставила вопрос о виновных за массовые нарушения закона, и подталкивала к тому, что позже получило название десталинизации. В этом вопросе Фитцпатрик предлагает интерпретацию, расходящуюся с наиболее распространенной хрущевской версией, согласно которой он протолкнул одобрение своего «секретного» доклада на ХХ съезде через Президиум ЦК вопреки сопротивлению твердолобых сталинистов, в первую очередь Кагановича и Ворошилова. Фитцпатрик приводит свидетельства того, что доклад секретаря ЦК Петра Поспелова, который незадолго до этого был уполномочен исследовать архивы на предмет масштаба репрессий, шокировал членов команды, которые знали многое и в разной степени, но далеко не всё. Стенограмма заседания президиума от 9 февраля 1956 г., на котором был одобрен хрущевский «секретный доклад», говорит Фитцпатрик, не подтверждает хрущевской версии, но зато свидетельствует о дискуссиях относительно того, какие именно акценты следует расставить в докладе и какие сталинские преступления обозначить (в этом вопросе Микоян был радикальнее Хрущева, предлагая включить преступления периода коллективизации, которые Хрущев обошел). Таким образом, историк подводит к выводу (воздерживаясь, однако, от его однозначного формулирования), что десталинизация была в гораздо большей степени, чем мы привыкли думать, коллективным предприятием, нежели героическим актом Хрущева (р. 242–245).

Но как же тогда быть с антипартийной группой, т. е. с коалицией твердолобых сталинистов, которые в июне 1957 попытались отстранить Хрущева от власти, поскольку были не согласны с его политикой, в частности с десталинизацией? Это неверная трактовка событий, основанная на версии самого Хрущева, утверждает Фитцпатрик. На самом деле, ситуация была намного сложнее. Хотя некоторые члены команды действительно были недовольны тем, как далеко зашел Хрущев в своей критике Сталина, не это подтолкнуло противников Хрущева к действиям, а его грубость, многочисленные ошибки, вульгарность его речи и оскорбительное поведение на публике — словом, всё укрепляющееся убеждение, что он не мог управлять страной. Однако Хрущев переиграл своих критиков, поменяв тему разговора. Собрав пленум ЦК, на котором преобладали его союзники, Хрущев обрушился на критиков с обвинениями в соучастии в сталинских преступлениях. Он знал, что у него были возможности так поступать, потому что во время чисток он находился в Киеве, а не в Москве, и его подписей не было на большинстве расстрельных листов, которые в то время Сталин давал визировать членам политбюро, находившимся поблизости. Это, конечно, не означало, что Хрущев не был виновен в расправах над другими категориями «врагов», в частности когда в качестве первого секретаря ЦК компартии Украины он возглавлял жестокую кампанию по подавлению украинского националистического восстания на западе республики. В конце концов хрущевская атака на своих противников как на виновных в сталинских преступлениях была не более чем его «блестящим ходом», позволившим ему сместить внимание членов ЦК с его для всех очевидных промахов на проблему ответственности его критиков за преступления сталинской эпохи, которой он цинично манипулировал в своих интересах (р. 248–251).

Устранение антипартийной группы от власти в 1957 г. положило конец сталинской команде как неформальному институту власти. Оно также позволило Хрущеву еще более консолидировать свою власть над партией и страной. Но оно не отменило того бесспорного факта, что Хрущев был грубым и малообразованным человеком, импульсивным руководителем, больше полагавшимся на импровизацию и интуицию, чем на расчет и планирование. Когда в октябре 1964 г. он был освобожден от всех занимаемых постов своими собственными выдвиженцами, они повторили в его адрес те же самые обвинения, которые озвучили члены антипартийной группы в 1957 г.

Надеюсь, мне удалось показать, насколько смела и богата материалами эта удивительная книга выдающегося историка. Я не уверен, что все интерпретации Фицпатрик абсолютно справедливы, но ни минуту не сомневаюсь в том, что книга заслуживает публикации на русском языке, и что читатели найдут ее столь же полезной, сколь убедительной и виртуозно написанной. Внимательное чтение принесет множество других удивительных открытий и осветит иные стимулирующие мысль подходы и оценки, которые я оставил в стороне.

 

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Хлевнюк 2015 — Хлевнюк О. Сталин. Жизнь одного вождя. М.: АСТ, 2015.

Fitzpatrick 1970 — Fitzpatrick Sh. The Commissariat of Enlightenment. Soviet Organization of Education and the Arts under Lunacharsky, 1917–1921. Cambridge University Press, 1970

Fitzpatrick 1979 — Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921–1932. Cambridge University Press, 1979.

Fitzpatrick 1982 — Fitzpatrick Sh. The Russian Revolution. 1st ed. Oxford, U.K.: Oxford University Press, 1982; 2nd revised ed. — 1994; 3rd revised ed. — 2007.

Fitzpatrick 1992 — Fitzpatrick Sh. The Cultural Front. Power and Culture in Revolutionary Russia. Cornell University Press, 1992.

Fitzpatrick 1994 — Fitzpatrick Sh. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. Oxford University Press, 1994.

Fitzpatrick 1997 — Fitzpatrick Sh. Accusatory Practices: Denunciation in Modern European History, 1789–1989. University of Chicago Press, 1997.

Fitzpatrick 1999 — Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. Oxford University Press, 1999.

Fitzpatrick 2005 — Fitzpatrick Sh. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. Princeton University Press, 2005.

Getty 1985 — Getty J. A. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933–1938. New York: Cambridge University Press, 1985.

 

REFERENCES

Fitzpatrick Sh. The Commissariat of Enlightenment. Soviet Organization of Education and the Arts under Lunacharsky, 1917–1921. Cambridge University Press, 1970

Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921–1932. Cambridge University Press, 1979.

Fitzpatrick Sh. The Russian Revolution. 1st ed. Oxford, U.K.: Oxford University Press, 1982; 2nd revised ed. — 1994; 3rd revised ed. — 2007.

Fitzpatrick Sh. The Cultural Front. Power and Culture in Revolutionary Russia. Cornell University Press, 1992.

Fitzpatrick Sh. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. Oxford University Press, 1994.

Fitzpatrick Sh. Accusatory Practices: Denunciation in Modern European History, 1789–1989. University of Chicago Press, 1997.

Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. Oxford University Press, 1999.

Fitzpatrick Sh. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. Princeton University Press, 2005.

Getty J. A. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933–1938. New York: Cambridge University Press, 1985.

Khlevnyuk O. Stalin. Zhizn’ odnogo vozhdya. Moscow: AST, 2015.

 

 

© Солонарь В.А., 2016

[1] Cм. ее интервью журналу Baltic Worlds, издаваемому Центром балтийских и восточноевропейских исследований университета Södertörn в Стокгольме, доступном на http://balticwor lds.com/a-leading-lady-in-soviet-studies/, датированное 30 мая 2016 г.

[2] См. (Fitzpatrick 1979; 1992; 1994; 1997; 1999; 2005), а также несколько сборников статей под ее редакцией.

240